Политический кризис в России: модели выхода

В свете конспирологических теорий, привлекательных своей незамысловатостью, возникает вывод: раз мы обеднели, значит, враги наши от этого выиграли. Кто выиграл и как — неясно. Репараций мы вроде бы не платили (хотя уже нашлись чудики, посчитавшие размещение Стабфонда в американских ценных бумагах, подобными репарациями). Но чувство несправедливости происходящего есть у многих.

Вряд ли это чувство приведет к откровенному агрессивному реваншизму. В России начала XXI в., в отличие от старой Германии, сформировалось неидеологизированное общество потребления. Все хотят пива, футбола и связанного с этим футбольно-пивного патриотизма. Но мало кто хочет милитаристской власти типа гитлеровской, которая призовет воевать. И все же пореформенная фрустрация общества дает популистам определенный шанс.

Третья важнейшая проблема Германии 1930-х состояла в раздробленности тех сил, которые теоретически могли бы противостоять национал-социализму. Гитлеровская партия даже в 1933 г. не обладала абсолютным большинством. А на выборах 1932 г. она вообще имела лишь около трети голосов избирателей. Если бы национал-социализм воспринимался обществом в качестве первостепенной угрозы, то Гитлеру намного сложнее было бы прийти к власти. Однако в то время отношение к правому экстремизму было иным, нежели сейчас, поскольку Европа еще не прошла через трагический опыт Второй мировой войны, тоталитаризма и геноцида. Традиционные противоречия демократов, социал-демократов и коммунистов мешали образованию единого антигитлеровского фронта.

В XXI в. на Западе отношение к данной проблеме иное. Крайне правых обычно совокупными усилиями маргинализируют. Однако в России модным становится неприятие западных стандартов. Поэтому нельзя исключить того, что в кризисной политической ситуации российское общество может прореагировать в духе 30-х гг. прошлого века.

Особенно тревожит в этом смысле углубляющийся раскол власти и общества. Кремль с каждым новым поворотом политических событий плодит все больше обиженных, разочарованных, озлобленных людей. Причем преимущественно в элитах, т. е. в тех слоях, которые должны быть гарантами сохранения политической системы, позволившей им преуспеть. У кого-то отняли бизнес, к кому-то пришли с обыском, а кто-то просто раздражен тем, что с его мнением демонстративно не считаются.

Мы постепенно движемся к ситуации, при которой внутренние противоречия оппозиции могут оказаться незначимыми в сравнении со всеобщей ненавистью к власти. И если в подобной ситуации среди оппозиционеров станут доминировать радикалы, вероятность катастрофического сценария резко возрастет.

Впрочем, все вышесказанное демонстрирует, что распад Веймарской республики потребовал сочетания целого ряда неблагоприятных обстоятельств — экономических, политических, международных. Подобная комбинация является скорее исключением, чем правилом. В межвоенный период с его экономическими трудностями, фрустрацией и соревнованием «великих идей», презирающих буржуазную демократию, проблема стояла чрезвычайно остро. «Бегство от свободы», если воспользоваться знаменитым выражением Эриха Фромма, было характерно отнюдь не только для Германии. Авторитаризм давил демократию в целом ряде стран. Где-то мирными методами, где-то с помощью переворотов, а где-то посредством гражданской войны.

Однако с тех пор в Европе подобного обострения ситуации не бывало. Возможно, и не будет. Хотя, если какой-то экономический кризис окажется сопоставим по масштабам с Великой депрессией, не исключены печальные последствия.

Как появляется фюрер

И, наконец, мы поговорим о роли субъективного фактора в установлении тоталитарного режима. Далеко не каждый политик может претендовать на то, чтобы стать покорителем многомиллионных масс. Современным российским лидерам — как из числа представителей власти, так и из рядов оппозиции — не стоит думать, будто в кризисный для России момент они смогут легко возобладать над мятущейся толпой. Для этого нужны особые свойства личности вождя и особый характер его общения со слушателями. Во всяком случае, пример германского фюрера говорит именно об этом.

Гитлер обладал рядом черт, определявших характер его деятельности.

Первая черта — фюрер был абсолютно помешан на власти, он страстно жаждал ее, он выстроил всю свою жизнь так, чтобы рано или поздно ее добиться. Наверное, в значительной степени это желание определялось тем, что в молодости он потерпел крах, пытаясь стать знаменитым художником, а потому с годами старался компенсировать неудачи, доказывая себе самому и обществу в целом свою неординарность, свою гениальность.

Данный момент важно иметь в виду, чтобы понимать, какой человек может стать вождем фрустрированной толпы. Скорее всего это не мыслящий рационально политик, методично соотносящий плюсы и минусы своих действий. И это не успешный представитель элит, у которого в жизни помимо политики есть хороший дом, площадка для гольфа, дорогостоящие путешествия и прочие развлечения. Народный вождь — это маргинал, который все ставит на карту и так жаждет успеха, что поглощающая его страсть передается внимающей ему аудитории.

Гитлер поднялся из низов и обошел в гонке за власть многих политиков, которые, казалось бы, имели значительно лучшие, чем он, стартовые условия. Эти солидные гитлеровские конкуренты тоже готовы были использовать для обретения поддержки общества трудности экономического кризиса и нарастающие реваншистские чувства. Но они не обладали тем драйвом, который отличал Гитлера, и в итоге проиграли, несмотря на все свои рациональные соображения.

Вторая черта — Гитлер не только не полагался на рациональные соображения при общении с массами, а принципиально их избегал. В трудный для общества период он не предлагал сложных решений, не предлагал осознать неизбежность жертв, не предлагал объективно стоящий выбор между плохим и худшим. Гитлер внушал оптимизм, фантазировал, самозабвенно врал, обещал невозможное. И делал это достаточно умело, чтоб невозможное казалось возможным воспаленным умам внимающей ему толпы.

Более того, Гитлер вообще старался переводить разговор из рациональной сферы в иррациональную. От насущных экономических проблем — к рассуждениям о величии нации, национальной гордости, смысле существования народа и т. д. Чем безнадежнее казались для обывателя актуальные проблемы, тем лучше он реагировал на такого рода разворот тематики.

Фюреру очень хорошо удавались подобные рассуждения, поскольку он считал себя не политиком, не лидером одной из партий, не кандидатом в канцлеры, а выдающимся борцом всемирной схватки добра и зла. Он жаждал глобальной победы над силами тьмы в лице коммунизма, еврейства и т. д. Неудивительно, что при такой вере в свое предназначение Гитлер умел ярко и убедительно выступать перед массами. Вождь не играл на сцене в величие, он им действительно жил.

Третья черта — Гитлер ни в чем никогда не обвинял свой народ, тот народ, от которого ему нужно было получить поддержку. Гитлер формировал у толпы иллюзорное впечатление, будто страна окружена множеством врагов и соответственно во всех бедах виноваты именно они. Людям нравился подобный подход, а поскольку и впрямь противники Германии в недавней войне много сделали для того, чтобы сильно осложнить жизнь немцев, гитлеровская демагогия воспринималась с энтузиазмом.

Сегодня, правда, степень толерантности общества совсем не та, что была в 1930-х. Кое-что из гитлеровского идейного арсенала уже никак не пройдет. Однако в обществе, где межэтнические противоречия становятся все острее, националистически ориентированный политик-популист всегда найдет «врагов». И самое главное — любая провокация может обострить националистические чувства масс именно в тот момент, когда это понадобится для политической борьбы.

Четвертая черта — способность Гитлера пробуждать энтузиазм толпы во время публичных выступлений. Способность эта определялась не только тем, о чем он говорил, но и тем, как он говорил. Оратор вступал со слушателями в особую связь, со страстью господствовать над людьми и быть ими любимым. Недаром он называл массу своей «единственной невестой». Биограф Гитлера отмечает, что «магнитофонные записи того времени ясно передают своеобразную атмосферу непристойного массового совокупления, царившую на тех мероприятиях: затаенное дыхание в начале речи, резкие короткие вскрики, нарастающее напряжение и первые освобождающие вздохи удовлетворения, наконец, опьянение, новый подъем, а затем экстатический восторг как следствие наконец-то наступившего речевого оргазма, не сдерживаемого уже ничем».

Свои выступления фюрер стремился назначать на вечернее или даже ночное время, чтобы погрузить людей в особую романтическую атмосферу. Десятки тысяч готовы были ждать Гитлера часами, чтобы потом погрузиться в экстаз совокупления с любимым вождем.

Сегодня, правда, митинг уже не играет той роли в деле мобилизации масс, которую играл во времена Гитлера. Сегодня все решает телеэкран. А в телевизионном пространстве — иная энергетика, иной контакт между политиком и зрителем.

Тем не менее можно вспомнить, как быстро Владимир Жириновский сумел поставить под свой контроль миллионы избирателей, как только получил доступ к телеэфиру в ходе парламентской кампании 1993 г. Ему хватило буквально нескольких выступлений для того, чтобы собрать наибольшее число голосов по партийным спискам.

Сегодня доступ к телеэкрану жестко контролируется, а без него политик-популист не имеет шансов стать известным миллионам избирателей. В этом главное отличие наших дней от эпохи Гитлера. Но стоит режиму ощутимо ослабнуть, как ослабнет и контроль за «ящиком». Произойти это может на волне серьезного экономического кризиса, когда испытанные авторитарные методы надзора за всеми сферами жизни, в том числе телевидением, уже не смогут работать по-старому. Именно в тот момент появится реальный шанс у сильных популистов, поскольку сдерживает их не столько изменившееся по сравнению с гитлеровскими временами общество, сколько обычный административный барьер, вызывающий все большее неприятие самых разных людей. В том числе и тех ответственных, рационально мыслящих политиков, которые быстро уступят демагогам в открытой конкурентной борьбе идей.

Заключение: семь уроков для современной России

Вопрос о том, почему в одних обществах политические кризисы протекают болезненнее, чем в других, и почему последствия этих кризисов различаются в разных государствах, стоит перед специалистами еще с античных времен. Наш краткий обзор не ставил целью дать на него исчерпывающий ответ. Для нас важнее другое. Какие уроки из зарубежного и отечественного опыта преодоления политических кризисов могут оказаться востребованными правящими группами, оппозицией и общественностью в сегодняшней России? На наш взгляд, таких уроков несколько.

Первый урок. Хотя кризисы нельзя предугадать и редко удается предвидеть, к ним лучше готовы те режимы, правящие группы которых не только ставят перед собой задачу успешного развития страны, но и способны оперативно и гибко реагировать на «тревожные звонки», сигнализирующие о неудаче их политики (Бразилия, Южная Корея). А для тех режимов, правящие группы которых превращают сохранение прежнего статус-кво в самоцель и отказываются проводить назревшие политические реформы (как в царской России или в СССР эпохи Брежнева), исход кризисов может оказаться куда трагичнее и вылиться в революцию или в распад государства.

Второй урок. Политические перемены не происходят сами собой — они возникают под давлением спроса со стороны граждан. Этот спрос часто возрастает на фоне экономических кризисов и/или войн (Германия, Польша, царская Россия), но порой становится следствием успешного экономического роста (Мексика, Бразилия, Южная Корея). Правящие группы способны отложить этот процесс, либо прибегая к репрессиям (военное положение в Польше, подавление восстаний в Южной Корее), либо покупая лояльность общества (как в той же Мексике). Но рано или поздно общественный спрос на перемены делает неизбежной смену правящих групп, а если не помогает и она, то смена всего политического режима становится лишь вопросом времени.

Третий урок. Исход политических кризисов зависит не только от внешних факторов — таких, как уровень экономического развития или влияние международной среды. Он зависит от тех шагов, которые в ходе кризисов предпринимают и правящие группы, и оппозиция. Если оппозиция в той или иной стране не просто пользуется поддержкой общества, а способна к тому, чтобы вести согласованные действия и искать варианты компромисса с правящими группами, которые сами понимают необходимость перемен, то тогда вполне возможен вариант мирной смены режима (Бразилия, Польша). Если же различные сегменты оппозиции разобщены и крайне поляризованы, поиски компромиссов заводят в тупик, а правящие группы отказываются от диалога, то на сцену подчас выходят хорошо организованные радикалы, предлагающие простые и насильственные решения проблем страны (Россия в 1917 г. или Германия в 1933 г. могут служить печальными примерами).

Четвертый урок. Хотя, как правило, демократии успешнее справляются с кризисами, нежели авторитарные режимы, опыт Веймарской Германии говорит нам о том, что так происходит не всегда. Если демократия оказывается не способна решать важнейшие проблемы страны, общество может от нее отвернуться и поддержать приход авторитарного режима. Но и сами авторитарные режимы также отличаются друг от друга. Однопартийный режим в Мексике смог создать такие правила игры, которые не позволяли на долгое время сосредоточить власть в руках одной и той же правящей группы, что привело бы страну к застою типа позднесоветского. Более того, смена мексиканского режима прошла по этим же правилам. В Бразилии военный режим оставлял для части оппозиции узкое окно возможностей, позволявшее ей участвовать в политическом процессе (тем самым снизив связанные с кризисом риски). А в царской России и в позднем СССР правящие группы систематически отталкивали от себя общественность, и в результате в ходе кризисов прежние режимы рухнули внезапно и бесповоротно.

Пятый урок. Если смены режимов происходят мирно, то представители прежних правящих групп подчас вполне успешно переживают политические кризисы и вновь могут прийти к власти уже по новым правилам игры. Так происходило и в Южной Корее, и в Польше после «круглого стола», и в Мексике. Там же, где кризисы и смены режимов сопровождаются политическим насилием (царская Россия, СССР, Германия), они обычно надолго, если не навсегда лишаются поддержки в обществе.

Шестой урок. Политические кризисы зачастую бывают длительными и носят циклический характер, то затухая на некоторое время, то разгораясь вновь. Выход из таких кризисов обычно носит затяжной характер. На этом пути возможны и тупики (такие, как военное положение в Польше), и топтание на месте (застой в СССР), и шараханья от одних крайностей к другим. Если страну поразил глубокий политический кризис, то, как и при тяжелом недуге, не стоит рассчитывать на быстрое и легкое выздоровление, но не следует и опускать руки, принимая болезнь за неизлечимую патологию организма. Беда в том, что если болезни политического характера не лечить вовремя, то наступает летальный исход, о чем говорит печальный опыт СССР.

И, наконец, седьмой — последний и, пожалуй, самый важный урок.

Авторитарные режимы способны долго сохранять политическое равновесие, которое, по словам американского политолога Адама Пшеворского, может держаться на лжи, страхе или экономическом процветании. Одни автократии сменяются другими, порой даже более жесткими (как советский режим, пришедший на смену царскому). Но рано или поздно наступает момент, когда такое равновесие уже не сохранить. Этот момент может наступить и в силу того, что страна достигла определенного уровня социально- экономического развития, и оттого, что для ее граждан более привлекательным выглядит политический режим других стран, да и потому, что в политике и в обществе происходит смена поколений, при которой новые игроки не хотят играть по старым правилам.

На наш взгляд, такой момент наступил или вскоре наступит в сегодняшней России — об этом говорят те политические процессы, которые наблюдаются после 2011 г. И от того, какой выбор в ситуации возможного (хотя и отнюдь не неизбежного) политического кризиса сделают российские правящие группы, оппозиция и общество в целом, элементы каких моделей возобладают, во многом будет зависеть будущее нашей страны на долгие годы, а то и десятилетия.

Центр исследований модернизации Европейского университета в Санкт-Петербурге

Центр создан в августе 2008 года в целях развития междисциплинарных сравнительных социальных, экономических и политических исследований. Задачами M-Центра являются реализация научно-исследовательских программ и проектов по направлениям его работы, создание и поддержание интенсивной и эффективной коммуникативной научной среды, содействие подготовке и повышение квалификации молодых ученых, подготовка и распространение научно-исследовательских и экспертных публикаций, ориентированных на научное сообщество и на широкую общественность.

В составе М-Центра работают специалисты, участвовавшие в подготовке коллективных монографий:

Травин Д., Маргания О. ЕВРОПЕЙСКАЯ МОДЕРНИЗАЦИЯ в 2 кн. М.; СПб.: ACT, Terra Fantastica, 2004.

Маргания О., ред. СССР ПОСЛЕ РАСПАДА СПб.: «Экономическая школа» ГУ ВШЭ, 2007.

Добронравин Н., Маргания О., ред. НЕФТЬ, ГАЗ, МОДЕРНИЗАЦИЯ ОБЩЕСТВА СПб.: «Экономическая школа» ГУ ВШЭ, 2008.

Президент М-Центра — кандидат экономических наук О.Л. Маргания Научный руководитель М-Центра — кандидат экономических наук Д.Я. Травин Исполнительный директор М-Центра — кандидат политических наук В.Я. Гельман