— Кошмары и лунатизм случаются, когда сон неглубокий. В остальное время эти люди не видят снов. А это редкое расстройство. Зафиксировано всего лишь несколько десятков серьезных случаев.

— Прелестно, — буркнул Молдер. — А при чем тут Скиннер?

— Эту кассету я взяла в Центре изучения расстройств сна. Последние три месяца Скиннер там лечился.

— Бегал от поездов?

— Синдром тот же самый, — Скалли протянула Молдеру бумаги. Тот мельком глянул в них и принялся обмахиваться, точно веером. — Сны разные. Его врач утверждает, что у Скиннера повторяющийся кошмар, в котором он встречается со старухой, и та ему что-то говорит, но он не может разобрать ни единого слова. Потом старуха хватает его за горло и пытается задушить.

— Значит, ты считаешь, что Винни мог задушить ту девицу во сне?

— Защищаясь от своей воображаемой старухи, — закончила за него Скалли. — Многие пациенты потом не помнят ничего из ночных происшествий, и этим можно объяснить провал в памяти.

— Веселая история, — Молдер опять сунул карандаш в зубы и встал из-за стола. Направлялся он к заветным ящикам. — И не такая уж странная.

— Нет? — изумилась Скалли.

— Она древняя, — Молдер азартно копался в папках. — Может, ты даже слышала ее. Только не с такой клинической картиной.

Среди бумаг искомого не обнаружилось. Скалли перевела было дух, но тут был предпринят такой методичный обыск помещения, что стало ясно, что от потустороннего она сегодня не отвертится.

— В средние века сказали бы, что Винни посещает суккуб, — Молдер поднял тучу пыли и чуть было не обрушил на себя стопку книг, но все же выдернул откуда-то потрепанный фолиант, изданный в лучшем случае в начале века. — Дух, который является к мужчинам ночью.

— В виде женщины преклонных лет? — уточнила Скалли, которой всегда казалось, что обычно о суккубах говорили, будто они обольстительны и молоды.

— Обычно нет, — — не выпуская карандаша из зубов, Молдер листал книгу. У Скалли от пыли щекотало в носу. — Тут скорее какая-то помесь из бэнши и Ночной Наездницы. А с другой стороны, можно ли считать средневековую литературу абсолютно точным источником? Если бы ты была средневековым монахом, стала бы ты признаваться, что тебя по ночам домогается не прекрасная дама, а какая-нибудь бабуся?

Скалли с трудом представляла себя в роли монаха и от комментариев воздержалась.

— Так вот, о суккубах… Этот дух так привязывается к мужчине, что может убить любую другую женщину, в которой заподозрит свою соперницу. Вот.

На гравюре была изображена женщина с молодым телом и морщинистым лицом, которая душила лежащего перед ней мужчину. Похоже, какой-то монах все-таки оказался честнее остальных.

— А это что? — осторожно спросила Скалли, указывая на руки женщины.

Молдер обнаружил у себя во рту карандаш, вынул, некоторое время недоуменно крутил его в пальцах, потом отложил.

— Остаточные следы какого-то явления, вызывающего свечение, — уверенно объяснил он. Потом подумал и добавил. — Согласно мифологии.

«А что?»

Скалли нерешительно кусала губу.

«Давай, колись».

Мир привычно кренился, собираясь сделать стойку на лопатках. Это было уже даже не смешно.

— Как это ни странно, — все-таки решилась Скалли. — Но примерно то же самое я обнаружила во время осмотра трупа. Я думаю, что тебе стоит на это посмотреть.

* * *

Не дожидаясь, когда Скалли наденет резиновые перчатки, Призрак выкатил труп из холодильной камеры.

— Круглый участок возле носа и рта, — подсказала Скалли. — Примерно одиннадцати сантиметров в диаметре.

Молдер нагнулся над трупом. Лицо было как лицо, если, конечно, не считать дня, проведенного в холодильнике.

— В темноте было видно…

Молдер кинулся к выключателю. Скалли очень захотелось кого-нибудь стукнуть. Труп вел себя, как положено вести трупу: лежал спокойно и светиться не желал. Скалли ощупала губы Карины. Ледяной мертвенный холод ожег ей пальцы. Тепло как будто вытекало из руки в бездонный колодец. Скалли всегда казалось, что если долго так простоять, сам превратишься в высосанную до капли ледяную пустышку.

— Но я же знаю, что я видела, — отчаянно сказала Скалли.

— А здесь точно не требуется ультрафиолетового или инфракрасного излучения, — деловито спросил Молдер, вновь нагибаясь над столом и тоже изучая губы девушки.

— Свечение было видно невооруженным глазом, — Дэйна едва не плакала от обиды.

— А образец у тебя остался?

Ну конечно же! Скалли сдернула с правой руки перчатку и полезла за телефоном.

— Я отправила его к химикам и токсикологам. Сначала я решила, что это какой-то грибок. Но они обнаружили только амилаза, это компонент слюны, ну и переправили дальше на анализ… Да, это агент Скалли, — сказала она в телефон. — Я хочу узнать, готов ли клинический анализ тканей, которые я послала вам сегодня утром… Спасибо.

— И что они сказала? — не выдержал Молдер.

— Что в контейнере не было никаких посторонних веществ…

— А ты уверена, что видела свечение?

— Молдер, — обозлилась Скалли, — я когда-нибудь выдумывала что-то подобное?

Призрак вздохнул и вынужден был признать, что нет. Он задвинул труп обратно в холодильную камеру.

— Ну что ж, — безнадежно сказал он. — Может быть, вот и все…

В морге не было тепло, но сейчас Скалли стало по-настоящему холодно. Даже щеки занемели.

— Вот почему Скиннер бежит, — продолжил Молдер. — Он боится.

— Что виноват? — предположила Дэй-на. Ей было страшно.

— Он не знает, что это не он. Понимаешь? Он не может быть уверен, что это не он.

* * *

За окном идет дождь. Так легко представить, что больше ничего нет. Только дождь, стеной отгородивший тебя от остальных. Там тоже шел дождь. Там он шел все время…

…Кто-то шепотом выругался в темноте, на него привычно шикнули.

— Да ладно… — зашипел в ответ нарушитель спокойствия. — Гуки далеко.

На него опять шикнули. Просто для порядка.

Зашуршала трава, кто-то присел рядом.

— На что уставился? — еле слышно спросил сержант.

Он кивнул на луну в разрыве туч:

— Слишком светло…

— У тебя есть другие предложения? — хмыкнул сержант.

Он промолчал. Предложений у него не было, да и сержантом спорить он не собирался. Они уже как-то раз и навсегда выяснили отношения и с обоюдного согласия больше не возвращались к этой теме. Да и вообще разговаривать не хотелось.

Джунгли вокруг жили ночной жизнью, в первые дни он заснуть не мог в этом гаме, потом привык и перестал замечать.

Он вытряхнул из мятой пачки сигарету. Сунул в рот и понял, что курить не хочется.

— Последний раз, — сказал сержант, залезая пальцами в пачку.

— Чего?

— Дембель у меня через три дня, — пояснил сержант. — Расплевался.

— Умгм…

— Ладно, пошли… Пора.

Они успели сделать всего несколько шагов, когда кто-то недалеко наступил на мину — привет обеим ногам до колен. Второй столб огня и грязи поднялся с другой стороны, там, где шел взводный и еще пара ребят. Он побежал к ним, а позади бежал врач. Все остальные были сбиты с толку, никто не мог сообразить, то же произошло. Кто-то кричал, что они влипли в минное поле, кто-то — что в парней попал снаряд, кто-то — что они попали в засаду. От взводного не осталось и следа. Второй из парней, Дикки Бэрд, лежал на том, что осталось от его спины. Казалось, что он все еще в сознании, что он говорит, только губы у него были синие. Он был похож на Страшилу из Страны Оз, только соломы не было, а грудная клетка напоминала недожаренный антрекот. Медик сделал ему укол — должно быть, морфина, — и пошел к другому раненому. Тот был в лучшем виде. По крайней мере, он был без сознания, только все внутренности у него вырвало, а крови натекла целая лужа.

Прилетел вертолет, но пилот испугался минного поля, так что пришлось на руках тащить парней туда, где вертолетчики пожелали зависнуть. Бэрд умер во время полета, второго, Чамберса, прооперировали. Потом выяснилось, что ранило его не осколками мины, а костями Дикки Бэрда.

Почему-то ему казалось, что очень важно найти взводного. Наверное, потому что хуже нет лежать раненому, беспомощному, покинутому однополчанами, и ждать, когда придут «гуки». Взводного отыскал сержант. На одном дереве висели обрывки американской формы. Рядом валялся ботинок с ошметком ноги. Вот тут он сломался и заплакал.

Боль пришла горячей волной, и он захлебнулся в ней — серый сумрак стал бурым, потом черным, и не по делу вспомнилось, как однажды чуть не утонул в детстве, было очень похоже, боль так же вцепилась в горло и не давала дышать… Очередь опрокинула его на спину, и тут на самом деле в легких не осталось воздуха, только что-то вязкое и горячее хлюпало в груди. А потом — словно во сне — он смотрел почему-то сверху, как будто из лодки, перегнувшись через борт, и вода была до того прозрачная, что было видно дно до последнего камешка. И на этом дне лежали люди, много людей, лежали вповалку, в нелепых позах, запрокинув к дождю уже слепые лица. Одного из них он узнал не сразу…

Бутылка звякнула о край стакана. И тут же раздался звонок в дверь.

— Привет.

Он сумел выжать из себя улыбку, точнее нечто вымученное и кривое. Губы точно свело судорогой, они онемели и не слушались.

— Ты не подходил к телефону.

— Да, он звонил и звонил. Я его выключил, — он продолжал стоять в дверях, перекрывая вход. — Я и так не слишком хорошо сплю в последнее время…

Помолчали, глядя в разные стороны.

— Так ты пригласишь меня войти? — спросила Шерон. — Или мне приниматься за строительство Ковчега?

— Проходи… — он неохотно отодвинулся. Шерон скинула ярко-красный дождевик, не дожидаясь помощи, положила плащ на картонные коробки. Этими коробками была заставлена вся комната.

— У тебя так и не дошли руки распаковать вещи…

— Ты прекрасно знаешь, чем я занимаюсь, — огрызнулся он. — В основном, работаю.

Шерон бродила по комнате. Скиннер смотрел в окно. Пауза затягивалась. Оба ждали, кто начнет первым.

Белые голые стены. Знакомые вещи, рассованные по коробкам и вытаскиваемые по мере надобности (не слишком активно, потому что вынуты были лишь лампа, подушка и магнитофон — и это за восемь месяцев), все это выглядело странно. Зеркала, прислоненного к стене, Шерон не помнила, похоже, оно вместе со старым диваном и креслами осталось от прежних хозяев квартиры. Журнальный столик. Бутылка. Стакан. Не густо. На кухню она вообще побоялась заходить. Скорее всего, там только пыль и пустой холодильник.

Наконец, Скиннер отвернулся от окна и со вздохом сложил руки, глубоко засунув ладони под мышки, привычно отгораживаясь от всего мира:

— Ну, Шерон, и что ты здесь делаешь? Она неловко улыбнулась.

— Сама толком не знаю. После того, как я увидела тебя сегодня, я не знала, что я еще могу сделать.

— Тебя так распирает от любопытства?

— Нет, — она подошла ближе. — Я приехала вовсе не за этим. Я хотела убедиться, что с тобой все в порядке.

— Со мной все в порядке, — отрезал он. — Единственно, что компания мне сейчас ни к чему.

Она сделала еще один шаг к нему. Он отодвинулся.

— Я — не компания, я — жена.

Еще один шаг вперед, и еще одно движение назад. Скиннер тоскливо подумал, что сейчас он упрется спиной в окно, и при следующем маневре так и случилось.

— Бывшая жена, — уточнил он. — Ты же вроде как напросилась на развод.

— Только потому, что у тебя самого смелости не хватило. Вот ты и свалил все на меня.

— Что ж, — хмыкнул он, — по крайней мере, честно.

Мы ругаемся, тоскливо подумал он. И как будто начали чуть ли не с того самого места, где остановились восемь месяцев назад. Ловко. Ему было плохо. То самое «плохо», когда ничего не болит, но нечем заполнить пустоту. Как будто внутри образовалась дыра, в которую все валится, и сколько не цепляйся за края, они только расползаются под пальцами, как сгнившая ткань.

— Что еще ты хочешь, чтобы я сказал? Шерон виновато улыбнулась.

— Ничего, — обычно по ее лицу сложно было угадать, что она предпримет, но на этот раз он понял. — Я не хочу, чтобы ты вообще что-нибудь говорил.

Она уже подошла совсем близко. Вплотную. Подняла руку и погладила его по щеке. Пальцы у нее были прохладные и влажные. Замерзла под дождем. А перчаток она не носит даже зимой.

— Я просто хочу, чтобы ты открылся. Хотя бы один раз.

— Почему?

— Потому что я тебя знаю, — Шерон не убирала руки, цепляясь за давно забытую ласку, как за последнюю соломинку. — Потому что я знаю, что ты перепуган, и было бы очень неплохо, чтобы кто-нибудь позаботился о тебе.