Товарищи

Удивительно приятно держать в руках теплую от работы поковку! Присмотришься к ней и увидишь, что утром, когда брался за дело, она была еще бесформенной, уродливой, а сейчас на ней следы твоего труда и уменья.

Мысленно ты видишь ее уже готовой, блестящей, великолепной, и хочется поскорее впиться за следующую, более сложную работу. Всё, что видишь вокруг, мечтаешь сделать собственными руками. На все вещи, попадающиеся под руку, смотришь иначе: как они сделаны как обпилено, где просверлено, где обточено.

Мастерская постепенно обжинается. Уже знакома каждая щербинка на тисках, каждые, сантиметр поверхности верстака.

Инструменты становятся более послушными, они как бы начинают понимать, чего ты от них хочешь, и стремятся выполнить твое желание. У каждого из них вырабатывается свой характер. Прямодушный и грубоватый драчовый напильник не любит долю рассуждать и примериваться, он с ходу принимается за дело. Бархатная пилка нежна и коварна: она умеет сглаживать видимые недостатки, приукрашивать свою работу. Строгий и неподкупный угольник безжалостно разоблачает ее хитрые козни.

Обпилил бархатной пилой все поверхности, поковка заиграла, заблестела — зайчики забегали по полу, и хотя ты знаешь, что в одном месте наврал, а всё-таки надеешься, что при такой красоте ошибка проскочит незаметно.

Митя оттягивал тот момент, когда следовало проверить свою работу угольником.

Он еще и еще раз легонечко проводил наждаком, добиваясь немыслимой гладкости. Потом, наконец, вынимал из кармана угольник и, приставив его к поверхности, смотрел на свет.

Зазор.

Как ни верти, как ни пристраивай угольник, а зазор бьет в глаза.

Митя пытался прикрыть его в одном месте, но он выскакивал в другом. Он даже как будто рос на глазах, это уже огромная щель, а не зазор, и кажется, что из этой щели дует.

Угольник неподкупен. Его не обманешь красотой.

Теперь и Мите поковка уже не казалась красивой. «Дрянь поковка, самая обыкновенная дрянь. Вырядилась, выпялилась и думает, что обманет. А вот я сейчас сдеру с тебя драчовой пилой всю твою красоту, тогда узнаешь, как обманывать».

Без сожаления он зажал ее в тиски и всем телом налег на ручку.

Рраз! Ага, запищала!..

Еще раз пройдемся драчовкой. Еде тут у нас был зазор? Подавай его сюда. Сейчас мы за него возьмемся. Это, брат, не игрушки. Мы, брат, больше не будем ошибаться. У нас, брат, времени нет на ошибки.

Когда разговариваешь таким образом с самим собой, кажется, что виноват не ты, а кто-то другой, кого ты учишь.

Только сегодня утром он получил от мастера эту поковку четырехсотграммового молотка с квадратным бойком. Грязновато-шероховатый кусок металла, очень отдаленно напоминающий молоток. От первого же прикосновения напильника засверкала, засияла в нескольких местах сталь, и захотелось как можно скорее содрать всю эту неровную, неопрятную поверхность.

Молоток у него будет на славу! Пожалуй, даже много двадцати часов, — вполне можно справиться и побыстрее. Интересно: куда попадет этот молоток? Может, он будет лежать в магазине на полке? Зайдет какой-нибудь важный человек в шляпе, знаменитый инженер, лауреат Сталинской премии, и спросит продавца:

— А ну-ка, покажите, какие у вас есть молотки.

Продавец разложит десяток на прилавке, а знаменитый инженер поднимет Митино изделие и скажет: «Сразу видно, что делал мастер. Заверните, пожалуйста».

Митя самозабвенно пилил, не останавливаясь, не глядя по сторонам.

День пробегал быстро и незаметно. От утренней линейки до обеда каждая минута была заполнена делом, и если дело спорилось, так приятно было тут же, в мастерской, шумно построиться и пойти в столовую на обед.

Пройти надо было всего только через двор в другое здание, но после четырех часов спорой работы на душе у Мити было спокойно и весело; не так весело, как бывало, когда бежишь у себя в Лебедяни в кино или на Дон, а совсем по-другому: как будто так же смеешься, так же хочется громко разговаривать, но это веселье взрослого человека, поработавшего на славу.

И есть хочется по-иному, и руки моешь иначе: смываешь рабочую грязь; а на ладонях у самых пальцев кружочки мозолей.

В столовой шуметь не полагается, но попробуй пообедать тихо, если кругом столько знакомых ребят и каждому хочется сказать два-три слова…

Стулья сами по себе отодвигаются с шумом, ложки и вилки звенят. Посреди стола лежат пухлые ломти ноздреватого хлеба; они разложены колодцем на большой тарелке. Вкусно пахнет борщом, супом, жареной картошкой, мясом. В стаканах — подернутый матовой пленкой кисель.

Тарелка уже дымилась перед Митей.

За четырехместным столом сидели четверо друзей. Степенно и медленно ел староста Петя Фунтиков. Он теперь уже староста группы. Поев, он вытирал хлебом тарелку и клал в нее вилку и нож. Торопливо глотал Сережа Бойков, не сводя глаз с киселя. Его всегда одолевают сомнения: начинать ли обед с третьего или кончать им?

Что скажет по поводу еды Сеня Ворончук, известно его товарищам с первого дня: в Полтаве готовят вкуснее. Тем не менее съедает он всё и часто берет вторую тарелку супа. Он только любит под свои поступки подводить базу.

— Ем две тарелки, потому что для работы нужна сила.

Из столовой вышли порознь, немножко отяжелевшие после обеда.

Митя садится с ребятами на штабеля досок, на солнышке. Тут собираются ученики и других групп. Говорят о работе, о футболе, обсуждают характеры мастеров, немножко хвастают производственными успехами.

— Нам сегодня ножовку дали делать.

— Какой группе?

— Двенадцатой.

— Зачем врешь? Матвей Григорьевич говорил, что план для всех групп одинаковый.

— План одинаковый, а наш мастер принес сегодня ножовку.

— Как принес? Показал, что ли?

— Показал. Говорит, будете делать.

— Когда?

— Вообще.

— Так бы и говорил. А то говорит, — сегодня. Показать можно и трактор, а ты попробуй его сделать…

Митя сидел молча, жмурясь от солнца; до него доносились голоса товарищей, иногда он терял нить разговора.

— Почта была?

— Восемь — один в пользу ЦДК.

— Китайцы им такого жару дали!

— А я тебе говорю, Поль Робсон плевал на их угрозы.

— Если будет валять дурака, мы к его матери войдем…

— Спрячь папиросу, мастер идет!..

Лениво ползут мысли. Валяет дурака Костя Назаров. Это про него сейчас Сеня сказал. Курит парень из двенадцатой группы, который врал про ножовку. А что касается угроз империалистов, то Митя плевал на них так же, как и Поль Робсон.

Вторая половина дня пробегала еще быстрее, чем первая. Приближался вечер, а с ним тоска по дому. Хуже всего было, когда гасили свет после отбоя ко сну.

Никак не удавалось быстро заснуть. С завистью он прислушивался к сонному причмокиванию Сережи, к ровному дыханию Фунтикова, смотрел на фонарь за окном, чтобы от света устали глаза, а сон всё не приходил. То казалось, что подушка слишком теплая, — он переворачивал ее холодной стороной; то одеяло как будто не так лежало и простыня скатывалась к ногам.

Он уговаривал себя: ночью все должны спать, завтра рабочий день, год быстро пролетит, а там каникулы; он поедет домой, выйдет на станции, увидит знакомую мельницу, элеватор. Стоило мысленно дойти до элеватора, как Митя уже точно знал, что теперь не заснуть. Тогда он начинал вспоминать всё по порядку: мать, Дон, яблони, рыбалку, опять мать, школу, снова мать…

Иногда с постели у окна раздавался свистящий шопот Сени Ворончука:

— У нас сейчас повидло варят.

Митя молчал. Может быть, Сеня говорит со сна.

— Не спишь? — спрашивал Сеня, ни к кому персонально не обращаясь: ему безразлично, кто бы ни откликнулся, лишь бы откликнулся.

— Не сплю. А что?

— Я говорю, повидло у нас варят, — слива давно поспела.

Несколько секунд длилось молчание, и если Митя не нарушал его, снова раздавался уже умоляющий шопот.

— До самой речки сады… У вас как речка называется?

— Дон.

— А у нас Ворскла, — обрадовался Сеня. — Берега крутые, нырять удобно. Ты нырять умеешь?

— Кто ж не умеет!

— Вниз головой?

— Смешно. Конечно, вниз головой.

— Другие любят ногами, — извиняющимся тоном сказал Сеня. — А козодои у вас водятся?

— Это что?

— Птица такая с длинным клювом; она козье молоко прямо из вымени сосет.

Сеня тихо и радостно рассмеялся.

— Враки, конечно. Легенда. Пастух какой-то, ворюга, придумал еще при царе, чтобы кулаков надувать: сам напьется козьего молока, а на птичку валит. С тех пор ее и прозвали: козодой. А ты лошадей купал?

— Кто ж не купал!

— Верхом?

— Смешно. Конечно, верхом.

— Я на одном против течения плыл. Ох, и конь!.. Вороной, как черт…

И вдруг донеслось сонное бормотанье Пети Фунтикова:

— Загребай правым… Табань, табань…

— На лодке катается, — завистливо шепнул Сеня.

— Ты про коня говорил, — напомнил ему Мити, но Сеня досадливо зашипел:

— Погоди, дай послушать, что человеку снится.

Притаившись, боясь пошевелиться, ждут.

— Твой нож тупой, бери мой, — бормотал Фунтиков.

— За камышами поехал, — объяснил Сеня.

Пете везет больше, чем другим: он часто видит сны, и не какие-нибудь бессмысленные, где кто-то кого-то догоняет, а кто-то падает с громадной высоты, — нет, во сне Пете видятся Волга, дом, родня.

Митя и Сеня ждут, что Петя снова заговорит, но с постели слышится только сладкое посапыванье. Сеня, наконец, теряет терпение. Он протянул руку через прутья своей кровати и потряс за ногу Фунтикова:

— Петя!.. Слышь, Петро, чего дальше-то?

Фунтиков долго не просыпается, потом испуганно садится на постели и, не рассуждая, начинает натягивать брюки: ему кажется, что его будят на занятия.

— Постой. Это я тебя будил. Ложись. Ночь еще.

Петя покорно ложится. Видно, что он сейчас ничего не соображает.

— Камышей нарезал? — донимает его Сеня.

— Нарезал.

— С лодки купался?

— Купался.

— Глубоко?

— Глубоко.

— Ну, прости, что разбудил. Спи дальше.

Петя не нуждается в разрешении, он убежден, что весь разговор и так происходил во сне.

Утром он всегда поднимается с чувством неловкости: мало ли чего наболтал во сне, а потом ребята смеяться будут. Ему кажется, что для старосты это не солидно — видеть, например, во сне маму и, главное, орать об этом на все общежитие.

Место Фунтикова в мастерской рядом с Митей.

Петя хороши понимает, что звание старосты обязывает его к отличной работе. Поэтому он не торопится, как Митя.