Негасимое пламя

Напутствуемый хриплым благословением Перси, Дэвид бросился на узкую неудобную кровать, и вскоре теплая мгла затопила его сознание: беспокойное, ненасытное любопытство к жизни уступило непреодолимой усталости.

Глава X

С первыми лучами солнца Перси разбудил Дэвида, приветствуя зарю, и привел его в полное замешательство. Очнувшись в незнакомой обстановке, Дэвид обвел взглядом комнату, припоминая, как он сюда попал. Ее скудное убранство позабавило его и пришлось ему по душе. За окном виднелся задний двор; там росло старое шелковичное дерево, суковатые ветви которого отчетливо вырисовывались на фоне утреннего неба. Рядом стоял похожий на сарай флигелек, где, как догадался Дэвид, квартировали другие постояльцы м-с Баннинг, рабочие с рынка. Сквозь сон он слышал, как рано утром они ходили по двору, плескались под краном и громко переговаривались на каком-то странном языке — то была смесь итальянского с местным диалектом.

Душ, бритье и завтрак, приготовленный м-с Баннинг, — чашка чая, яйца и бэкон — вернули Дэвиду привычное самочувствие и радостное сознание, что он начинает новую жизнь.

Встретившись с Мифф, Дэвид принял свой прежний небрежно-веселый и беспечный топ.

— Привет, дорогая! — сказал он, беря у нее из рук чемодан с одеждой и другими вещами. — Прежде всего мы отправимся в банк.

— У тебя вид малолетнего преступника, — заявила опа.

— Что ж, я неплохо провел время, — ответил оп, сверкнув веселой мальчишеской улыбкой.

— Пойдем позавтракаем в парке, — предложила Мифф, — мы можем там поговорить, и потом так славно будет пройтись берегом реки!

— Отлично!

Получив по чеку деньги, Дэвид с приятным ощущением денег в кармане взял дочь под руку и повел ее по улице через мост на широкую, затененную деревьями набережную.

Какой-то рабочий в комбинезоне, стоя на лужайке у моста, кормил чаек.

— Он приходит сюда каждый день, — сказала Мифф, — иногда их слетается столько, что его среди них и не видно.

— Великое и доброе человеческое сердце! — воскликнул Дэвид. — Мы должны верить в него, хотя и со злом нельзя не считаться. Зло существует, как ни тяжело сознавать это.

— Надо отыскать его причину, — со страстной убежденностью сказала Мифф. — Мне кажется, что основное в людях — добро, стремление к общему благу и счастью. Те грубые ухищрения, к которым прибегают они в погоне за деньгами, порождают в них дурные качества — жадность, жестокость, равнодушие к страданиям других. Это своего рода самозащита: люди боятся быть раздавленными, оказаться лишенными необходимых жизненных благ. Посмотри, — она сжала его руку, — остановись на минуту. Правда, как красива река? Вода блестит и отражает деревья. А вот те городские дома, там, за деревьями, кажутся такими таинственными, почти волшебными!

— Но мы не видим грязи и обломков на дне реки, — усмехнулся Дэвид, — а также трагедий, происходящих за фасадами этих зданий.

— Именно это я и имела в виду, — сказала Мифф. — Может быть, я и идеализирую жизнь, тут уж я ничего не могу с собой поделать, но мне нравится думать, что я реалистка.

Они рассмеялись, взглянув друг на друга, и продолжали путь.

— Как дома? — спросил Дэвид.

— Мама как будто бы примирилась с твоим «сумасбродным поведением», — сказала Мифф. — Но вот Герти, я слышала, как она, вздыхая, шептала своей кошке: «Дом без него уже не тот, правда, Снуке?»

— Что ж, я рад, что хоть кому-то меня недостает, — улыбнулся Дэвид, ожидая, что Мифф немедленно отзовется.

— Можешь быть уверен, нам всем тебя недостает! — воскликнула Мифф и, поколебавшись, добавила: — Меня тревожит Гвен.

— Гвен?

— Она без памяти влюблена в Арнольда Мура.

— А что в этом плохого?

— Видишь ли, это человек уже немолодой, к тому же ловелас, правда, очень красивый, и несомненно тоже увлечен ею. Но он женат, папа, у него милая жена и двое детей.

— Понимаю. — Дэвид задумался. — Далеко ли у них зашло? Их отношения, я хочу сказать.

— К сожалению, да! — грустно ответила Мифф. — Сейчас они вместе в Сиднее.

— А Гвен знает, как позаботиться о себе?

— Она спросила меня, и я рассказала ей все, что знаю сама, но это немного, — призналась Мифф.

— А мама, как она приняла это?

— Господи боже! Надеюсь, она ничего не подозревает! — воскликнула Мифф. — Для нее это было бы слишком тяжелым ударом.

— Ну, а как в отношении развода?

— Никакой надежды. Его жена католичка. Кроме того, сам он школьный учитель. И в случае скандала теряет работу.

— А нельзя ли как-то отвлечь от него Гвен? Ну, скажем, предложить ей поехать за границу? Что-нибудь в этом роде?

— Едва ли, — Мифф задумчиво сдвинула брови. — Сейчас она совсем потеряла голову: воображает себя Джульеттой, Изольдой и Джиневрой одновременно.

— Великая страсть, — негромко произнес Дэвид с горькой усмешкой. — Неужели она и впрямь в это верит?

— Боюсь, что да.

— Изменилось бы что-нибудь, — медленно произнес Дэвид, — если бы я поговорил с Муром?

— Что ты! Гвен придет в бешенство, если ты попытаешься разыграть роль строгого отца, то есть как-то вмешаться в ее дела, — воскликнула Мифф. — Бесполезно также и напоминать ей о «бедной жене и детях». Я уже говорила с ней на эту тему, и она ответила мне, что не отнимает у них ничего, что им принадлежит. Арнольд любит их, как и прежде, но его чувство к Гвен нечто совсем иное. Он не в силах ему противиться. И она тоже.

— Все та же извечная ложь! — Руки Дэвида дернулись нетерпеливым движением.

— Мне кажется, — сказала Мифф, — нам надо быть готовыми оказать помощь Гвен, ну, а все остальное пусть пока идет своим чередом.

— Трудная задача!

Тревожная мысль омрачила лицо Дэвида, стерла с него выражение безмятежности. Оно стало сумрачным и угрюмым, как в ту ночь в саду, подумала Мифф, когда она разговаривали с отцом после смерти Роба. Руки Дэвида сжались в кулаки, он силился овладеть собою.

— Ну вот я здесь, — вырвалось у него, — ради моего долга, я готов пожертвовать всем, лишь бы убедить людей в необходимости положить конец атомному безумию и подготовке к войне. Но могу ли я покинуть Гвен в это трудное для нее время? Мысль о том, что ждет ее, мою маленькую дочурку, терзает меня невыносимо.

— А это действительно так важно для тебя, — спросила Мифф, — я имею в виду то, чем ты намереваешься заняться?

— Да, Мифф. Я одержим этой идеей. Я должен посвятить себя ей всецело! — воскликнул Дэвид. — Как все это будет — еще не знаю. Не знаю даже, как лучше действовать, с чего начать.

— Хорошо, — ответила Мифф, — но я не совсем понимаю, каким образом твоя работа может отразиться на Гвен?

— Ну, видишь ли, раз я не дома, мне все будет казаться, что я не выполнил по отношению к ней своего отцовского долга, — пояснил Дэвид, — может быть, ничего и не случилось бы, если бы я вовремя высмеял ее престарелого поклонника.

— Едва ли, — сухо заметила Мифф. — Не в наших силах препятствовать этому увлечению Гвен. Сейчас ее чувство для нее важнее всего на свете. Но оно будет длиться только до первой сплетни. И Гвен знает об этом.

— Рассчитывать на благородство Мура нельзя?

— Он просто вернется к своей жене и своей работе. Пострадает одна только Гвен.

— Боже! — простонал Дэвид.

Они дошли до кафе в парке и сели за столик на веранде, откуда открывался вид на озеро. Заказав чай и сандвичи, Дэвид наклонился к дочери через стол: его не покидала мысль о Гвен.

— Если бы это случилось с тобой, я бы так не волновался. Я всегда знал, что ты за себя постоять сумеешь. Но Гвен во многом такое еще дитя! Ей нужен кто-то, кто бы помог ей в трудную минуту.

— Да, это так, — ответила Мифф, — к счастью, Гвен знает, что она может прийти ко мне с любой бедой. Я пыталась говорить с нею, но сейчас все советы она пропускает мимо ушей. Гвен упряма, как и все мы, когда вобьем себе что-нибудь в голову. Но Арнольд совсем другой. Он головы не потеряет, или я сильно ошибаюсь в нем, и будет осторожен за двоих. Когда же дело подойдет к расчету, он позаботится только о себе.

— Будь он проклят! — взорвался Дэвид. — Может быть, все-таки мне следует вернуться домой и постараться как-нибудь исправить положение?

— Нет, нет! — умоляюще сказала Мифф. — Гвен никогда не простит мне, что я все тебе рассказала. И она скорее уйдет из дому, чем откажется от Арнольда.

Парк был полон солнечного света и пения птиц. Дети играли и бегали друг за другом по лужайкам. Черные лебеди ходили вперевалку; они вытягивали длинные шеи и раскрывали красные клювы, стараясь поймать на лету крошки, которые им бросали люди, сидящие за столиками.

Мифф все восхищало вокруг: лебеди, стайки водяных курочек, скользящие по спокойной глади озера, дети, играющие на зеленых лужайках, персиковые и яблоневые деревья в цвету и щедрое солнце, заливающее мир сверкающим светом.

— Ведь это действительность! — воскликнула она. — И вся жизнь может быть так же прекрасна!

Тень одной и той же мысли упала между ней и Дэвидом: Роб и его одинокая могила в Корее.

Мифф пора было возвращаться на работу.

— В чемодане есть письма тебе, папа, — сказала она, — ты бы просмотрел их.

Дэвид открыл чемодан и вынул несколько конвертов.

— Счета, надо понимать, — промолвил он небрежно. — Налоги, сборы, просроченные клубные взносы, призывы к добровольным пожертвованиям. А это что такое?

Он вскрыл длинный конверт. Из него выскользнул листок — официальный бланк отказа, начинающегося словами: «Редакция сожалеет».

— Что за черт! — воскликнул он, уставившись на листок и на рукопись своей статьи, возвращенной ему из редакции «Эры». — Взгляни-ка, — сказал он Мифф, помахав листком, — я посылал их десятками, а вот самому до сих пор получать их не доводилось.

Он хрипло рассмеялся.

— Джеймс Карлайл имел наглость вернуть мою статью о разоружении с «редакторским сожалением».

— Это тебя удивляет?

— Статья, конечно, могла оказаться для них слишком смелой, — признался Дэвид, — по он был обязан хотя бы из учтивости сам написать мне об этом.

Возмущение тем, что с ним обошлись, как с каким-нибудь безвестным писакой, взяло верх над природной саркастичностью, и Дэвид добавил:

— Я так ему и скажу.

— А не теряешь ли ты чувства юмора, папа? — насмешливо спросила Мифф. — Ведь это своего рода ответный удар, которого следовало ожидать, раз ты выступил против войны в Корее и вообще против войны.

— Знаю. — Все еще раздраженный, Дэвид откинулся назад; на лице его мелькнула усмешка. — Что ж! Как поступал сам, так поступили сейчас и со мною. Как говорится: «Не рой другому яму…» Но когда такой человек, как Карлайл, с которым ты был в дружеских отношениях, ведет себя подобным образом, с ним надо поговорить начистоту.

— Ну, конечно.

Мифф встала, собираясь уходить. Дэвид пошел проводить ее, по дороге рассказывая о своей комнатке близ рынка, о м-с Баннинг и ее попугае. Мифф обещала снова встретиться с ним через педелю, и Дэвид, простившись с ней, отправился в редакцию «Эры» объясниться с м-ром Джеймсом Карлайлом.

Глава XI

— Привет, Дэйв!

Редактор «Эры», оторвавшись от чтения гранок, бросил на Дэвида косой взгляд; его нижняя губа выпятилась вперед над тяжелой челюстью, но складки кожи, обвисшие на щеках, собрались в некое подобие улыбки. «Но разыгрывай передо мной Томаса», — нередко говорил ему Дэвид, высмеивая вспыльчивость Карлайла, и ничто не могло больше польстить Джеймсу, чем сравнение его со знаменитым тезкой. Несмотря на профессиональное соперничество, с годами между ними — на удивление обоим — установились приятельские отношения; каждый уважал и высоко ценил способности другого.

— Привет, Джеймс! — ответил Дэвид и, минуя кресло для посетителей, стоявшее напротив Карлайла, небрежно присел на край редакторского стола.

В кабинет вбежал рассыльный, бросил в корзину для бумаг на столе ворох гранок и исчез.

— Что тебя принесло в такой час? — буркнул Карлайл.

— Не бойся, я тебя не задержу. Послушай, какого черта ты прислал мне отказ с «редакторским сожалением»?

— А что я, по-твоему, должен был сделать? — Карлайл откинулся на спинку кресла, и улыбка блеснула на миг в его маленьких, глубоко сидящих глазах. — Ты ведь и сам не напечатал бы такую статью.

— Я был о тебе лучшего мнения. Считал человеком более независимых и широких взглядов.

— Чушь! — Редактор «Эры» беспокойно задвигался в своем мягком кресле. — Ты отлично знаешь, Дэйв, что взгляды мои ничуть не более независимы и широки, чем были у тебя, когда ты работал в «Диспетч». Кстати, почему ты ушел оттуда?

— Очень уж стало противно. — Дэвид зажег сигарету и лениво затянулся. — Захотелось стать человеком независимых и широких взглядов.

Карлайл уставился на него с любопытством.

— Ты что, рехнулся? Тебе известно, что уже поговаривают, будто ты не в своем уме?

Дэвид резко рассмеялся.

— Когда человек опомнился и впервые в жизни повел себя разумно, конечно, ничего другого о нем не скажут.

— Значит, это тебя не трогает?

— Нисколько. Я чувствую себя так, словно долгие годы жил в сумасшедшем доме и только сейчас вырвался оттуда.

— Что именно ты имеешь в виду?

— Все это раздувание войны и гонку ядерного вооружения, Джеймс. Стоит на минуту задуматься, и сразу же приходит в голову: а не сошли ли мы все с ума, раз миримся с этим? Может быть, это и есть безумие?

Раздался телефонный звонок. Карлайл снял трубку.

— Я не могу принять его, — сказал он раздраженно. — Нет, не могу. Что? А, ну если это действительно важно, попросите его подождать.

Но как только Карлайл положил трубку, на столе зазвонил второй телефон. Выслушав, он чертыхнулся: