Просто жизнь

— За что же меня бить-то? — удивился Семен. — За чтение грошей не платят, а я, грешный, люблю гроши. Вот что люблю, то люблю. Будут гроши, будет и житуха, верно говорю?

Андрей промолчал. Ему-то известно, каким потом доставались брату Василию деньги, которых всегда не хватало. Но самое главное — ни Василий, ни его жена никогда так цинично не говорили о них и не поклонялись им. А Виктор другой, тот, пожалуй, ради денег готов лоб расшибить.

— Иуда за тридцать сребреников родню продал, — вставил Зиновий и, не мигая, посмотрел своими воловьими глазами на Семена.

Тот снисходительно улыбнулся:

— То Иуда. А я своим горбом зарабатываю и в кубышку не прячу. Люблю хорошо пожить. Так что ты, Зиновий, не задирай меня, не надо. Жить всякий хочет, а я не хуже других, а может, даже лучше. Пожить хочу так, чтоб перед смертью вспомнить, что было! Жил, мол, на свете Семен Колечкин, ничего себе парень, весело гулял, сытно ел, до чертиков пил. Если хотите знать, я и жениться думаю лет сорока. Ей-богу!

— На здоровье, — усмехнулся Зиновий. — Рыжих бабы не больно уважают.

— Не так, браток. Рыжих они больше любят. Огненные они. Вот погоди, выйду из больницы, такой чуб отращу — любо-дорого взглянуть. Не чуб будет, а девичья смерть. Только я жениться не буду до сорока лет, зарок себе дал.

— Всяк дурак по-своему с ума сходит. Про тебя сказано.

— Э, брось, Зиновий, ты б сейчас сам не прочь пожить так, да жена не дает!

— Что́ брось? Тебя с такой философией изолировать надо. Люди, понимаешь, чудеса творят и не за деньги, учти!

— На собрании так говори, а здесь частная компания.

— Все-то у тебя навыворот, — рассердился Зиновий и обратился к Синилову: — Не слушай ты его, Андрюша, — ахинею он плетет!

— Ну, ладно, — примирительно произнес Семен. — Ты в бутылку не лезь, не надо. Не любо слушать — бывайте здоровы. Курить пойду.

Спорили без особого энтузиазма и злости, не сердились друг на друга, хотя говорили много обидных слов. Спор, видимо, у них уже застарел, родился еще задолго до появления Андрея в палате.

Зиновий поначалу понравился Андрею. Казался он умным, рассудительным мужиком. Чувствуя расположение к себе нового соседа, Зиновий как-то разговорился, и сразу потерял в глазах Андрея многое. О чем только он ни говорил, все у него выходило абсолютно правильно. Зиновий уморил Андрея. Уже засыпая, Синилов слышал приглушенный голос соседа:

— У них в жизни одна забота — деньги. Ничего святого больше нет. За деньги они готовы на всякие пакости.

Семен по натуре был человеком веселым, общительным, и пусть не во всем соглашался с ним Андрей, а все же с разбитным шофером было интереснее, не кидало в сон.

В пылу спора Семен однажды, усмехнувшись, сказал о Зиновии, как об отсутствующем:

— Вот лежим вместе второй месяц, и второй месяц он все толчет одно и тоже. Чудак! Мне его речи и слушать неохота, и, каюсь, после них хочется делать наоборот, ей-богу. И, по-моему, Андрей, все члены профсоюза на его заводе дышат сейчас вольготно: слава богу, некому прописи читать.

— Собака лает, ветер носит, — мрачно отозвался Зиновий.

— Нет, в самом деле, — словно не слыша реплики, продолжал Семен, обращаясь к Андрею, — уж очень он, наш Зиновий, любит канитель заводить, даже тараканы дохнут. Правда?

— Есть немного, — засмеялся Синилов. Зиновий демонстративно отвернулся. Колечкин подмигнул Андрею:

— По моему разумению, и жена через это из терпения вышла.

— Замолчи, Колечкин! Лишаю тебя слова! — простонал Зиновий. — Не трожь мою жену.

— Не буду, — охотно согласился Семен, а при случае поведал Андрею на ухо: «Это она его шваркнула по загривку, он и скатился с лестницы кубарем. И видишь, какой ущерб — перелом берцовой кости, хромой теперь будет».

У кого что болит, тот о том и говорит. Всякий, кто приходил к Андреевой койке, обязательно говорил о своем недуге. Молчал один Котов, и молчание его было непонятным. Какая беда с ним стряслась, не говорил, а разговор на эту тему ловко уводил в сторону. «Наверное, так и было, как рассказывал Семен, — думал Андрей, — ко всем приходят посетители, а к Котову жена ни разу не пришла». Была, правда, делегация из завкома: принесли Зиновию цветы. Они потом неделю сохли на тумбочке, распространяя вокруг терпкий запах. Зиновий растрогался, жалобно благодарил пришедших: одного хмурого гражданина и двух краснощеких девушек. А прошло волнение, Зиновий вдруг вспомнил какие-то незавершенные дела, оставленные им, воодушевился. Хмурый гражданин тоскливо поглядывал на дверь, а девушки косили озорные глаза на Семена. Тот подмигнул им и состроил из пальцев чертика. Девушки прыснули в ладони, посмотрели на Котова, снова сделали постные мины. Посетители не смели прервать разошедшегося Зиновия, на выручку им пришел Семен.

— Между прочим, — сказал он Зиновию, — ты им это накатай в письменном виде, потом к делу пришьешь. Честно советую. А то девушки на свидание торопятся.

Делегация прямо-таки ожила, торопливо попрощалась с Зиновием и поспешила к выходу. Хмурый гражданин даже опасливо оглянулся: боялся, как бы его не вернули, а девушки состроили Семену глазки. Он послал им воздушный поцелуй.

К Семену тоже никто не приходил, но передачи он получал почти каждый день.

— У меня друзей полгорода, — хвастал Семен, — не забывают. А старушке матери чего тащиться в такую даль? Живу-то я в Заречье.

У Андрея не было знакомых в городе, никого он не ждал.

Разве Нина Петровна нагрянет ненароком? Навряд ли! Писем тоже не было. Лишь спустя месяц дал о себе знать Борис. Обрадовался его каракулям Андрей несказанно. Ничего особенного Борис не писал: учится в пятом классе, погода холодная, на Егозе уже снег, а мать посылает привет.

Весь день Андрей пролежал молча. Зиновий ему надоел. Видимо, чувствуя это, тот тоже не вступал в разговор.

Семен целыми днями где-то пропадал: бродил, наверное, по коридору или сидел в комнате отдыха. Гипс с руки уже сняли, и со дня на день Колечкина должны были выписать.

В то утро Семен, позавтракав, запахнул халат и подмигнул Синилову: кому что, а мне, мол, походить надо. Андрея это даже устраивало — никто не мешал читать. Чтением увлекся сразу и не заметил, как появился Семен. Легонько вытянув у Андрея книжку, сказал, улыбаясь:

— Готовься, браток, к тебе карие очи сейчас пожалуют.

Андрей даже голову приподнял.

— Какие очи? Ты что-то путаешь.

— Что ты, дорогой! Ох, и очи у нее. У меня даже голова закружилась. А косы — до пояса, лен, а не косы, загляденье! И понял я тогда: парень ты что надо! Такие девушки болтунов не любят.

— Ты погоди, — рассердился Андрей. — Нету у меня здесь никого. Может, однофамилец здесь какой лежит?

— Ты меня за кого принимаешь? Андрей да еще Синилов — разве не ты? Черт с тобой. Я тогда им буду. Нет, какие очи! Ей говорят, что сегодня не приемный день, а она брови приподняла так это удивленно и спрашивает: «Неужели я так и не повидаю его?»

«Дуся? — екнуло у Андрея сердце. — Кто же еще может быть? И глаза ее, и косы ее, и спросить так могла только она».

И Дуся вошла в палату. Вошла и остановилась. Все больные примолкли, смотрели на нее. Была она в светлом платье, поверх которого накинут халат: стройная, загорелая, словно сама весна вошла в палату, и светлее и просторнее стало. И это почувствовали все, и каждому захотелось, чтоб девушка обязательно посмотрела именно на него. И Дуся, ища глазами Андрея, в самом деле обвела глазами чуть ли не всех больных, встречая светлые, смущенные улыбки. Сестра, вошедшая следом, тронула девушку за плечо и показала в угол, где у кафельной печки стояла койка Синилова. Дуся направилась туда, застенчиво улыбаясь и как бы прося этой улыбкой у Андрея прощения за то, что не могла его до сих пор увидеть. Но вот она вдруг замедлила шаг, остановилась, прижав руки к груди. Улыбка погасла, и выражение глубокого сострадания отразилось на милом лице. Она узнала и не узнала Андрея в этом худом, бледном, с провалившимися щеками чернобровом парне. Лишь глаза напоминали прежнего Андрея — с упрямыми светлячками, задумчивые…

Эта мгновенная перемена на Дусином лице больно кольнула его, и он виновато улыбнулся, словно оправдываясь перед ней за свой измученный вид. Дуся подошла к койке, нагнулась, обдав больного свежим запахом улицы.

— Здравствуй, Андрюша! — проговорила она, присаживаясь на табуретку. В ее глазах стояли слезы, но Дуся улыбалась. Как хороша она была в этот момент!

— Я не ждал тебя, — отозвался Андрей. — Но как замечательно, что ты приехала.

— Привезла тебе от наших ребят тысячу приветов и пожеланий поскорее выздороветь.

Он взял ее руку, прижал к своей щеке.

— Спасибо.

— А Петя Колокольцев просил извинить его. Стихи он так и не прислал. Приезжал к нам товарищ из редакции и увез тетрадку.

— Вот и хорошо. Я и в газете прочту. Это еще лучше. Ну, как живете, Дуся?

— Хорошо. Урожай собрали. Я вот отпросилась к маме съездить. Домики сборные к нам привезли. Теперь мы с Клавой живем в домике. А ты как?

— Еще трудновато. Но самое опасное миновало. Доктор обещает, что дело на поправку пойдет.

— Правда? Вот и хорошо! А мы ждем тебя, — и тихо добавила после паузы: — И я очень жду…

— И я скучаю… Дуся! А ты меня не узнала?

— Ты изменился очень. Но это ничего, не беспокойся.

Их беседу прервала сестра. Она сказала, что Дусе пора уходить.

— Так скоро! — воскликнул Андрей.

— Прошел уже час, — улыбнулась сестра, — а мне велели устроить свидание на тридцать минут и то в порядке исключения.

Дуся нагнулась к нему, неловко поцеловала в губы и прошептала:

— Я очень тебя жду, Андрюша. Очень. Не забывай меня.

Она ушла и будто унесла с собой частичку Андреева сердца.

Лежал с закрытыми глазами и все еще ощущал присутствие девушки. Будто сидит она рядом — протяни руку и коснешься ее. Даже, казалось, не испарился запах духов, смешанный с ароматом степных ветров, и кружил голову.

Он вспомнил…

На Южное отделение приехал в начале полевых работ. Были комсомольские дела, а вообще-то хотелось повидаться с Дусей. Встретил вечером на полевом стане после смены. Дуся улыбнулась ему устало, протянула обе руки.

— Здравствуй, Андрюша!

Изменилась она с тех пор, как попала на отделение: стала строже, сдержаннее. Сейчас была в комбинезоне, в сапогах, шапке. Пыль густо легла под глазами, осела в желобках возле носа, над верхней губой. Руки огрубели. Андрей потянул было девушку к себе, чтобы обнять. Но Дуся с ласковой укоризной покачала головой и пошла умываться. Ему сделалось неловко: думал, что товарищи заметили его порыв, — чего доброго, еще осудят.

После ужина устроились за вагончиком. Валялось там автомобильное колесо. Вот они на него и сели. С севера тянул прохладный ветерок. Небо нависло над землею темное, неприветливое. Недалеко стрекотали тракторы, покачивали на разворотах светом. Не было тишины, не было покоя. Степь гудела и ночью.

Дуся прижалась к Андрею, положив голову ему на плечо перебирала косу. Днем прятала ее под шапку. Андрей признался:

— Соскучился я по тебе, вот какое дело.

Дуся промолчала, только плотнее прижалась к нему. Догадался: улыбается она. Ни слова не говоря, он закинул ей голову и крепко поцеловал в горячие, обветренные губы. Дуся радостно ойкнула.

А трактора гудели и гудели. Сурком надрывался ветерок. На сотни километров вокруг распласталась темная степь — голая, неуютная.

— Дусь, — наконец промолвил Андрей, — я буду проситься к вам. Я же слесарь, на ремонте стану работать.

— Просись.

— Летом щиторазборные домики привезут. Возьмем один?

— Возьмем.

— Только к степи никак не привыкну, вот незадача. Какая-то она пустая — шаром покати: ни деревца, ни кустика. А у нас горы.

— Привыкнешь.

— Да с тобой я хоть где согласен жить.

Из вагончика выпрыгнула чья-то тень, и хриплый злой голос крикнул:

— Эй, Синилов! Хватит лясы точить. Дусе завтра чуть свет на прицеп. Совесть надо иметь.

Дуся тихонько засмеялась. Андрей огрызнулся:

— Спи, горемышный. Я сам поработаю за нее.

— Толку-то от тебя!

— Ладно, ладно.

Он прожил на отделении три дня, помогал ремонтникам. Кажется, тогда и простудился, первый раз и дала о себе знать проклятая болезнь. А через неделю после этого Андрей лежал уже в беспамятстве.

И вот…

— На твоем месте, — сказал после ее ухода Семен, — я б на другой день выздоровел и убежал следом за этой красавицей.

— Я бы тоже не возражал, — улыбнулся Андрей. — Но… — и он тяжело вздохнул.

6

Вскоре после отъезда Дуси выписался из больницы Семен Колечкин. Только тогда понял Андрей, как привязался к веселому шоферу. Семен перед уходом присел возле Андрея и сказал:

— Вот как-то интересно в жизни получается. Встретились мы с тобой невзначай. И снова, как в море корабли, в разные стороны. Грустно даже, ей-богу.

— Гора с горой не сходится, а человек с человеком… — ввернул Зиновий. Но Семен поморщился и оборвал его:

— Обожди ты со своими пословицами, — и продолжал, обращаясь к Андрею: — Не попал бы я в аварию, значит, не встретились бы. А я бы не попал в аварию, если бы тот дуролом не хлебнул лишнего. Он бы не хлебнул лишнего, если бы…

— Сказка про белого бычка, — опять не выдержал Зиновий. Андрей рассмеялся.

— Ну вот и порядок, — улыбнулся Семен. — Лучше посмеяться при расставании, чем нос вешать. Ты приходи ко мне в гости, Андрей. Выпишешься — и давай. Живу я в Заречье. И вообще, останавливай любую машину, спрашивай, где найти Семена Колечкина, и девяносто девять шоферов из ста тебе это скажут.

— Загнул! — усмехнулся Зиновий. — Вот уж загнул, так загнул!

— А ты все скрипишь, — обратился он к Зиновию. — Скрипи, скрипи. Меня это уже не касается. А спорили мы с тобой, Зиновий, здорово. Только перья летели. Человек ты вообще ничего, мог бы я взять тебя в товарищи. Один в тебе изъян — больно ты нудный человек, а с таким жить мука одна, ей-богу.

— Я тебе посоветую, Семен, на прощанье: брось философию длинного рубля.

— Вот мы и квиты, — рассмеялся Семен и стал прощаться. Уже у двери он обернулся и сказал, обращаясь ко всей палате: