Стройка у меня наладилась помаленьку. А селить-то некого!
Только мои новостройки ещё никому не «дом родной». Кабы не Могута да его бабёнки из «отравительской веcи» — не знаю, что и делал бы.
Серьёзный попадизм-прогрессизм, как бы кому не хотелось «ковбойничания», есть социально-экономический процесс. А устраивать что-то с экономикой, не просчитав себестоимость-прибыльность — верный путь к провалу. К сожалению, серьёзных калькуляций по процессу становления святорусской боярской вотчины в середине 12 века мне не попадалось. Вот я и влетел. Как новичок-кооператор в начале 90-х.
Я понимаю, почему даже дон Румата: «носком ботфорта придвинул к выходному желобу ржавое ведро. И сейчас же — дзинь, дзинь, дзинь! — посыпались на мятое жестяное дно золотые кружочки с аристократическим профилем Пица Шестого, короля Арканарского».
И никаких мыслей о крайней узости средневекового рынка, где пара таких вёдер «золота из опилок» в состоянии просто завалить всю экономику королевства!
Румата — человек очень счастливого коммунистического будущего. Ему понятие: «денежные средства не обеспеченные товарной массой» — просто в голову не приходит. Как и всем его коллегам из Института экспериментальной истории. Как заваливалась экономика Испанского королевства под грузом американского золота… Мелочи какие! Да ну их!
А некоторые в силах ещё и научиться кое-чему.
Вот построил я тут «подворье типовое крестьянское». С кое-какими нововведениями и улучшениями. А теперь сели мы с Николаем и Потаней и стали считать себестоимость. Что само по себе — сплошной инновизм. Нет, считать здесь умеют. Но перечень статей калькуляции, разноска по плану бухгалтерских счётов… Ну вот, опять авантюрники с ГГуями нос воротят!
В «Святой Руси» при использовании принципов бухгалтерского учёта для боярских вотчин сразу возникает проблема: очень высокий уровень «накладных расходов».
В эту статью забивается «общим чохом» куча трат, и понять что-то — невозможно.
— Летось кони съели триста пудов овса. Овёс дармовой — со смердов взыскали.
— Овёс — «дармовой»?! Ничего полезного — «дармовым» не бывает! Может, и не купил, но ведь и не продал. «Упущенная выгода» — слов таких не знаете? Не лучше ли лён растить, а овёс покупать?
Ещё хуже — с людьми.
— На холопьев потрачено: ржицы — два ста пудов, овечек — три десятка, шуб овчинных — одиннадцать…
А что эти люди за год сделали? В носу дырку проковыряли?
Не имея детальной разноски расходов-доходов, выраженных в какой-то общей единице, невозможно оценить эффективность собственной деятельности. Если она чуть сложнее, чем неприкрытый грабёж в стиле «прямой удар мечом в голову».
«Не было ни гроша, да вдруг алтын» — русское народное выражение насчёт внезапной удачи. Даже и предки измеряли удачу в денежном выражении!
Вот — брёвна для крестьянского подворья, вот трудозатраты на их вывалку, обработку, транспортировку. Вот — кирпичи. Снова — изготовление, транспортировка. Шиндель на крышу, доски на полы и двери. Теперь на самом подворье: работа землекопов, плотников, печников. А цена рабочего дня в «Святой Руси» — 1–2 ногаты.
Отдельная тема — печное железо. Вьющки, колосники, заслонки… Плит железных здесь не знают. И это хорошо — здешние цены на железо… Дешевле повесится.
Получается у меня расчётная цена такого подворья в 8-12 гривен кунами! Это ещё не «сдача под ключ» с запасом зерна, сена, дров, скотиной, утварью, инвентарём и прочим. Без цены земли и стоимости общих расходов типа частокола вокруг селения, общего колодца и общинного дома.
Понятно, что у меня тут подневольный труд и мне серебром не сыпать. Но цены…! И тут кто-то ещё хотел вотчину на свободном найме строить!
Напомню, годовой урожай ржи с крестьянского надела считается по «Правде» за полгривны. Корова, кобыла — аналогично. Как отдать построенное жильё вотчинным крестьянам? По рыночной стоимости? Рынка жилья в Пердуновке нет. По затратам? Эта цена полутора — двух с половиной десятков коров. Такое никто не осилит. Даром? Вот я из себя такой широкий? Ванька-благодетель…
Полученное «даром» — не ценится. Дал владетель избу? — Развалится, сгорит — даст новую.
С другой стороны — сами работники. Если наши труды задарма раздаются, так чего упираться?
Идиотская ситуация: есть пустое жилье, и есть люди, которым негде жить. Но отдать жильё людям нельзя, поскольку им нечем платить. И в долг, в ипотеку — нельзя: при здешних ставках они никогда не смогут выплатить. И сделать дешёвое, «социальное», жильё — нельзя: загонять своих людей в эти отечественные «газовые камеры», которые «изба святорусская»… Вместе с детьми…
А что по этому поводу говорит «опыт предков»?
По Судебнику 1497 года помещик должен дать крестьянину жильё и надел. Если крепостной уходит от помещика, то платит «пожилое». По сути — стоимость износа данного ему владетелем имущества. Денежный эквивалент 15 пудов мёда или 200 пудов ржи. Причём полный износ считается за 4 года. Если ушёл через год — платишь только четверть стоимости.
Кредита, процентов, ссуды на жильё — нет. Есть вечный оброк с барщиной, да возврат «залоговой стоимости» при расторжении соглашения.
Но у Ивана Третьего ситуация была чуть другая. Татаро-монголы сорвали с места русский народ, прежние, родовые общины так и не восстановились. Народ от непрерывных набегов «поганых» стал подвижнее, цена рабочей силы упала. Помещик набирал себе в крепостные смердов индивидуально, семьями, а не «весями». И жильё «дворяне московские» давали попроще — типовая полуземлянка «по-чёрному». А у меня тут… хоромы, «вплоть до второй половины 19 века дощатые полы в крестьянских избах считались признаком обеспеченности».
Я две ночи крутился в лесу привычных мне понятий: кредит, ипотека, эффективная ставка, бор, срок окупаемости, вступительный взнос, ежемесячные платежи, долевое участие, финансовые пирамиды…
И озверев от всей этой «экономики недвижимости», послал её нафиг. Перейдя к психологии. Как известно из «Определителя современных наук»: «Если нечто лишено всякого смысла, значит, это — или экономика, или психология». Так что — без разницы.
Мне в вотчине нужно управляемое и эффективно работающее население.
«Управляемое» в смысле: я сказал — он пошёл и сделал. «Эффективное»: я не сказал — а он пошёл и сделал. Что-нибудь полезное. А не сидит и в носу ковыряет:
— Я раб твой, господине. Хлеб наш насущный дай нам днесь.
Всё остальное… ипотеки — здесь для меня — производные.
Вот такие у меня тут люди, поменять на других — невозможно. Исправлять их… ну очень тяжело. И им тоже от меня — никуда. Но хоть дольку-то свободы людям дать можно?
Мозги у меня кипят, шарада — не шарадится. И я начинаю, от тоски и бестолковости, слушать туземцев.
Тут самое главное — как фильтры по информации поставить. Станислав Лем описывает демона третьего рода — извлекает всю информацию о вселенной прямо из броуновского движения молекул, и записывает на бумажной ленте алмазным пёрышком. Смертельная штука — всю вечность не оторваться. Фильтры-то не выставлены.
Одно из полезных свойств Акима, прорезавшееся после суда над ним в Елно — он Святое Писание читает. Вот как-то забежал я в Рябиновку, а Аким там из Второзакония провозглашает:
«Если продастся тебе брат твой, Еврей, или Евреянка, то шесть лет должен он быть рабом тебе, а в седьмой год отпусти его от себя на свободу; когда же будешь отпускать его от себя на свободу, не отпусти его с пустыми руками, но снабди его от стад твоих, от гумна твоего и от точила твоего: дай ему, чем благословил тебя Господь, Бог твой: помни, что и ты был рабом в земле Египетской и избавил тебя Господь, Бог твой, потому я сегодня и заповедую тебе сие.
Если же он скажет тебе: «не пойду я от тебя, потому что я люблю тебя и дом твой», потому что хорошо ему у тебя, то возьми шило и проколи ухо его к двери; и будет он рабом твоим на век. Так поступай и с рабою твоею.
Не считай этого для себя тяжким, что ты должен отпустить его от себя на свободу, ибо он в шесть лет заработал тебе вдвое против платы наемника; и благословит тебя Господь, Бог твой, во всем, что ни будешь делать».
Примите меня в евреи! Со всей этой «Святой Русью»! Какого хрена христиане, унаследовав у иудеев кучу всякого всего, проспали вот эту юридическую норму?! Ограничение рабства шестью годами, выходное пособие, право выбора формы продолжения…
Именно это правило в городах Северного Причерноморья давало взрывной рост численности иудейских общин, опережающий обычный, естественный прирост. Оно же существенно повышало и качество этой группы населения: всякий инициативный раб, в рамках своих возможностей, конечно, стремился попасть в дом к иудею. Быстренько принять гиюр — норма применяется только для единоверцев. А потом пахать там на совесть, рвать пупок, чтобы удержаться на этом месте — у нового хозяина отсчёт пойдёт заново.
Вот что мне нужно! Вот она «иллюзия пряника»! Никогда не любил «пожизненное заключение». По Cтругацким: «быть обреченным даже на любовь самой славной девушки в мире…. тоже, оказывается, может быть крайне неприятно».
Нужно дать людям перспективу: свободу и обеспеченность в будущем, при условии «хорошего» поведения в настоящем. Плюс, конечно, неотвратимость наказания. «Ежели что» — то немедленно.
Вот эту норму: шесть лет и «на свободу с чистой совестью и полными карманами» — внедряем. А повремёнку дополняем сделкой — выплатить за это время долг за жильё. Пусть крутятся, бруснику, там, собирают, рыбку ловят… само-эксплуатируются. Как советские крестьяне во времена НЭПа. А я буду у них ту же ягоду покупать. Исключительно высшего качества, а не «исполу или как владетель укажет». И платить не серебром, нефиг-нефиг — серебро у меня пойдёт на внешний рынок, а записями в амбарной книге. Типа: 10 вёдер брусники — одну векшицу с долга списать.
Получился миксинг из экономической и внеэкономической зависимостей. Потому что товарно-денежные отношения надо углублять — они обеспечивают эффективность, а рабство — расширять. Потому что обеспечивает управляемость.
«Чтобы продать что-нибудь ненужное, нужно сначала купить что-нибудь ненужное».
Гениальная формула кота Матроскина — неверна. У человека изначально есть кое-что ненужное, что он может продать — его свобода.
Новосёлки из «отравительской веси» были согласны на всё вообще. Назвали Могутку старостой «отравительской веси» и он, общим собранием в своём лице, продал мне всё «бабьё с детвой».
Мы начали, было, расселять новоприбывших, но дать каждой по подворью не получилось. Сразу же началась конкуренция, и образовалась «очередь на получение жилья» — до некоторых «пауков» дошло, что они рискуют упустить свою выгоду.
«Прозрение», как всегда, было оформлено в виде замаскированного наезда на меня.
Как-то, в середине утра, заявляется Хохрякович с какой-то бабёнкой. Такой… сам из себя весь важный. Но — испуганный.
— Господин боярич Иван! Дозволь молвить слово важное! Пришла… значит… эта… и ну… вот.
Начал за здравие, а потом — как всегда. Неужто я такой страшный, что у людей от одного моего вида язык к гортани присыхает? А бабёнка-то мне знакомая. Замотанная вся по зимнему времени. Но где-то я её видел. А видел я её… Блин! Я её видел из другого ракурса! Я у неё роды принимал! Это когда люди вирника Макухи «пауков» трясли. А муж её, гадина, меня обманул да под волхвов подвёл.
— Поздорову ли, красавица? Дочка-то твоя как поживает?
— Ой, да спасибочки те боярич она така забавница нынче вот сидеть начинает. Вот как уцепиться за что да усядется да кряхтеть начнёт будто баба старая а третьего дня первый зубик пролез уж она плакала да куксилась да что не попадя в рот тянула а мне-то дуре и невдомёк а я как испужалася — жар-то у ребёночка-то моего а тута — гля а тама острое…
Мда… Как-то у меня… свежие воспоминания — только год прошёл, как у меня у самого в Юлькиной избушке первый здешний зуб прорезался. Сочувствую. И ребёнку, и мамашке.
— А сюда по какой заботе?
— Дык… эта…
И — бух на колени.
— Прими, господине, робу твою! Помоги Христа ради нашего, смилуйся! Не можем мы прожить-то, бедствуем! Помираем с голоду-холоду…
— Стоп. Хохрякович, это вдова твоего брата, ятровка. Объясни.
Глава 179
Хохрякович мнётся, краснеет-бледнеет, но намекает. Что я дурак. Совершенно упустил из виду, что весь клан покойного Хохряка — мои рабы. И их прокорм — моя забота. Ну, не было у меня в прежней жизни рабов! И привычки о них думать — ну неоткуда взяться! Придётся завести себе и такую привычку.
Конечно, община сперва помогала. Потом, когда Хрысь стал тиуном, он тех же дров подкидывал. Но из-за резкого усиления загрузки общинников по моим делам, мужикам и своих проблем хватает. А хозяйство от Хохряка-покойника осталось большое.
— Понял. Переселяем в Пердуновку. Пойди — глянь, какое пустое подворье тебе по душе.
— Да не… да как же… да у меня там и припасы и всякое чего…
— «Всякое чего» — перевезём сюда. А ты, вроде, пряха не худая. Будешь новосёлок вашему «паучьему» ремеслу учить.
Эта молодка, лет шестнадцати от роду, была поселена мною в новом подворье в Новой Пердуновке вместе с её полугодовалой девочкой, мальчишкой — круглым сиротой от старшего брата мужа, с вдовой самого младшего, с которого пруссы кожу живьём сняли, который был мальчишка лет восьми, но уже имел взрослую жену и сына от неё, и с работницей-свинаркой, прогулки которой позволили мне когда-то выявить «вражеского информатора».
Каждую неделю у меня в Новой Пердуновке сдавалось по два новых крестьянских подворья. Быстрее не могу: на подворье ставиться три разных печки, две тысячи кирпичей надо. Но каждое воскресенье — новоселья. У моих холопок. И их всё больше — община выдаёт мне вдов в рабыни. Не всех — кто у родни живёт — тех кормят. «По обычаю». А вот где хозяйство слабое…
Освобождающиеся подворья в сплошь заселённой «Паучьей веси», Хохряк отдаёт молодожёнам, желающим отделиться от родителей. За относительно небольшую мзду.
Бабы с воем, плачем, детьми, скотом, майном, кошками, клопами… перебираются ко мне. Сперва селятся толпой в одну избу. Потом, оглядевшись, увидев, что по моей команде подворье и вправду набивается хлебом, сеном, дровами… Что новые печки не кусаются, полы не ломаются, шиндель не течёт — начинают просить себе своё. Не все: если пять-семь малых детей, то и в исправном дворе одной хозяйке не прожить.
А вот мужики-бобыли за ними не идут — терпят. «В робу — холоп». Не хотят своей свободой за семейное счастье платить. Ну и не надо — вдов и сирот я прокормлю. Куда важнее, что «паучихи» приходят со своими прялками. И — с льном.
«Росный лён». Выдернутый и обмолоченный лён раскладывают по полю, чтобы он росу набрал. «Роса активизирует микроорганизмы, живущие в стеблях льна. Микроорганизмы разрушают внутри растения клейкие вещества, что позволяет отделить волокно от древесной части стебля. Процесс размачивания льна росой продолжается несколько недель, в зависимости от погоды. Время от времени стебли льна нужно аккуратно переворачивать, чтобы процесс образования волокна шёл равномерно». До самого снега вот так раскладывали. И где бы я сам такое взял? Это ж сколько труда, сколько времени! Целое богатство.
Теперь у каждой «робы» — приданое, возы этой самой «тресты». А мять-трепать — я и вольных пришлю. Смешно: вольные на холопок работают. Хотя, наверное, правильно: с меня за рабов больше спрос. Перед богом, перед самим собой. А вольные и сами выкрутятся.
Парадоксы экономики: я не могу отдать нормальное жильё свободным людям — им заплатить нечем. И я превращаю людей в рабов, так, чтобы они собой, своими детьми, скотом, имуществом — компенсировали мои расходы. Но ничего не забираю, а оставляю им, лишь создавая условия для более активного его приумножения.
Формально, на бересте, положение женщин ухудшилось — община их вытолкнула. Фактически, наглядно — улучшилось. Я даю и лучшее жильё, и дрова, сено, хлеб. А свобода… а на кой она им? Какая такая свобода у вдовы в крестьянской общине? Так что, рабство в моих владениях распространяется само собой, без всякого садизма, без порки и мордобоя. «Силою вещей». Как оно распространялось и в реале при Иване Третьем.
Ещё одна новизна образовалась сразу же, едва я начал расселять прибывающих баб по подворьям. Ломая, тем самым, ещё один фундаментальный закон «с дедов-прадедов».
На «Святой Руси», да и вообще во всём мире от времён матриархата до времён эмансипации, мужчина приводит жену в свой дом. «Прийма», «приймак» — носят оттенок негативный, презрительный.
«Настоящий мужчина должен построить дом…» — общеизвестный тост. А если пришёл в готовый — «не настоящий». Но у меня каждая из холопок получала себе дом, и позже, когда я выдавал их замуж, они приводили своих мужей в свои, уже обжитые, жилища.
Выглядывать под бородами: кто из здешних бобылей — муж добрый и хозяйственный… У меня нет на то ни времени, ни навыка. Бабы же детные, кто лучше, кто хуже, но подворья — обживают и спалить, поломать — не дают.
Кроме разных убогих — вдов, сирот, калек, которых я холопил и расселял в Новых Пердунах, собирал я там и людей, талантами особенными обладающих. Эти шли не холопами, а свободными. С полноценной выплатой жилищного кредита.
Попаданцы как-то пренебрежительно относятся к талантливым людям из числа аборигенов. Типа: ну куда им до нас, бедным, средневековым, необразованным…
Исключение — дон Румата. У него в контактёрах из местных были: талантливый поэт, гениальный изобретатель и профессиональный революционер. Не считая выдающегося бандита и уникального интригана.
Остальные ГГуи… и не ищут. Cнобизм, свойственный многим особям в попадизме, как-то предполагает всеобщую серость аборигенов. Однако — отнюдь. По жизни я знаю, что образование и талант — несколько разные вещи.
Я, наверное, надоел своими повторами простой мысли: люди — разные. Это, вроде бы, всем понятно. А вот насколько разные? Если по росту — процентов на 10. Если считать от среднего, не переходя в патологию. Если по весу — на половину. А вот, например, по моторике?
Поделиться книгой: