Помоги проекту - поделись книгой:
– Эй, Сгарди, лови!
Арвельд поймал брошенное яблоко.
– Кислые, ну да ничего, после такой бури в самый раз, – заметил Флойбек. – Думал, даже меня наизнанку вывернет, до сих пор дурно. А ты ничего, молодец.
– Гессен-то как?
– А что ему сделается? Он только на вид хилый. Спит, десятый сон видит. А мне вот не спалось, – мореход положил голову на сложенные руки и уставился на утреннее море. Над розовой гладью плыл прозрачный туман. В небе таял бледный серпик месяца. – Буря-то наверняка по Храмовой гряде прошлась. Островок наш цел, как думаешь?
Оба замолчали.
Корабль шел на юго-восток. Прошло четыре дня, как осталось позади Пристанище на краю морей и началось само Светломорье. Все это время они были наверху, беседовали, убивали часы. Арвельд приглядывался то к Нению, то к кораблю, и все раздумывал, куда и зачем они направляются. Очевидно, обучение их подошло к концу, но что будет дальше – никто не говорил.
За эти дни Сгарди заметно похудел и осунулся: он плохо спал. Странные сны, подобные тому, какой он видел на Храмовой гряде, приходили каждую ночь. Сгарди видел их ясно, пугающе отчетливо, а, проснувшись, мигом забывал. Память не оставляла ни малейшей зацепки, словно во сне он шел по невидимой нити, которая рвалась с его пробуждением. И все сильнее ощущал в себе перемены.
Исчезло состояние безмятежности, обычное в монастыре. Потом начали появляться в голове какие-то мысли, чужие, что ли… Бывало, думаешь о чем-то своем, как вдруг вольется в этот поток посторонний голос, произнесет несколько слов, понятных, но будто не связанных друг с другом, и смолкнет. Жизнь на Храмовой гряде начала забываться, точно подергивалась туманцем, который постепенно сгущался. И вот уже годы обучения, старые наставники виделись как в дымке, отрывками. Чтобы удержать их в памяти, Сгарди взял за правило каждый вечер вспоминать какой-нибудь день из прошлой жизни в самых мелочах. Но и это давалось все трудней. Зато невесть откуда начали приходить картины с чужих берегов, как если бы Арвельд смотрел чужими глазами. Мало-помалу картины складывались, соединялись одна с другой, точно кусочки смальты, и Сгарди стал понимать, что творится в Светломорье…
Всю работу на «Востоке» делали человека три-четыре, смуглых до черноты, тощих, гибких и безмолвных. Даже между собой объяснялись они знаками, будто немые.
– Флойбек, глянь-ка!
Мореход встрепенулся.
– Чего?
– Вон там, видишь? Да левее, не туда смотришь!
Из воды торчала колонна с обломанными краями, а на ней сидел каменный коршун с серебряным клювом. В опаловых глазах мерцал восход, драгоценные белые зрачки смотрели хищно и жутко.
Вскоре оказалось, что коршун – диковина не единственная. Слева от него вздымался тонкий золоченый шпиль. Его игла прошла так близко от борта, что Арвельд поежился. И тут же взгляд уперся в торчащую из волн руку. Пальцы складывались в неизвестный знак, а на безымянном пальце мерцал перстень с лиловым камнем. Сгарди из чистого любопытства попытался повторить знак, но, странное дело – он казался простым, а пальцам не хватало гибкости. Флойбек шлепнул его по руке.
– Не надо, – сказал он. – Не знаешь, что
Среди команды «Востока» диковинки не прошли незамеченными. Темнокожие молчуны заметались по палубе, стали перекрикиваться гортанными голосами, очень похожими на орлиный клекот, на сильно искаженном восточном наречии.
– А вон назад посмотри, – сказал Флойбек.
Сгарди обернулся. По правому борту мерцала верхушка фиала из розового камня, оплетенная серебряным вьюном. На вершине ветви сплетались в тонкую фигурку, тянувшую длинные руки к солнцу. Фигурка походила на женщину, но имела три ноги. У Арвельда помутилось в глазах. Что-то такое он уже видел… Когда-то давно, в прошлой жизни. Так же поднимались из моря шпили и башни, выступали из тумана чужие мысли и воспоминания…
– Арвельд, очнись! – Флойбек тряхнул его за плечо. – Заснул?
– Я… Нет… почудилось. – Сгарди с силой тер лоб.
– Почудилось…Края здесь такие – оттого и чудится, – Флойбек догрызал яблоко. Он ничему особенно не удивлялся, потому что вырос в этих краях. – Это лафийское мелководье. До берега близко. Архипелаг когда-то был единым островом, потом раскололся весь. Сначала Южно-Лафийская гряда отстала, затем, говорят, и Храмовая. Много городов под воду ушло, над ними мы сейчас и идем, – Флойбек вгляделся в таявший утренний туман. – Когда-то это был входом в город!
Из дымки, среди дремлющего моря, поднимались две башни, соединенные тонким сводом. Были они еще далеко, но даже отсюда поражали величиной. «Восток» шел к ним.
Ходить по лафийскому мелководью всегда было делом опасным, того и гляди натолкнешься на башню или пропорешь днище о подводный шпиль. Местные течения закручивались в улицах города, снося суда с небольшой осадкой. А под Лафардской аркой глубина была порядочная, и вода спокойная. Самый надежный фарватер на подходе к острову.
– Надежный, но, как ты понимаешь, не единственный, – Флойбек принялся за второе яблоко. – Места знать надо. За приличную мзду корабли водят и быстрее, и удобнее, чем через арку. Это ведь сейчас пусто, а с конца весны целый флот на рейде стоит, – мореход бросил огрызок в воду. – Только хорошие лоцманы наперечет. Мало сам город знать, надо осадку учитывать, и время суток, да много еще чего… И мелководье меняется – башни оседают, течения смывают-намывают островки, – мальчик помолчал. – В гавани рассказывали – тишком, конечно, – что кое-кто водит на стоянки пиратские корабли.
– За деньги?
– И да, и нет. Сейчас в Светломорье и пиратов-то обычных не осталось, ну, тех, что сами по себе. Все либо данники Черного Асфеллота, либо у него под началом…
– Король-то куда смотрит?
– Тут видишь какое дело… Когда Аларих был в… в силе, – он запнулся, потому что хотел сказать «в уме», – все было ого-го как строго. Лоцманских цех был, и попробуй еще попади туда… За дном следили. Единые сборы брали. А нынче-то жулья всякого развелось – сколько кораблей загубили, подумать страшно. А король… Король умом ослабел. Не до кораблей ему сейчас. Да и вообще не до чего.
Арвельд проводил взглядом чашу, из которой пил воду ящер с алмазными глазами. Точнее, глаз был один, на месте другого зияла черная впадина.
– На каждой статуе камней полно, а все почти нетронутые. Хотя рукой дотянуться можно. Неужели охотников нет?
– Охотников полно, дураков мало. Воровали здесь когда-то, да… Потом замечать стали, что все, кто хоть что-то взял, скверно кончали, в самый короткий срок. Кто без вести пропал, кто умом повредился, кто головой вниз со скалы кинулся… Много слухов ходило, потихоньку перестали сюда за добычей ходить, – Флойбек повеселел и продолжил: – Я когда с Ревенем тут жил, обитал на Старых верфях чудак один, Мирчей звали. Мирча Наутек. Вечно был он битый и в долгах, все от кого-то спасался, и всегда его кто-то искал, чтобы вздуть. Брался корабли водить по мелководью, и каждый на мель сажал. А подводный город знал, как свои пять пальцев, даже карты составлял, только в судах не разбирался. И мелководье его не трогало! Сколько шуток сыграло с другими, а этот все облазил и хоть бы разок поранился! Ныряльщик был хоть куда, пока здоровье позволяло. Да только не моряк… – Флойбек улыбнулся по-доброму. – Где-то он сейчас, жив ли…Когда корабль миновал арку, туман истаял. Подводные предместья остались позади, и морская гладь запестрела островами, на которых выстроили дома уже нынешние обитатели Светломорья. «Восток» обогнул изрезанный клочок суши, где из-за кедров торчал серый особняк с черными карнизами – в нем заседало правление корабельного цеха. На другом острове поблескивала на солнце зеленая башенка таможни.
На невидимой колокольне пробудился колокол, и поплыл надтреснутый звон, отражаясь от воды, разнося эхо по островкам. Корабль обогнул остров с ближним маяком, а за ним рукой подать было до самой Лафии.
Столичная гавань уже не спала, но пока потягивалась спросонья. Даже чайки в небе вскрикивали коротко, лениво, точно нехотя.
Покачивались на волнах эрейские торговые каракки, убрав паруса и свесив флаги с яркими солнцами – королевским гербом. Застыли иссиня-серебристые северные пинассы. У мыса стоял красный с золотом галеон Южного архипелага, высокомерный, осанистый. Больше тамошних кораблей не было видно. Да и немудрено – такие дела творятся на Юге, не до торговли. С Лакоса и вовсе никого.
В глубине гавани с натужным шипением отбивали время куранты. На сторожевой башне трижды ударила колотушка – ночная стража была окончена.
«Восток» причалил, меднокожие заметались по палубе, разматывая канат. Тут Арвельд подтолкнул Флойбека локтем: на палубе показался Любомудр.
Нений двинулся к сходням скользящим бесшумным шагом. На этот раз одет он был неприметно – что-то мешковатое, не то серое, не то коричневое. Сошел вниз, будто слетел, и был таков. Арвельд приподнялся, выглядывая Нения на берегу, но его уже и след простыл, будто растворился в воздухе.
– А Любомудр-то погулять вздумал, – произнес Флойбек. – Знать бы, какие такие дела его в такую рань погнали…
Они обменялись понимающими взглядами.
– Давай-ка тоже на берег, – негромко продолжил мореход. – Посмотрим, что здесь к чему.
– Постой минутку. Спущусь вниз, Гессену скажу, чтобы не волновался.
– Только быстро…
Уйти им, странное дело, никто не помешал. Один матрос обернулся вслед, но и движения остановить не сделал.VIII.
Под ногами хрустел белый ракушечник плит гавани. Арвельд с Флойбеком прошли ворота, над которыми высилась башня с часами. Над головой громко заскрипел, поворачиваясь, жестяной флюгер-кораблик.
– Вот я и снова здесь, – Флойбек вздохнул полной грудью. – Хоть денек провести в Лафии! Такого города во всем Светломорье еще поискать. Куда пойдем?
– Куда посоветуешь?
– Я бы прямо на лафийский торг отправился. Нынче вторник? Вторник. Привозной день на приморском рынке. Можно в парк сходить, к Андорским высотам – на королевский дворец посмотреть, хоть издали…
Проулок от башни вывел на круглую площадь с фонтаном. Вода журчала в уступах пожелтевших раковин, гулко отдавалась в тишине улочек.
– Погоди-ка, – Флойбек приостановился, роясь в карманах. – Дай, пуговицу сюда брошу. На счастье, чтоб не последний раз мы тут побывали…
– В фонтан монеты бросают.
– Ты смотри здесь такого не скажи! Край торговый, деньгами кидаться не привыкли. Во, нашел… Надо вон в ту раковину попасть, между двумя камнями.
Арвельд взял пуговку, подкинул на ладони и метнул. Костяной кругляшек упал ровно на волнистое донце раковины. Сгарди усмехнулся, и тут же, на бортике фонтана, увидел выдолбленную надпись. Подошел ближе.
«Смерть королю Алариху».
– Посмотри…
Флойбек глянул.
– Давай-ка отсюда, Сгарди, – он схватил его за руку и потащил в переулок.
– Кто это сделал? – удивленно спросил Арвельд.
– Да уж не портовые бродяги, им-то король ничего плохого не сделал… Ладно, забудем.
Утро разгоралось над черепичными крышами старого города. Влажный холодный булыжник сверкал под ногами, с цветов на балконах осыпалась роса, падая за шиворот. Они неторопливо шли, смеясь и болтая, по приморским улочкам: Глухой и Проездной рыбной, Доброго улова, Дырявой сети, Моряцких вдов…
На улицах становилось люднее, хлопали ставни, распахивались окна, лязгали замки, скрипели телеги. Запахло горячим хлебом.
Народу попадалось все больше – их обгоняли торговки с огромными корзинами, садками, тележками, лоточники, рыбаки и рассыльные. Все спешили на Приморский рынок.
Скоро впереди показался и он сам.– Ну и пахнет здесь, – шипел Арвельд, когда они пробирались мимо лотков и телег.
– Здесь рыбой торгуют, а не духами, – отрезал Флойбек.
– В жизни не пойду в рыбаки…
– Кто бы тебя туда еще взял! Не забывай, между прочим, Господь наш тоже рыболов был!
– Так то бог, ему все можно… Пуговицу оторвали!
– Смотри, как бы руку не оторвали, а то и голову. Хотя что тебе голова! Добро бы хоть раз пригодилась. Хорошо еще, кошельков нет – следить не надо…
Рынок одурманивал запахами. В огромных чанах кипели в пряном бульоне мидии. Продавцы наваливали в тарелки горы темно-синих раковин. Тут же стояли жаровни с углями, от которых чадно несло рыбой. Из тени полосатых навесов выглядывали бочки с лимонной водой и квасами, а раскрытые двери подвальчиков обдавали горячим запахом сладкого теста и миндаля.
Флойбек тащил Арвельда за руку.
– Так… Вон там славная была когда-то харчевня, может, и нынче стоит. А в том переулке воры собирались. Продавали краденое, камни из подводного города сбывали. Старик мой чуть уши мне не оборвал, как узнал, что я здесь бываю. Видишь, перцы красные в бочке? Их попробуешь, день потом есть не сможешь – весь язык сожжешь…
– Осторожно, телегу не задень.
– Да, вижу.
Тут Арвельд стал замечать, что люди вокруг не путем суетливы и растеряны. Торговля шла не бойко, хоть рынок шумел, словно потревоженный улей. Все переговаривались о чем-то, опасливо поглядывая вглубь торга. Краем уха он ловил слова, которыми перебрасывались торговцы: «Когда появилось? Да болтают – ночью! Ночью не было, брешут! Утром, пока рынок пустой стоял! Кто сделал-то? Поймали? Да поймаешь, где тут!»
Они, толкаясь, пробрались сквозь толпу к самой середке площади. Гул взволнованных голосов становился громче. Тут Флойбек встал как вкопанный.
Арвельд глянул ему через плечо.
Посреди площади стояла статуя редкого «морского» камня – белого с голубыми прожилками, изображавшая правящего короля. Аларих протягивал руку ладонью вверх, без оружия – так ваяли монархов, которые не вели войн. О том, что это был именно король, говорила золотая корона на голове. Сама голова валялась тут же, у подножия посеребренного постамента. Складки одежды ниспадали, забрызганные чем-то ярко-красным, будто кровью.
Флойбек остолбенело смотрел на изувеченную статую, не веря глазам. Кто-то потеснил их, встав рядом. Сгарди скосил глаза и увидел человека в бедной одежде, сутулого и до того худого, что непонятно, в чем душа держалась. Всклоченные пшеничные волосы торчали в разные стороны. И был-то он не стар, а точно изношен сверх всякой меры. Но тяготы не коснулись его души, и с веснушчатого лица смотрели добрые глаза. Внезапно он всхлипнул, точно решившись на что-то, и рванулся к статуе. Флойбек изумленно выдохнул и прижал руку к губам. На человека он смотрел так, точно пытался узнать, но не мог.
Незнакомец кинулся к постаменту, с усилием подобрал голову.
– Люди добрые! – заговорил он. – Это что ж делается в Лафии! Что ни день, то статуи калечат! А стража-то молчит, хоть бы кого поймали! А почему? А все знают, почему!
На площади стало тихо. Только слышно было, как где-то в лошадиной сбруе позвякивали медные колечки.
– Потому что в страже они-то всем и заправляют! Асфеллоты! Младшего погубили, теперь и до старшего добираются… – по толпе пробежал гул. И тут же, со стороны улицы, заслышались крики, перекрывшие шум:
– Дорогу! Дорогу страже короля Алариха! А ну, расступись! Эй!
Толпа отхлынула и стремительно начала редеть. Флойбек первым пришел в себя и толкнул Арвельда.
Они кинулись через площадь, подальше от злополучной статуи. Народ тоже бросился врассыпную – как видно, никому не хотелось столкнуться с городской стражей, ни правому, ни виноватому. Друзья добежали до какого-то дома и собирались было нырнуть в переулок, но тут Арвельд обернулся и заметил, как сцапали несчастного правдолюбца. Сгарди остановился так резко, что Флойбек едва не налетел на него.
– Стой!
– Куда стой! – возмутился мореход, не выпуская его рукава.
– Нам не туда.
– А куда?! Обратно на площадь?
Арвельд, прижавшись к дому, следил, как ремесленника, или кем он там был, потащили под арку.
– Видишь тот простенок? Вон, штукатурка облуплена…
– Вижу… Да объясни толком, что случилось-то!
– Оттуда дорогу сумеешь найти, если свернем?
Мореход, прищурившись, смотрел на Арвельда.
– Ты чего задумал, Сгарди? А?
– Сам догадаешься?
Флойбек смерил глазами расстояние до переулка, опять поглядел на друга, потом обреченно вздохнул.
– Дурень ты, каких поискать, – протянул он. – И я с тобой вместе. Пошли…
IX.
Приморский рынок был сердцем гаванских улиц. Сначала появился он, а потом вокруг него понастроили харчевен, пивных, мастерских и складов. Об удобстве и красоте заботились при этом меньше всего, а потому от площади разбегались даже не улицы, а их мелкие собратья – проулки, переулки, закоулки и простенки.
Стражники притащили бедняка в «каменный двор» – обычный для Лафии тупичок, где сходились глухие стены, оплетенные стеблями плюща. Дворик украшали несколько туй и клумба, выложенная цветным щебнем. С одной стороны в стену была вделана решетка. Арвельд присел перед ней, Флойбек опустился рядом.
– Здравствуй, любезный, – послышался мелодичный голос. – Что ты выкинул на этот раз? Опять мутил толпу своими бреднями? А, Мирча?
Флойбек вдруг хлопнул себя по лбу, точно вспомнив что-то.
– Мирча! – отчаянно прошептал он. – Мирча Наутек! То-то я смотрел, что лицо знакомое…
Арвельд шикнул на него.
– Я говорил то же, что и обычно, – ответил Мирча. – И не сказал ничего лживого или дурного, сударь, – говорил он негромко, но без тени страха.
– Это я сам решу. Повтори-ка, что молол.
Наутек молчал, переминаясь с ноги на ногу. В дворике повисла недобрая тишина.
– Так я жду.
Один из стражников – тощий, с едким, сухим лицом – услужливо склонился к нему и забормотал. В его словах слышалось «площадь… статуя… про Асфеллотов…»
Тишину резануло, как ножом:
– Да ты опять поносил мой род! – говоривший вскочил, оказавшись на целую голову ниже горе-лоцмана. Арвельд, сколько мог, вытянул шею.
Это был светловолосый, стройный, хоть и маленький ростом, и на диво красивый человек. Хотя… Человек ли? Сгарди силился и не мог понять, что же странного в нем было. А между тем острое, разительное отличие от прочих людей, даже стоявших там же стражников, бросалось в глаза. Точно какая-то отметина, недоступная глазу. Гессен бы понял, в чем дело, но Арвельду было невдомек, что он впервые видел настоящего Асфеллота.
– Мешал наше имя с грязью на рынке, среди черни!
– Черни… Это обычные люди, господин Лоран, не хуже других. Правда, вы к ним не принадлежите… разумеется… – Мирча криво улыбнулся – так, как если бы хотел удержаться от усмешки, да не смог.
Оскорбительный намек не ускользнул от Асфеллота. Он изменился в лице и молниеносно, без размаха, ткнул Мирчу пониже груди. Наутек согнулся в три погибели, схватившись за живот, и захрипел. Арвельд услышал, как коротко выдохнул рядом Флойбек, и закусил губу. Удар этот он знал, самому не раз так доставалось, а потому хорошо представлял, каково было бедняге.
– Послушай-ка, что я тебе скажу. – Асфеллот взял его за подбородок, благо теперь мог дотянуться. – Не первый раз тебя ловят на том, что ты разносишь сплетни о том, чего знать не можешь. Тебе это зачем, а, Наутек? – Лоран впился немигающими зелеными глазами ему в лицо. – Или ты свечу держал над Сереном, когда тот подыхал? Это раз. Если жизнь твоя никчемная тебе дорога, Асфеллотов не трогай, ни делом, ни разговорами. Это два, – с этими словами Лоран согнул пальцы и костяшками скользяще врезал лоцману по скуле. Голова Мирчи дернулась, но он не проронил ни звука. – Занимайся своим грошовым ремеслом, а дела престолов оставь – не твоего ума это дело. – Асфеллот выпрямился во весь свой невеликий рост, и его кулак вошел лоцману между ребер. Лоран брезгливо глянул на Мирчу, который, скрючившись, стоял на земле на коленях, и обратился к старшему из охраны. – Сведите в Штормовой бастион, пусть посидит денька два.
Стражники подхватили Мирчу под мышки и поволокли из дворика. Лоцман сжимал зубы, но молчал. Лоран проводил их настороженным взглядом, потом подозвал к себе тощего.
– Мимо Старых верфей пойдете? – осведомился Асфеллот.
Тот кивнул.
– Дорога вдоль обрыва, там есть ненадежное место. Где третьего дня Хромой из твоего отряда чуть не сорвался, – Лоран постукивал носком ботфорта о цветной щебень.
– Знаю, сударь.
– Сбросьте его оттуда. Да на камни, чтобы наверняка разбился, а то ведь выплывет, поганец… Недоумок вечно где-то пропадает, скоро его не хватятся. А мне эта ходячая зараза давно поперек горла… Все понял? Выполняй.
Оставшись один, Лоран в задумчивости прошелся по дворику, потирая кулак, который ушиб о тощие ребра Мирчи. Каждое движение его исполнено было легкости, изящества, но снова выдавало в нем что-то чужое. Грация его не походила ни на человеческую, ни на животную, а приходилась сродни той, с которой скользит между камней змея или парит в толще воды саламандра. Будто во всем теле не было ни единой кости.
– Мирча Наутек… – пробормотал он. – Мирча Дурачок… Вот с тобой и покончено.
Улочка от каменного двора вилась к Старым верфям в глубокой тени, так что мальчишек, крадущихся по пятам, стража не заметит, если даже кто из них догадается оглянуться. Но нет, им это и в голову не придет. Они тут боги, сразу видно. До Арвельда с Флойбеком долетал грубый хохот и ругательства.
– Ты понял, что он сказал? – прошептал Сгарди. – Какой-то бастион…
– Штормовой. Арвельд, до него рукой подать, успеем ли? Если ничего не путаю, Кривая дорога, ну, та, что мимо обрыва, через две улицы начнется…
– Ладно. Двигайся за мной, только поодаль, понял? Близко не подходи!
– А ты?!
– Близко не подходи, я сказал!
Арвельд ускорил шаг и быстро нагнал отряд. Он хорошо видел всех – двое стражников тащили Мирчу, который то и дело сплевывал кровь, один, тощий и цепкий, похожий на рысь, шагал впереди. Этот поопасней будет. Но если другие вовремя не оклемаются, то обойдется. Продолжая жаться к стене, Сгарди обошел их и остановился перед поворотом, сделав вид, что задумался, куда идти. Первый стражник поравнялся с ним, и тут Арвельд отступил на шаг назад, толкнув его.
– Куда прешь, щенок, глаза разуй! – рявкнул тот и занес уже руку для подзатыльника, но запястье сжало в тиски, ноги подкосились, и Сгарди только успел заметить его удивленное лицо, когда тот хлопнулся на булыжник.
Второго Арвельд свалил ударом в подбородок. Третий наконец догадался выпустить лоцмана, выхватил кинжал и, ощерившись, двинулся на Сгарди. Это был здоровенный увалень, сильный, как бык, но тяжелый и неповоротливый.
Гляди, как схватился за кинжал – точно за мотыгу. Мастера так клинок не держат, да и маловат он для него, выбрать по руке не сумел. Или даже не пытался. Видно, что пользуется им нечасто, предпочитая кулак. Проще и надежнее.
Верзила глядел на Арвельда, пытаясь угадать, кто стоял перед ним. Сопляк свалил двоих без труда, а теперь и до него пытается добраться… Он сделал пару выпадов, гибельных для любого человека, для Арвельда же тяжеловатых и неуклюжих. На мгновение осталась неприкрытой грудь, и Сгарди быстрым движением коснулся точки пониже ключицы. Стражник коротко всхрипнул, схватившись за горло. Глаза выкатились, но это, Арвельд знал, больше от страха и неожиданности. Приступ удушья продлится от силы минуты полторы, надо успеть!
Флойбек уже поднял Мирчу, который меньше всех понимал, что происходит. Он оторопело смотрел на стражников. Двое из них валялись, будто сметенные ураганом, а третий стоял на коленях и хрипел, держась за горло, точно кто-то стягивал на его шее удавку.
– Бегом, бегом, – приговаривал Флойбек. – Идти-то сможешь, Мирча?
– А?
Арвельд сам подхватил его и потащил за угол.
– Шевелитесь, сударь, – с натугой произнес он. – Я не смогу бежать с вами на шее!
– Идти?! – дошло до Мирчи. – А, могу! Пустите!
– Так-то лучше!
Вместе с даром речи к лоцману вернулась и сообразительность.
– Вас куда понесло? – воскликнул он, озираясь. – Так мы снова на площадь выберемся! Вон в ту сторону, эй!
– А там что? – обернувшись к мореходу, спросил Арвельд.
– Старые верфи, – ответил тот. Они бежали, переходя на шаг. Мирча поминутно хватался за живот: видно, бить Асфеллот умел. – Сущие трущобы, даже я их толком не знаю…
– Вот, а я что говорю! – обрадовался Наутек. – Туда нам и надо!
Перед ними мелькали запутанные крученые улицы, и Арвельд уже потерял счет поворотам.
Наконец Мирча припал к стене, держась за ребра и дыша, как выброшенная на берег рыба.
– Все, не могу больше, – просипел он. – Да и пришли, кажется…
Флойбек прислушался.
– Будто бы оторвались… Никого не слышу.
– Да кто сюда доберется? – Наутек осел на землю. – Ох, ты боже мой… Будто желудок в спину вбил, проклятый Асфеллот…
– Вроде вода где-то журчит, – заметил Арвельд.
– А гляньте-ка за угол, – ответил Мирча, – там фонтанчик…
Сгарди зашел за угол, идя на звук, и уткнулся в заросли колючего кустарника. Арвельд раздвинул шипастые ветки и заметил нишу в стене – из тени смотрела пожелтевшая каменная маска старика с гривой волос и отбитым носом. Изо рта каменной головы в замшелую чашу вялой струйкой бежала вода.
Приковылял Мирча, зачерпнул воды и ополоснул лицо.
– Ф-фу… – с облегчением прошептал он. – Гляди-ка, опять жив остался… – лоцман поднял глаза и уже осмысленным взглядом посмотрел на них. – Кого мне благодарить за это?
– Первого Рыболова, – ответил Сгарди, присев перед ним. – И его вот, – он кивнул на Флойбека, – за то, что вовремя на площади оказались. Тут болит? – Арвельд тронул ребра. Мирча скривился. – А здесь? – его рука поползла по солнечному сплетению. – Вот так сильнее?
Наутек помедлил с ответом.
– Нет, там хуже было.
– А если я отпущу руку?
– Тогда… тогда вроде не чувствую.
– Повезло, – Сгарди поднялся. – Ребра не сломаны, и внутренности целы. Недели через две пройдет.
– Не иначе, как передо мной ученик лекаря, – предположил Мирча. – Угадал?
Арвельд усмехнулся.
– Не совсем…
Флойбек тем временем обошел дом. Под стенами разрослась крапива, из нее выглядывала то богатая лепнина, то резной карниз. В окнах острыми кольями торчали осколки витражей. Что за диво… Кому это пришло в голову возвести в таком месте особняк?
Дом был выстроен на совесть, даже теперь смотрел крепко и основательно, вот только вид имел какой-то окаянный, выморочный, какой имеют дома «с дурной историей», чьи хозяева нехорошо кончили свой век.
– Любопытные здесь трущобы, – заметил мореход, описав круг и вернувшись к нише с фонтаном.
– Дом хитрый, – согласился лоцман. – Но он на Старых верфях один такой. Хозяин лет пять как помер, и теперь тут живет Мирча Наутек. А потому пожалуйте в гости!
Наутек отряхнулся и прошел влево, где заросли крапивы казались вовсе непролазными. Он продрался, ругая на чем свет стоит «злой сорняк», нащупал в глубине жгучего леса медное кольцо и потянул на себя. Деревянная дверь громко, тягуче заскрипела.
– Ну будет, будет голосить, – пробормотал Мирча. Он обернулся, поманив друзей в сырую темень. – Милости прошу!X.
Лоцман был обычный вольнолюбивый бедняк, каких много в Лафии.
Горя он хлебнул на своем веку достаточно, но мало кто мог припомнить, чтобы Мирча Наутек унывал или жаловался на судьбу. Жизнь не возносила его, зато швырять наземь любила. А он, как любой чудак, упавший в яму, вставал, удивлялся, как это его угораздило, на ровном-то месте, и, как ни в чем не бывало, продолжал путь. Во всех делах Мирче безнадежно, до обидного глупо не везло. Торговал ли он на рынке чужим товаром, держал ли свою лавку, водил корабли через лафийское мелководье, или занимался еще каким ремеслом – везде будто злая и умелая рука настраивала каверзы одна хуже другой: горели лавчонки, лошади сметали прилавки и копытами давили товар, про корабли и говорить нечего. После историй на мелководье Мирча и обзавелся знаменитым прозвищем, иначе его уже не звали.
В последнее время Наутек начал было снова подниматься, но и тут вмешался непутевый его жребий: он умудрился перейти дорогу тем, кому в Лафии простой народ старался вовсе на глаза не попадаться…
– Кто это был? – спросил Флойбек. – Там, в каменном дворе?
Мирча помедлил с ответом.
– Лоран Ласси, – неохотно сказал он наконец. – Возглавляет гаванскую стражу… Асфеллот, как вы поняли.
– Чем ты ему не угодил?
– Я вырос в Лафии и знаю ее, как свои пять пальцев. Живу на этих улицах и много чего вижу и слышу такого, чего не следует видеть и слышать. Да и язык за зубами держать не умею.
…Внутри дом оказался не таким сырым и мрачным, каким виделся снаружи, хотя ветхость и разруха давно стали его хозяевами. Особняк разворовали, утащив все, что могло стоить хоть какие-то деньги. Полы прогнили, проросли травой, лестница обвалилась, по углам свалена была ломаная мебель и груды черепков. Сам Мирча обжил только одну комнатку, собрав в нее все, что не успели растащить или разломать незваные гости – два стула с гнутыми ножками, шкаф без ящиков и колченогий стол, заваленный холстами. Холсты были расписаны старыми лафийскими живописцами, а на обратной стороне Наутек рисовал свои карты.
– Хоромы, конечно, не бог весть какие, а все ж не под открытым небом ночевать, – Мирча возился, выкладывая снедь: затвердевший копченый сыр «с дымком», каравай ржаного хлеба и бутыль лимонной воды.
– Не страшно здесь одному? – Флойбек водил глазами по разломанным потолочным балкам.
Наутек с гулким звуком вытащил пробку.
– Нынче в Лафии везде страшно, – ответил он. – Время такое. Только соображать надо, кого бояться. Те, что в каменном дворе, будут пострашнее старых стен и разбитых окон, – он разлил воду по двум чашкам, себе налил в треснувшую миску.
– Да я про другое говорю, – Флойбек потянулся к сыру, – прежние хозяева не навещают? Дом-то, по всему видать, нечистый. Кто в нем раньше жил?
– А, вот вы о чем… – Мирча уселся на полу, скрестив ноги. – Этот особняк выстроил лет тридцать назад торговец один родом с этих улиц. Они, говаривал, счастливые, не желаю отсюда съезжать. Тут родился, тут разбогател, тут и… Эх! – Наутек махнул рукой. – Жаль человека, ни за грош пропал, а все из-за жадности. Был он моих примерно лет, или чуть постарше, не особенно богатый, не слишком удачливый – так, ни то ни се. Жил себе потихоньку, торговал разной мелочью, как вдруг, – Мирча отломил себе от каравая, – привалило ему богатство, да такое, что все вокруг диву дались. Ниоткуда свалилось, прямо на голову. Враз купил себе два корабля, третий приглядывал. Дом выстроил, этакую хоромину. Там, где лачуги стоят – вон в окне видать, белье сушится – лимонный сад разбил, кедры хотел сажать, да они тут не прижились. Ну и чудить стал, понятное дело. Из фонтана вино пустил, улицу павлиньими перьями выкладывал… Но вот что странно, – Мирча помолчал, жуя, – болтливый он был, а как разговор про его деньги заходил, слова было не вытянуть! Сколько бы бутылок ни опорожнил, сразу замолкал. Тут и последний дурак смекнул, что дело поганое. Ходили там слухи, домыслы всякие. Кто болтал, что напоил какого-то шкипера и обыграл его, кто говорил, что наследство получил или что с пиратами стакнулся… Правды в этом, надо сказать, ни на столечко не было, – Наутек показал ноготь на мизинце, – а тем временем дом начал многим глаза мозолить. Предлагали продать особняк, но Богатей наотрез отказался. И однажды исчез. То ли ночью за углом ему нож под ребро вогнали, то ли стража по чьему наущению сцапала, вот как меня, этого никто не скажет…
– Выходит, из-за особняка человека сгубили? – спросил Сгарди. – Что ж не живут?
– Да вроде привидение его тут видели. Только вранье это, – Наутек поскреб подбородок, заросший жесткой щетиной. – Нет здесь никаких привидений – живу ведь. И не в доме дело, – Мирча помолчал. – Как раз в то время и начали подводный город разворовывать. Богатей одним из первых был. Через те сокровища и богатство свое обрел. Через них и сгинул. Тогда ведь не знали еще, чем все это обернуться может.
– Почему ты так думаешь? – спросил Флойбек.
– Догадываюсь кой по чему, – Мирча, крякнув, наклонился, разгреб на полу солому, поскреб лоб, точно припоминая. Вытащил половицы. – Гляньте!
Мореход подошел к трещине, присел, да так и замер у края. Арвельд привстал, вытянул шею, сколько мог.
Под полом устроен был тайник.
Солнце в этот миг затянуло облаком, и каморка окунулась в тень. А когда яркий луч вырвался из-за тучи и пополз по полу, в полумраке нищей каморки, наполненной духом ветхости и несбывшихся надежд, вспыхнул волшебный зеленый огонь…
Тайничок наполнен был изумрудами.
Самоцветы лежали горкой. По ним пробегали сполохи цвета молодой листвы, прокатывались зеленоватые с просинью волны. Над горкой стоял столб воздуха, пронизанного солнцем, и казалось, что это курится драгоценный дым, ложась зеленоватым отсветом на потолок.
– Таких по всему дому много устроено, – хриплый голос Мирчи нарушил очарованную тишину, повисшую в каморке. – Этот еще не самый большой. Какие-то до меня разобрали, кое-что я разрыл…
– И что ты с ними сделал? – мореход оторвал глаза от сказочного огня. Взгляд его скользнул по ободранным стенам убогого жилья.
– Вернул городу.
– Что? – Флойбек широко раскрыл глаза: – Да неужели…
Мирча грустно усмехнулся.
– Да, сударь. Прямо в море. Вы, верно, смотрите и мыслите: дурень-то, сколько деньжищ сгубил! На них жить да жить припеваючи! – он вздохнул, глядя на камни, сверкавшие в гнилом полу. – Богатея эти сокровища на тот свет сослали, а за ним и другие отправились: Рух Кривой свой корабль на подводный шпиль посадил, Салазар Лисий Нос с обрыва сорвался да прямо на флюгер угодил, что из воды торчал, так его навылет и пропороло… Лилан Остромысл, когда нырял за новым кладом, застрял между статуями и захлебнулся. Много их было. Кого-то я знал, – Мирча обхватил голову руками. – Пропали люди, пропали, ни за грош сгинули…
Флойбек, перебирая камни, отдернул руку и невольным движением вытер об одежду, словно стирая невидимую грязь. Но взгляд его все равно прикован был к изумрудам, неотвратимо, чарующе зовущим.
Арвельд тоже глядел на самоцветы, но спокойно, задумчиво.
Мирчу камни не занимали вовсе. Проклятые сокровища давно потеряли власть над его душой – для него они были одной из загадок подводного города. Зато взгляд лоцмана все чаще обращался на Сгарди. Наконец Мирча решился.
– Поправьте меня, сударь, если я ошибся, – начал он. – У вас серые глаза. Значит, вы родом с Лакоса или, скорее, с доброго старого Севера, – Арвельд кивнул. – И вы не можете быть в родстве с этими гадюками. Я говорю об Асфеллотах.
– Мои родители рыбаки, – ответил Сгарди, – или были рыбаки, если уже прибрал их господь. Мне далеко до королевского рода.
– Неужто, по-вашему, простые люди, которые честно добывают свой хлеб, хуже разодетых убийц? Нет, сударь, у вас доброе сердце. Но тогда откуда взялось вот это? – и он указал на медальон со змейкой, который выскользнул из-под рубашки Сгарди и сейчас болтался, ловя свет изумрудов.
Мальчик почувствовал, как его лицо заливает краска, и быстрым, вороватым движением спрятал медальон.
– Нашел.
– Нашел? – переспросил Мирча. – Такую вещь не найдешь просто так, потому что ее не теряют. Может быть, кто-то постарался, чтобы она попала к вам в руки?
Арвельд молчал. Вдруг ему в голову пришла простая мысль.
– Вам знаком Нений Любомудр?
Золотой луч снова пробежал по каморке, коснувшись лица Мирчи, и отразился в его глазах. Наутек улыбнулся.
– Кто не знает мудреца с гор! – ответил он. – В детстве он избавил меня от падучей болезни, – луч скрылся. – Правда, прошел слух, что он погиб в морях. Недели три тому…
– Да нет, нет же! – горячо прошептал Арвельд. – Нений жив! Я видел его, сам! – Наутек удивленно и недоверчиво поднял брови. – Любомудр здоров, полон сил и… – тут Сгарди поймал взгляд лоцмана, осекся, и до него с поразительной ясностью дошло, что они говорят о
– Полон сил? – с нажимом повторил Наутек. – Меня водили к нему, когда я был младше вас, сударь, и уже тогда Нений был стариком. У Любомудра не тело поддерживало душу, как у всех прочих людей, а наоборот. – Мирча подпер подбородок рукой. Взгляд его потяжелел, у рта резко обозначились морщины. – Как много лжи сейчас в Светломорье… Все смешалось в морях и в людских душах, – Арвельд поднял глаза – слова эти, однажды услышанные, тревожным эхом отозвались в памяти. – Берегите себя. И не слишком доверяйте глазам.
– Чему же тогда?
– Сердцу – оно не обманет. – Наутек глядел в гнилые половицы, будто в воду.
Но Арвельд поймет это гораздо позже…Пора было собираться. Мирча вывел гостей через парадный вход, заросший крапивой.
– Что ты ее не повыдергиваешь? – бурчал Флойбек, потирая обожженные руки.
– Так ведь сразу поймут, что в доме кто-то живет, – рассудительно ответил Наутек. – А мне это нужно? Прав я или нет?
– Прав, прав, – отозвался мореход. – Скажи, как теперь отсюда выйти?
Наутек приставил ладонь к лицу, заслоняясь от солнца, которое теперь, в полдень, палило вовсю.
– А очень просто, – он подвел их к фонтану. – Видите, желобок торчит? – Мирча показал на еле видную канавку, уходившую от ниши. – Это сток. Идите прямо по нему, никуда не сворачивая, он приведет вас к Тенистому – канал такой. Пойдете по течению – окажетесь на площади, против течения – на Озерах. Но туда идти я вам не советую. Не советую, судари, – повторил Мирча.
На том и распрощались. Арвельд с Флойбеком пошли вдоль желобка, Наутек остался у своего дома. Отойдя, Сгарди обернулся. Лоцман по-прежнему смотрел им вслед – худой и нескладный, в бедной одежонке, взъерошенный, как воробей.
У Арвельда дернуло сердце. «А встретимся ли еще?» – вдруг подумалось ему. Он махнул рукой, и Наутек ответил ему.XI.
Канавка исчезала перед чугунными перилами Тенистого. В зеленоватой воде стояли опрокинутые башни старой Лафии. Под замшелым мостом крякали утки.
– Тут что по течению, что против, – заметил Флойбек, глядя в темную глубину, где что-то бродило и шевелилось. – Будто пруд заросший, – они стояли, опираясь о перила, и глазели по сторонам.
– Да вот же оно, – Арвельд проводил глазами жухлый лист, медленно скользивший по болотной глади.
– Тогда за ним, – Флойбек оттолкнулся от моста. – Пошли, Сгарди.
Но Арвельд продолжал стоять у перил, будто не услышав.
Течение вяло тащило сонную воду к широкой улице. Там, за домами, шумело и волновалось море большого торгового города: дробно стучали копыта, высекая искры, скрипели тележные колеса, кричали разносчики, зазывалы, гомонил торговый и ремесленный люд. Из харчевен несло жареным мясом, кислой капустой и прочим съестным.
А с другой стороны веяло тишиной и безлюдьем.
Верховья Тенистого уходили за поворот, в глубину улицы, укрытой лиственницами. У поворота застыла статуя в человеческий рост, облитая иссиня-зеленой патиной. Арвельд смотрел на нее и чувствовал, как холодок ползет по спине. Существо, похожее на женщину с чрезмерно длинными руками, закутанное в просторную одежду. Из-под струящихся складок виднелась третья нога. Опять оно… Странное создание застыло у поворота, поправляя рукав. Поза была такой непринужденной, будто существо вот-вот разгладит складку и двинется своей дорогой.
– Флойбек, – вполголоса позвал Арвельд. – Что такое Озера?
– Асфеллоты там селятся, – ответил мореход. – С давних пор. И мы там, Сгарди, ничего не забыли. Слышал, что Наутек сказал? Он не советовал туда идти.
– Так разве мы пойдем? – с нетерпением спросил Арвельд. Чужеродное существо тянуло к себе, словно обещая, что там, за поворотом, появятся штуки подиковинней. – Одним глазком глянуть. Чего бояться? Улица не купленная!
– Не купленная – так-то оно так… Куда тащишь? – Арвельд уже схватил его за рукав. – Сгарди! Чувствовало мое сердце, не надо было тебя дальше гавани вести!
Но было уже поздно. Они шли против течения, забыв совет Мирчи, и скоро шум базарной улицы отстал, потерялся за домами.
За поворотом улица забирала в гору. Город поднимался ярусами, лиственницы сменились невысокими кедрами. Особняки карабкались вверх, выглядывая из-за хвойной зелени гранеными башнями, цветной черепицей и арками, оплетенными диким виноградом. Вместе с улицей поднимался наверх и канал. Но, странное дело, течение в нем все также было едва различимо. Наоборот, ближе к истоку, Тенистый все больше зарастал кувшинками. Их желтые прошлогодние листья лежали на мутной глади, как блины.
Где-то визгливо прокричал павлин. Сверху звучали переборы арфы. И только. Тишь стояла такая, словно все вымерло.
– Пойдем назад, Сгарди, – сказал Флойбек. – Неуютное место.
– Да подожди! Канал длинный?
– Откуда мне знать? В жизни тут не был.
– Дойдем до конца и назад повернем. Видишь, мельчает – вот и дно видать. Глянем только, где он начинается…
– Дался тебе этот Тенистый…
Канал сужался, сквозь мутную воду виднелись камни на дне. Потом гальку затянуло песком. Через несколько шагов канавка, в которую превратился Тенистый, потерялась в густых зарослях.
– Все, пришли, – ворчливо сказал Флойбек. – Пора назад. Слышал?
Арвельда запустил руки в колючие ветки, ища что-то.
– Флойбек, да тут решетка! Решетка за кустами! – Сгарди, держась за чугунные прутья, прошел немного и споткнулся о камень, едва не упав.
Валун врос в землю, выпирая из травы одним боком, весь покрытый мхом – лишь в середине торчала проплешина, на которой лафийской вязью были вырезаны два слова.
– «Спящий редан», – прочитал Флойбек и присвистнул. – Знаешь, Сгарди, что такое реданы? Ну, куда тебе… Домовладения на островах. Ставят их только Асфеллоты, да самые зажиточные. А коли самые зажиточные, так и самые… неуживчивые, что ли. Это у них в породе заведено.
Арвельд и сам чувствовал, что надо поворачивать назад, пока не поздно. Место смотрелось вполне мирным, но чем-то чужим от него даже не веяло, а прямо дышало в лицо. Но Сгарди уже понимал, что никакая сила не прогонит его отсюда, прежде чем он заглянет за ограду и увидит, чьи владения отметил камень.
– Арвельд, кто-то смотрит… – вполголоса произнес Флойбек.
Сгарди обернулся, но мореход уже сам вздохнул с облегчением: за человека он принял статую. Под лимонным деревом стояла бронзовая фигура, закутанная до самых глаз в плащ, вытянув вперед руку. Длинные тонкие пальцы показывали тот же знак, который они видели нынче утром над морем.
Арвельд точно против воли снова запустил руки в заросли, нащупывая решетку. И в этот миг явственно ощутил прореху в прутьях. Здесь был вход во владение «Спящий редан».…В Лафии множество каналов. Широких и узких, длинных и коротких, глубоких и мелких. Лафийцы любовно кличут их «водяными улочками», вычищают, одевают камнем и узорными перилами. Знатные люди по весне устраивает катания с прятками под мостами, горожане попроще катаются на лодках не от праздности и веселья, а быстроты ради.
Тенистый канал, однако, любовью не пользовался. Извилистый, сильно заросший и капризный – дно его было тайной даже для старых лодочников. То на глубоком месте невесть откуда выскакивала мель, то острый камень. Низовья Тенистого у рынка были завалены мусором, а в верховья не ходили. Мало кто и знал, где начинается «текучая лужа».
Мирча Наутек и подобные ему любители дворов, улиц и развалин пробовали дойти до истока Тенистого из любопытства. Но, увидев, в какой конец Лафии уходит канал, поворачивали назад, находя дальнейшие поиски небезопасными. Кто-то пустил слух, что Тенистый вытекает из болота, где проложены сгнившие мостки, и смотреть там нечего. Этим остальные и удовольствовались. Мирча хоть не заходил дальше других, но слышал об истоках Тенистого от людей знающих и потому предостерегал двух друзей от прогулки вверх по течению.
Он представлял себе, откуда берет начало «текучая лужа». Истоки ее лежали в озере Спящего редана.
XII.
Реданы строились на Лафии испокон веку.
С востока обычай разнесли по всему Светломорью, так что укромные островные дома можно увидеть на любом архипелаге. Но островов на всех не хватает, и по времени строгая традиция начала забываться. Теперь даже старейшие ветви бывших королей смотрят на это сквозь пальцы и часто селятся на ровной земле.
Озеро, на котором стояло владение Спящий редан, называлось Ковш.
Было оно круглое, вровень с берегами налитое зеленоватыми водами, такими тихими, неподвижными, словно не воды это были, а продолжение берегов.
Над погруженной в дрему гладью носились стрекозы. Они касались прозрачными крыльями зеркальной поверхности, не оставляя на ней кругов.
А из спящего озера поднимался, словно видение, редан о двух граненых башнях, оплетенный сетью узорных решеток. Стрельчатые окна и шатровая крыша стояли, перевернутые, в недвижной воде, там же застыли витые облака. Казалось, редан парит в полуденном мареве и вот-вот растает – коснись только рукой.
Между тем он стоял прочно, основательно, уже не первый век, не меняя ни хозяев, ни уклада.
Двери Спящего редана, или, как еще называли, Редана-на-Ковше, открывались редко, да и то – не распахивались, а легонько приоткрывались, для того, чтобы выпустить в свет очередную каверзу, на которые Асфеллоты были великие мастера.
Однако сегодня с острова на берег перекинут был мост, а значит, хозяин ждал гостей. Так оно и оказалось.
Еще с вечера Эл
Ходил он неторопливо, степенно, потому что к старости разжирел, обрюзг и страдал одышкой.
В молодости чародей был красив, как все Асфеллоты, но быстро отцвел, завял и теперь напоминал перезревший, начавший подгнивать плод, истекающий ядовитым соком. Еще недавно он двигался быстро, порывисто, так что от его плаща разлетался сквозняк. Этот сквозняк, да дробное цоканье острых каблуков помнили все дворы Светломорья, потому что они предшествовали очередной заворохе, которую расхлебать потом стоило многих сил. Злобный, коварный нрав его вошел в поговорку.
Однако ж, история была давняя, а между тем время шло к назначенному сроку. Старый Змей сошел вниз, к двери – он знал, что тот, кого ожидали, явится точно вовремя. Так бывало всегда.
На пороге зала встал, словно сплотившись из воздуха, тот, кого на Храмовой гряде называли Нением Любомудром. Впрочем, пора уже перестать называть его так. Гость, явившийся в этот день в Спящий редан, имел не больше прав на это имя, чем сам Элам Ласси.
– Добро пожаловать в мой дом, Амальфея, – старый Змей поклонился, прижав руку к сердцу.
– Я рад встрече, – величавый старик, в таком же образе, каким был на Храмовой гряде, переступил порог.
В точеном лице его угадывались черты Элама Ласси, но не точно, а будто передавая общий смысл. Старый Змей тащил на всем облике отпечаток прожитых лет и страстей, поедавших изнутри, иными словами, был живым. А гость, казалось, не жил, не старился, а так и появился на свет. Он был вне времени.
– Мы одни?
– Разумеется. Нынче утром я услал вон всех слуг.
– Иначе тебя примут за сумасшедшего, – бесстрастно отметил гость. – Старый Змей тронулся умом – вот как скажут. Он разговаривает сам с собой, задает себе вопросы и сам же на них отвечает. Ведь такие слухи ходят про короля Алариха?
Элам Ласси отвел глаза. Гость начинал тяжелый разговор, но этого стоило ожидать. Змей открыл шкафчик, достал зеленую бутыль, оплетенную золотой нитью, и налил в бокалы крепкого лафийского травника. По комнате поплыл пряный хвойный дух. Со стороны, Элам знал, так оно и выглядело: колдун заседал в своих покоях в одиночестве, но перед двумя бокалами, из которых второй был никому не нужен. Но почтение к гостю было сильнее, и Змей хотел отдать дань уважения.
Амальфея оценил этот жест.
– Я безмерно сожалею, что не могу разделить с тобой трапезу въяве, и, видит бог, не знаю тому причины, – начал колдун. – Скоро уж десять лет, как ты существуешь в таком обличье, а ведь время твое давно пришло…
– Да, только между тем я именно существую, как нахлебник, подъедающий с чужого стола! Кормлюсь от силы живых людей, привязываюсь к ним, точно низшая сущность. Я зависим.
– И все же сила твоя возросла неизмеримо.
– Она растет подобно страху, покуда есть те, кто боится и верит. И всякую минуту может меня покинуть, либо я снова вернусь в мир, который оставил. А тебе известно, чем это кончится.
Старый Змей задумчиво кивнул.
– Ты потянешь за собой души, которые забрал. И многие ослабеют, а то и сойдут с ума…
– По-другому не выйдет. Встречи со мной даются тяжело, я знаю. Историю Ланна ты знаешь – теперь он одержим приступами безумия… И я тому причиной.
– Ланн всегда страдал черной меланхолией, я знал его еще ребенком. Возможно, поэтому он и видит тебя лучше всех, – Змей осушил бокал с травником. – Что до меня, то я прекрасно понимаю, кем ты являешься на самом деле, однако же, до сих пор не помешался.
– Да, здравомыслию твоему можно позавидовать! Ты ведь не допускаешь до меня своего единственного сына.
Глаза Элама увлажнились.
– Ведь ты колдун, а он простой смертный, – продолжал Амальфея. – Успокойся, Змей, ты прав. Я не желаю зла никому из Асфеллотов, вы дух от духа моего. Рано или поздно все встанет на свои места, и я сторицей возверну каждому все, что взял. А теперь мне нужна помощь.
Амальфея прошелся по комнате. Змей видел, как легкие занавеси на окне качнуло, точно сквозняком, а его руки коснулся еле ощутимый холодок. Уж это-то ему не почудилось. Сила Амальфеи и впрямь нарастала – теперь его можно было чувствовать кожей, а по временам ощущать, как уплотнялся и потрескивал в комнате воздух.
– В Светломорье у меня есть враг. Ему известно, кто я такой, и чем больше я пытаюсь войти в этот мир, тем сильнее он меня отгоняет.
Змей усмехнулся.
– Да кому тягаться с тобой?
– Не знаю. Странное ощущение – будто наблюдает кто за мной чье-то око, смотрит и смотрит, приглядывает. А пытаюсь вглядеться в него, мне слепит глаза, – бокал едва видно дрогнул – это Амальфея ударил по столу рукой. – И вот сейчас оно совсем рядом, на Лафии. На подходе к островам я ощутил его так явственно, словно кто-то смотрел на меня в упор.
В комнате воцарилась тишина. Элам сидел в кресле, помешивая в бокале пахучий травник и глядя в окно, за которым шевелились ветви ив, одетых серебристой листвой. Поблескивала зеленая гладь сонного озера, жившего своей таинственной, темной жизнью. И такие же темные, глубокие мысли тенями бродили в голове старого Змея.
– Око, око… – повторял Асфеллот. – Человеческое?
– Стал бы я тогда думать!
– Тогда кто-то из старой эпохи?
Амальфея размышлял мгновение.
– Из моего мира я таких не знаю. А здешние земли – мои, тут не должно быть врагов.
– Если эта сила не твоего мира, то нашего, не иначе, – проговорил Змей. – И кого-то я могу знать, – он щелкнул пальцами, – только бы мне поймать это ощущение.
Амальфея провел рукой по лицу, потом положил ладонь на стол. Старый Змей коснулся этого места, и в его пальцах воздух сгустился в серый холодный круг. Сердце забилось быстрее, как всякий раз, когда Асфеллот чувствовал прикосновение демона.
Теперь Змей держал медальон в ладони, ощущая, как тот холодит кожу. Он не согревался. Никогда. Змейка неподвижно лежала, закованная в серебро, и молчала. Время потекло медленно, тягуче, а потом и вовсе остановилось… Вдруг в мертвой глубине дрогнуло что-то. Будто удар сердца. И вот по ней волной пронесся яркий изумрудный сполох, выпукло очертив каждую чешуйку. Потом еще… И еще… Змейка вспыхивала зеленым светом, сначала прерывисто, затем ровнее, удар за ударом. Когда огненные сполохи слились с биением его сердца, Элам Ласси закрыл глаза.
Перед ним встало зеркало, холодное, прозрачное, не имевшее границ. Он протянул к нему руки, и стекло втянуло его в себя, сомкнувшись за спиной. В зазеркалье кружил бешеный водоворот людей, городов, событий, но не таких, какими бывают они в жизни, а призрачных, растворенных в воде. Все здесь было видно насквозь, и все покровы с людских душ были сорваны… Над этим водоворотом высились черные вершины затопленных башен.
Когда Элам Ласси первый раз коснулся Амальфеи, бездонный колодезь едва не свел с ума. Поток бросал и швырял, и Змей метался в лабиринте чужих отражений, ища дороги. Но теперь, спустя годы, чародей входил в зеркальное море, зная, что хочет там увидеть, и выведывал все тайны. Сколько душ пленил Амальфея, и все они лежали перед ним как на ладони!
В том мире не существовало времени. Потому Элам Ласси с трудом приходил в себя, соображая, сколько просидел вот так – минуту, час или целый день. Но то самое чувство он поймал – Амальфея указал ему, где искать.
Воздух в комнате искрил и клубился, Змею даже казалось, что проскакивали напротив него зеленые сполохи, но это, он сам понимал, только мерещилось. Старик шевельнулся и начал заваливаться набок. Амальфея вскинул руку, сухо щелкнув пальцами:
– Очнись, Змей!
Чародей вздрогнул и коротко выдохнул.
– Видел?
– Да… Я понял.
Элам Ласси сидел, тяжело привалившись к спинке кресла, и держался рукой за сердце. На виске его вздрагивала жилка, уходившая в седые волосы.
– Староват я стал для таких забав… – сипло прошептал Змей. Его пальцы с длинными перламутровыми ногтями, обхватившие ножку бокала, дрожали. – Послушай, Амальфея… Мне попались три бледных пятна. Они светились поодаль от всех прочих, то вспыхивали, то меркли…
– Будущие советники Светломорья.
Элам Ласси весь подался вперед.
– А почему так слабо?
Амальфея покачал головой.
– Я плохо вижу их души. Много сил надо приложить. Больше, чем я думал.
– Но для тебя нет невозможного, – молвил Змей. – А теперь поговорим об этом твоем оке… Я понял, что это.
Демон сощурил глаза-смарагды.
– Правители Светломорья носят на безымянном пальце… перстень. Перстень Рыболова – так его называют. Передается от одного принца к другому века, – Элам говорил медленно, короткими предложениями, роняя слова. – То ли оберег от колдовства, то ли символ единства архипелагов в Светло…морье… Была легенда, что это око самого Первого рыболова, которое он отдал богам – спасти свой народ. Остался слепой и сорвался… в пропасть… – Змей налил травника, опрокинул в себя полный бокал и перевел дыхание, после чего заговорил ровнее.
– Кто его уже разберет, столетия прошли. Лет двадцать назад случилось мне перстенек видеть, еще у прошлого принца… Ничего особенного, тонкая оправа, даже вроде не золотая, и большой голубоватый камень.
Элам встал с места, чтобы поразмять ноги и разогнать кровь. Опасно все-таки было отпустить всех, запоздало подумал он. Случись что, и помочь некому будет…
– А ведь знаешь, что я тебя не оставлю, – прозвучал в ответ на его мысли голос Амальфеи. – Пока я рядом, твое сердце не остановится.
– Прости, – сказал Змей. – Иногда я все же боюсь того, что выше моего понимания… – он обошел стул, где сидел Амальфея, стараясь не коснуться демона. В прошлый раз, когда его рука ненароком прошла сквозь Амальфею, на полдня онемели пальцы.
– Не тебе объяснять, что я мастер определять свойства вещей, но тут и мне любопытно стало, что за диковина. Какая-то сила за ним стоит, но природу ее разгадать не берусь. Сродни силе первородной, неразбавленной – огня, воды или земли. Никогда не слышал, чтобы перстень хоть как-то себя проявлял. – Змей пощипывал завитую седую бородку. – Доподлинно известно, что когда почил старый принц, реликвию передали Серену. В королевском дворце портрет есть, где он с перстнем писан, в семнадцать лет, еще до твоего прихода. И когда
– Прямой угрозы будто нет, – помедлив, ответил Амальфея. – Пока. Однако на моей памяти бывало, что подобные вещи столетиями молчали…
Элам хотел сказать что-то, но вдруг встрепенулся, напрягая слух.
– Разреши, я встречу его… Наконец-то пришел!XIII.
Пираты в Светлых морях водились всегда, чего уж греха таить. Охотников за чужим добром хватает и на сухопутных дорогах, и на морских. Однако в последнее время разбойников появилось слишком много.
Морская торговля стала делом не то что рисковым, а опасным, и в одиночку ходили промеж архипелагами либо сумасшедшие, либо отчаянные смельчаки, либо пилигримы, у которых, известно, брать нечего, кроме жизни, а человеческая жизнь в Светломорье за последние пять-шесть лет заметно упала в цене. Зато товары вздорожали втрое – суда сбивались в караваны, нанимали охрану и поспевали всюду с большим опозданием.
Глаз сторонний, но внимательный мог бы заметить такую странность: бесчинствовали на морских дорогах не абы как, а со смыслом, будто заранее зная, где какое судно брать. Так исчезли бесследно корабли с золотом, серебром, драгоценными тканями, а уж сколько захвачено было посланников с королевскими тайнами, и не счесть… Казалось бы – а бумаги-то кому нужны? Стало быть, и на них находились покупатели, да такие, что за ценой не стояли.
Нынче уже не сказать точно, когда это началось. Наверно, как и всякая большая завороха, началось тихо и незаметно. А если точно, то тогда, когда в Светломорье впервые произнесли имя Сен-Леви, которого теперь знали больше под прозвищем Черного Асфеллота. Происходил он из старой, выдохшейся и почти забытой семьи, принадлежавшей к западному дому Асфеллотов. Какой-то злой рок устроил так, чтобы эта иссохшая ветвь выбросила молодой сильный побег, в одночасье задушивший все Светломорье. И теперь имя этого неуловимого, «заговоренного» пирата не сходило с уст.
Молва приписывала ему жестокие и отчаянные дела. Говорили, что он поклялся разорить Эрейского короля и купить его королевство, что захваченные корабли нужны ему для того, чтобы устроить из них остров, и что якобы этот остров уже виден где-то у Северного архипелага. Болтали о его морском дворце, в стены которого замурованы все награбленные сокровища, и что Черный Асфеллот, мол, тогда только остановится, когда стены сравняются по высоте с самыми высокими горами в Светломорье. Шуршали даже слухи, что никакого Сен-Леви и вовсе не было – возможно ли поспеть везде одному? – а вместо него моталось по морям множество шаек, нанятых враждующими купцами, либо вельможами, которые вечно между собой дерутся и что-то делят.
Все эти досужие разговоры и яйца выеденного не стоили для того, кто только что переступил порог Спящего редана и теперь торопливо расшнуровывал плащ.
– Здесь? – тихо спросил он. Ласси кивнул. – Как я рад видеть тебя, Змей, в добром здравии. Говорили, будто ты совсем плох.
– Постой, я еще схороню всех, кто болтает такое, – высокомерно ответил старик. – Нет, мой мальчик, я пока не только ползаю, но и кусаюсь.
– Верю, – гость избавился от плаща и бросил его на кресло.
Каждое движение говорило о том, что он в этом доме свой. Сквозь стрельчатое окно ворвался солнечный луч, повис в воздухе золотистой кисеей и выхватил из тени всю фигуру Черного Асфеллота. Старый Ласси даже отступил назад, залюбовавшись родичем.
Сен-Леви был молод. Худощавый и изящный, как большинство Асфеллотов, он обманчиво казался хрупким. Простая черная одежда, без всяких украшений, сидела на нем как влитая. Черты лица полностью вписывались в старинные Асфеллотские каноны – прямой нос и большие зеленые глаза совершенного оттенка выдавали чистую кровь. Смотрели они с каким-то непонятным выражением, то ли задумчивым, то ли кротким. С такого лица можно было писать портреты, и единственным, что его портило, был короткий шрам в углу рта, походивший на легкую улыбку. Откуда он взялся, Сен-Леви не говорил никому.
Пират переглянулся с Эламом, поймал его одобрительный взгляд и вошел в зал. Замер на пороге, ожидая, пока Амальфея заметит его.
Демон сидел на подлокотнике кресла, сжав рукой подбородок. Величавый старец исчез, растворившись в воздухе, и на его месте был тот самый мореход, с которым встретился на Храмовой гряде Флойбек. Сен-Леви чуть шевельнулся, и Амальфея поднял голову. Мгновение они смотрели друг на друга, затем Сен-Леви приблизился неслышными шагами и опустился на одно колено. Амальфея простер над ним узкую жилистую ладонь, скрестив пальцы все тем же непонятным способом.
– Встань, – разрешил он.
Асфеллот грациозно поднялся и сел перед ним.
– Хорош, нечего сказать, – бесстрастно заметил демон. – С годами ты все больше походишь на своего прадеда, каким я его помню. Не повтори только ошибок, которые он совершил. С него-то и началось падение вашей семьи. Впрочем, до умерших мне дела нет. Я тебя позвал для другого, – демон умолк на мгновение. – Время приходит, Сен-Леви.
Глаза Асфеллота блеснули.
– Советники?
– Я забрал их с Храмовой гряды. Но меня не хватит на то, чтобы довести корабль на Лакос. За те несколько дней, что судно шло с Храмовой гряды, силы иссякли. Мне нужен кто-то, чтобы добраться до Архипелага. Это сделаешь ты.
Сен-Леви склонил голову.
– У тебя есть два дня, чтобы закончить дела на Лафии. Потом отправишься со мной. Здесь хватит людей, чтобы удержать Архипелаг?
– Змееныш не так слаб духом, как ты думаешь. Но если бы ему помогли… – Амальфея чуть заметно усмехнулся, но не ответил, и Сен-Леви продолжил: – Король Аларих выживает из ума, это известно. И его внезапная кончина никого не удивит, ведь так? А в короткий миг междуцарствия власть так легко переходит из одних рук в другие…
– Какие изысканные намеки. А ты не думал, что у меня есть причины не соваться к королю слишком близко?
Асфеллот опустил глаза.
– Прошу прощения… Но если король умрет, переворот пройдет легко и быстро… Лафия первая встанет на твою сторону, – Сен-Леви искоса взглянул на демона, увидел, что тот размышляет, и, понизив голос, произнес: – Вмешайся…
Амальфея погрузился в раздумья. Было у него средство и против лафийского монарха, обычное средство, которым подсекло уже несколько династий. Об этом средстве его сейчас и просили.
Пока что демон только мутил сознание короля, не решаясь проникнуть в саму душу и ударить изнутри. Аларих стоял перед его чарами крепче, чем остальные, потому что знал, откуда взялся Амальфея, и не боялся.
Аларих был Ланелит, и корни этого рода уходили глубоко, в тех жилах тоже текла кровь с примесью чужой эпохи. Сунуться туда, внутрь – что можно там увидеть? Династии покровительствовали существа, с которыми Амальфея встречался давным-давно, еще в бытность свою живым существом, и воспоминания не хотелось даже извлекать из тайников сознания.
Черный Асфеллот ждал.
Наконец сухая жилистая ладонь взяла руку Сен-Леви и оставила в ней холодный кулон. Пират осторожно, точно ядовитую змею, спрятал его.
– Благодарю за помощь. Я обещаю, что Лоран пустит его в ход, только если других средств не останется…
– Благодарить будешь, когда Змееныш пойдет за гробом старого короля. Теперь скажи, сколько твоих кораблей ходит сейчас по Светломорью.
– Их десять.
– Неплохо, дитя мое. Хотя слава твоя сильно преувеличена, как я посмотрю. Что будет, если корабли зайдут на Лакос и откроют огонь?
– Сравняют город с землей.
Демон наклонился к нему.
– Тогда слушай…XIV.
– Красота какая… – прошептал Арвельд. – Да только ради этого стоило здесь оказаться! Что скажешь, Флойбек, а?
– Диво, спору нет, – так же тихо отозвался мореход. – Настоящий Асфеллотский редан, такие даже в Лафии наперечет…
Они засели в прибрежном ивняке, спрятавшись за корявыми ветвями, начавшими покрываться серебристой листвой. Деревья росли близко к воде, зеленая гладь подступала к ногам. У берега еще светило дно, выстланное водорослями, а чуть дальше озеро обрывалось в непроглядную глубь.
– Змею видишь? – Спросил Флойбек.
– Где?!
– Да не живую. Вон, на шпиле, – мореход показал на змею, обвившую золотую спицу у основания. – Значит, дом принадлежит Асфеллоту королевских кровей, – Флойбек помолчал. – Оказаться бы сейчас там да послушать, какие разговоры ведутся в этом редане…
Тут Арвельд краем глаза заметил, как в стороне от них мельтешит что-то темное. Он осторожно повернул голову: в шаге от них скакала по земле иссиня-зеленая птица с переливчатым хвостом, усыпанным голубыми «глазк
Сгарди бесшумно, чтобы не спугнуть, подобрался ближе. Но его намерение было разгадано – птица вильнула хвостом и перескочила наверх. Юркая воровка уставилась на мальчика, словно понимая, чего тот хочет, и ехидно прищурила янтарный глаз. Застрекотала и перепорхнула еще выше.
– Потерял что? – спросил Флойбек, не узнавая друга – Арвельд был точно сам не свой.
– А? Да так, вещицу одну… Мелочь, а все равно жаль. Как бы хвостатую эту теперь приманить?
– Приманишь ее, как же. Это огневка-пеструха, нахалка известная. На рынках от нее спасу нет – тащит все подряд…
Птица тем временем разглядела их самым тщательным образом, сначала одним желтым глазом, затем другим. Решив, что делать здесь больше нечего, она стрелой взмыла в воздух, только сверкнули синие искорки на хвосте. Однако далеко воровка не полетела, а устроилась в деревцах на острове. Ветви задрожали: птица прятала добычу.
Арвельд все ощупывал шею, точно не веря, что медальон пропал. Отчего-то стало вдруг тоскливо, будто он потерял старинную, дорогую сердцу вещь. За это время Сгарди привык к змейке, даже стал считать ее своим оберегом. Так нежданно-негаданно пришла она в руки, как приходят только самые счастливые талисманы, разве не так? И потерял, да так глупо! Будет теперь его змейка валяться в гнезде среди всякого хламья, а то кто другой найдет… От этой мысли Арвельд вскипел. Мгновение он стоял, затем сказал Флойбеку:
– Подожди здесь. Я мигом, одна нога здесь, другая там.
– Куда пошел, Сгарди? На остров?! – возмутился мореход. – Забыл, чьи владения? Или я ослеп и где-то торчит вывеска «Милости прошу»? Да брось ты эту мелочь, не стоит она твоей головы!
– Мне нужно, Флойбек. Очень. Авось не убьют.
Мореход смотрел на Арвельда, как на сумасшедшего, потом махнул рукой.
Вдвоем они прокрались к мосту, не выходя из ивняка.
Мост был под стать редану – с диковинкой. Со стороны казался сплетенным из гибких прутьев лозняка, и только вблизи становилось видно, что стебли не живые, а кованые. Арвельд колебался мгновение, так сильно было ощущение, что мост заколдован и исчезнет, едва только ступит на него чужая нога.
В два шага они пересекли мост и оказались на том берегу, где разрослись ивы и старые кусты сирени. На их счастье, окна зала, где велась беседа, выходили на другую сторону.
Арвельд осмотрелся, ища, где укрылась воровка. Ага! В кустах висело неопрятное гнездо, из которого торчали во все стороны прутья и клочья мха. Оттуда высунулась иссиня-зеленая головка. Пеструха увидела Арвельда, беспокойно заклекотала. Знает кошка, чье мясо съела, подумал Сгарди. Он метнулся к ней, но птица, спасая свою находку, вылетела из гнезда.
Пеструха вспорхнула над кустом сирени, миг, и… Серебряный кружок выскользнул из клюва и булькнул в озеро. Сонные воды даже не колыхнулись, а будто втянули его в себя.
Сгарди остолбенел. Он вдруг внутренним зрением увидел, как медальон камнем пошел вниз, к самому дну, если только оно в Ковше было. Пропал, теперь уж совсем пропал… Как пришел, так и ушел.
В доме послышались шаги. Флойбек схватил Сгарди за шиворот и потащил под кусты. Едва они успели спрятаться, в редане распахнулась дверь. Коротко и тонко звякнул колокольчик у притолоки, и на крыльце показались двое.
Как ни сильно было чувство осторожности, Арвельд вытянул шею, рискуя выдать себя, чтобы узнать, что за люди обитали в таком жилище.
Три ступени крыльца, спрятанные в зарослях ползучих кустов, едва слышно скрипнули под легкими шагами. По ним спустился человек, с ног до головы одетый в черное, на ходу натягивая перчатки. Хотя… Спустился? Нет, в человеческом языке нет названия такой походке. От грациозных движений каждой складкой волновалась тяжелая материя плаща. И снова эта странность, уже подмеченная в ком-то, притягивающая и отвращающая сразу, словно в теле незнакомца не было ни единой кости.
Этот был статный, выше среднего роста. Светло-каштановые волосы рассыпались по плечам, играя на солнце, как ореховое дерево. Вот она какова, Асфеллотская порода…
Арвельд уперся подбородком в неудобно согнутые колени. Ноги затекли, но он не замечал этого.
Сен-Леви почтительно склонился перед тем, что стоял позади него. Этот был не так хорош, но все та же печать рода прямо-таки выпирала. Обрюзгший старик с величавым лицом простер руку над своим гостем, благословляя его.
– Ступай, дитя мое. Спящий редан – сила Асфеллотов – всегда рад тебе.
Пират выпрямился и легко ступил на мост.
Элам Ласси проводил его горделивым взглядом из-под седых бровей. Дождавшись, когда родич достигнет другого берега Ковша, он повел рукой и забормотал под нос.
Мост помутнел, очертания его поплыли в воздухе, а спустя миг плетеное чудо растаяло. Только сверкающий песок осыпался в недвижные воды Ковша.
Старец развернулся и скрылся в редане, хлопнув дверью.
Когда шаги в глубине дома стихли, двое друзей вздохнули спокойно.
– Прогулялись! – выразительно сказал Флойбек. Он уселся на землю, растирая затекшие ноги. – Ай да Спящий редан! Ты смотри-ка, Наутек прав оказался! А мы, два бездельника… – у него на языке так и вертелось ехидное замечание, но мореход промолчал, ядовито глядя на Сгарди.
– Ладно, будет. Сам знаю, что виноват.
Оба без слов уставились на очарованное озеро.
Ковш лежал перед ними, блестя зеленой водой, а под ней шевелилось, переплеталось, бродило что-то. От одного взгляда на эту воду по спине ползли мурашки, хотя погода разгулялась и теплынь стояла почти летняя. А другой дороги с острова, кроме как вплавь, не было.
– Полезли, – сказал Арвельд.
– В озеро? – упавшим голосом спросил Флойбек.
– Нет, в дом! Куда ж еще-то?
– Ага, злишься, – заметил мореход. – Злишься, потому что и самому страшно…
Арвельд присел у воды и тронул ее рукой. Из глубины не показалось ничье жуткое рыло, не высунулась когтистая лапа или осклизлое щупальце. Обычная вода, мокрая, как любая другая, только слишком уж медленно ходила она под рукой.
Они вошли в Ковш.
После второго шага дно ушло из-под ног, и воды сомкнулись над головой. Озеро погрузило их в тягучий зеленый сумрак, а в этом сумраке не то колыхались водоросли, не то скользили чьи-то тени. Чужие, неприкаянные… И снова зазвучали в ушах Арвельда вздохи и стоны, как в том городе, который он видел во сне когда-то давно, в прошлой жизни…
Ковш потянул в глубину, вниз, во тьму, к теням. Сгарди судорожно рванулся наверх, к свету, и вдруг почувствовал под ногами землю, а сразу вслед за этим оба вынырнули на воздух.Они стояли по колено в пруду, зеленом от тины и ряски. Пруд напоминал озеро Спящего редана, но словно уменьшенное в сто раз. Из пруда поднималась на фигурной ножке чаша из старого мрамора, пожелтевшего и увитого трещинами. Фонтан.
Чашу до краев наполняла вода, но не болотная, а чистая, очень прозрачная и будто тяжелая на вид. На ней застыли лепестки желтых роз.
Вокруг стоял тенистый парк, запущенный, но красивый. Если бы не фонтан и не дорожки, усыпанные мелким песком, можно было принять его за лес. Солнечные лучи скользили сквозь вершины кедров, вспыхивали огоньками в каплях дождя на траве. Тянущая тревога исчезала, растворяясь под сводами старых великанов. И дышалось легко – хорошее было место, доброе. Другие здесь были хозяева, не чета тем, что обитали в Спящем редане.
Флойбек снял с ушей водоросли и переступил разбитый бортик фонтана. Он, щурясь, огляделся вокруг и вдруг замер.
– Арвельд… Арвельд, слышишь? Туда посмотри…
Невдалеке от фонтана на каменном постаменте стоял то ли петух, то ли павлин с ягодой в клюве. Арвельд сперва не понял, с чего Флойбек так разволновался, а потом его точно обожгло. Фазан, держащий вишню в клюве. Это был герб нынешнего королевского дома Лафии – Ланелитов.
– Не иначе, как мы попали в королевский парк, – изумленно сказал Флойбек. – Но как? Это уж мне совсем непонятно…
Они двинулись наугад по ближайшей тропинке, усеянной раковинами улиток. Хрустел под ногами мокрый песок.
Дальше от Фонтана парк уже не напоминал лес – в глубине мелькали статуи, беседки, скамьи, садовые руины. Попадались и озерца, но не такие как Ковш, а живые. Громко трещали лягушки.
Вот на дорогу вышел павлин. Высокомерно глянул, тряхнул драгоценным венчиком на куриной голове и отправился дальше, волоча за собой златотканый хвост.
Тропинка вильнула и вывела к граненой башне, сложенной из грубого темно-красного камня. Увеличь ее в сотню раз – точь-в-точь была бы крепостная башня от замка. Подобные садовые украшения в ту пору снова начали входить в моду. Эта отделана была особенно богато – кружевные решетки на окнах, водосточная труба и флажок-флюгер сверкали золотом. А над входом вилась надпись:
XV.
Внутри Арсенал своим убранством повторял идею зодчего. На стенах, обитых сафьяновыми шпалерами с золотым тиснением, развешано было оружие, все старинной работы.
Даже безделушки в Арсенале носили все тот же оттенок – латунные чернильницы, приборы для письма, статуэтки украшали кровавые гранаты и сумеречные аметисты. Громоздкая мебель, тускло блестя инкрустациями, почти не оставляла места.
Среди тяжелого великолепия светлым пятном выделялась фигура пожилого человека в дымчато-голубом. Седые волосы легкими волнами рассыпались по сутулым плечам. Он крутил в руках крышку от чернильницы, задумчиво глядя перед собой. Арвельд посмотрел на него, и сразу пришла на память голова изувеченной статуи, которую держал в руках на площади Мирча Наутек. Перед ними сидел король Аларих.– Выходи, что прячешься, – негромко произнес вдруг король. – Я все равно тебя увидел.
Сгарди переглянулся с Флойбеком. Но Аларих глядел в угол. Раздался негромкий шорох, и из-за тяжелого секретера показался…
– Это и вправду я, – послышался знакомый голос. – Я снова пришел тебя навестить, мой король.
– И для чего ты явился в этот раз?
– Прошли слухи, что вы все еще живы. Я пришел убедиться, что это так.
– И умирать не собираюсь, – спокойно ответил Аларих. – Зря пришел. Напугать меня не выйдет, сам знаешь. Жаль только, что мне никто не верит.
– Это верно. Все считают, что государь Лафии сошел с ума и ловит отражение своего сына. Я сам это слышал, славный король. А что, правду говорят, что нынешней ночью осквернили вашу статую? Ей, говорят, отсекли голову, – Амальфея зацокал языком. – Это надо же, какое несчастье. Ничего, приставят новую. Новую голову всегда можно приставить к короне.
– Я найду на тебя управу, – все так же спокойно произнес Аларих. – Против любой напасти есть средство. Дознаюсь, откуда тебя принесло…
– А все просто, славный король. Ваш сын умер и оставил меня наследником. Не грустите, монарх, скоро вы отправитесь к нему!
Аларих сжал крышку чернильницы и, вскочив, запустил ею в демона. Но Амальфея растаял в воздухе, только звучало эхо: «Умер! Умер!»
Король упал в кресло, уронил голову на сложенные руки и глухо застонал. Сжал руками виски, вполголоса повторяя имя Серена, прося кого-то пощадить его. У дверей раздались тихие шаги. Аларих поднял голову и вздохнул с облегчением, увидев в дверях Арсенала невысокого светловолосого человека.
Лоран. Лоран Ласси. Странно, но его появление короля успокоило.
– Как ты напугал меня! Я уж думал, что он вернулся…
– Кто? – спросил Асфеллот, взглядом обводя пустой зал.
– Неважно.
– Мой бедный король, – прошептал Лоран. – Вам снова чудится…
Убедившись, что Аларих не смотрит на него, Асфеллот прошел к секретеру, у которого стоял Амальфея, и вытащил из кармана крохотную черную шкатулку. Открыл ее и бесшумно задвинул в дальний угол, за пыльные статуэтки. Спустя мгновение полилась нежная, едва слышная музыка. Лоран приблизился к королю.
– У вас тени под глазами, – тихо произнес он. – Вы опять плохо спали нынче ночью.
– Да, Лоран. Этой, как и прошлой, как и позапрошлой, как и буду, знаю, спать сегодня. – Аларих посмотрел на него. – Как ты похож на Расина… Ему лет столько же, сколько и тебе. И я так давно его не видел.
Лоран отвел взгляд и внутренне скривился – сравнение с королевским племянником, о котором часто говорил Аларих, его раздражало.
– Неужели его светлость ни разу вас не навестил?
– Как можно осуждать его? Тамошний престол всегда был не из легких, и у Расина дел невпроворот. Но… я писал ему. Надеюсь, он откликнется и приедет.
«Старый дурак! Только этого еще не хватало!»
– Когда, ваше величество?
– Может статься, скоро. Боюсь, не доживу.
«Ах, хорошо бы! Да только ты, чего доброго, еще меня похоронить успеешь…»
– Вы пили лекарства?
Поделиться книгой: