Товарищи

— Хочешь, ударь, — сказал мальчик, бивший по воротам.

— Можно, — согласился Митя.

Он ударил. Немного поспорили, попал ли мяч в штангу или в ворота. Потом повозились с мячом, обводя друг друга. Двое ребят пошептались, и вратарь спросил:

— Ты на какой улице живешь?

— Ни на какой.

— Я серьезно спрашиваю.

— Правда, нигде не живу. Я только приехал.

— Из деревни?

— Из города.

— Из какого?

— Из Лебедяни.

Вратарь посмотрел на своего товарища и спросил у него:

— Коля, мы Лебедянь проходили?

— А чего ее проходить? Так себе городишко какой-то.

— А вот не какой-то, — сказал Митя.

— Там кто родился? — насторожившись спросил вратарь.

— Я, ответил Митя.

— Подожги, тебя серьезно спрашивают. Там что, — заводы какие-нибудь особенные?

— Сейчас нет, а потом будут.

— Потом всюду будут. В общем, город не знаменитый.

— А вот и нет. К нам Тургенев приезжал.

— Какой? Классик?

— Конечно. Из «Записок охотника».

Мальчики переглянулись. Коля спросил:

— А ты зачем к нам во двор пришел?

— К тетке. Я жить тут буду.

— Красота! Будешь у нас в нападении. Тетка в какой квартире?

— В шестнадцатой.

— Орлова? Знаю. У нее еще всегда пробки перегорают. Я чинить ходил… Постой, так она ж уехала! — вспомнил вдруг Коля.

— Как уехала? — испуганно спросил Митя.

— На той неделе снялась и уехала. В командировку, что ли.

Митя сел на крыльцо. Мальчики подошли ближе.

— А у тебя есть еще кто в Москве?

— Нету.

— Та-ак, — сказал Коля. — Погостить приехал? Вещи на вокзале?

— Ага.

— Придется, брат, заворачивать назад. Деньги на билет есть?

— Есть.

— Валяй сейчас на вокзал, узнай, когда обратный поезд, и всё. И по гостям другой раз за тыщу километров не шляйся.

— У тебя не спросил, — обиделся вдруг Митя.

— Чудак человек, с тобой по-хорошему…

Он обернулся к вратарю.

— Давай сейчас к моей маме зайдем, спросим насчет этого огольца. Может, у нас ночевать будет. Видишь, он совсем скис.

Бросив Мите на ходу строгим голосом: «Ты сиди, жди», — они ушли.

Митя не стал ждать.

Он взбежал по лестнице до теткиной квартиры, несколько раз неистово позвонил, постучал кулаком и только тогда смирился, когда увидел, что почтовый ящик, висящий на дверях, полон газет и писем: очевидно, их не вынимали уже несколько дней. Ясно: тетка уехала. Прежде всего надо бежать с этого двора. Он не станет ждать, пока Коля приведет сюда свою мать и опять начнутся расспросы, а потом его будут жалеть и говорить, что он скис… Ну его, Кольку!.. Уж очень он задается. Как будто это его личная заслуга, что он живет в Москве.

Митя быстро вышел со двора, поколебался, куда свернуть — направо или налево, решил, что теперь всё равно, и почти бегом прошел два-три квартала.

Он еще не совсем понимал, что, в сущности, у него в Москве нет ни одной знакомой души. Уж больно быстро всё произошло: только вчера вечером он был у себя дома, среди своих приятелей, а сейчас у него никого нет…

Он шел и шел, не зная, куда идет: заворачивал туда, куда шло побольше людей.

Иногда попадались витрины кинотеатров, и Митя останавливался, рассматривая фотографии. Ел пирожки с рисом, с капустой, с вареньем. Всё равно денег на обратный билет не хватит; он наврал Коле, чтоб отвязаться. Ну, а раз денег мало, чего их беречь? Ел мороженое: пожалуй, даже слишком много мороженого, — онемел язык.

В общем у него было не такое уж скверное настроение. В конце концов доехать до дому он может и без денег. Не погонят. Расскажет главному кондуктору, в чем дело; со всяким бывает. Так что в запасе у него выход есть.

Но когда он представлял себе разочарование Миши Зайцева, лицо Витьки и безмолвные вздохи матери по поводу его возвращения, ему становилось не по себе. И, главное, причина какая-то не очень солидная: подумаешь — тетка в командировке. Хотел бы он, например, посмотреть на Ломоносова, который завернул бы по такой причине обратно домой…

Но если уезжать не следует, то надо срочно что-то предпринимать. Надо устраиваться. В голове Мити проносились тысячи планов; все они заканчивались великолепно, красочно, но в них отсутствовало начало. Конец был действительно яркий и приятный: Митя с добродушной усмешкой в кругу приятелей рассказывает, как он бродил по Москве и как устроился; а вот придумать сейчас, что же надо сделать, чтобы устроиться, — этого он не умел.

Митя старался отсрочить решение; ему легче было делать вид, что время еще есть, выходов сколько угодно; вот погуляет немного, а потом займется своими делами.

Гуляя, он рассматривал дома, заходил в садики, останавливался у витрин и так дошел почти до Охотного ряда.

Его привлекло здание центрального телеграфа. Он вошел внутрь. Здесь, в помещении телеграфа, к Мите сразу приблизились дом, мать, Лебедянь; легко можно было представить себе провода, бегущие от Мити к ним, можно поздороваться, можно поговорить, поделиться, посоветоваться…

Он взял бланк.

Не так просто первый раз в жизни сочинить телеграмму, особенно, если надо столько рассказать в ней!

Он написал свой лебедянский адрес, подержал кончик ручки во рту, обдумывая, как уместить на маленьком бланке всё, что хотелось бы сказать матери, и наконец написал: «Здоров. Целую. Митя».

Оставалось еще много места, но, пожалуй, главное уже сказано, главное в том, что он не вернется с пустыми руками домой.

После телеграфа время помчалось с удивительной быстротой, — трудно было что-нибудь предпринять.

Митя оказался в самом центре Москвы, быстрый ритм движения заворожил его. Он тоже спешил, как и все, потом спохватился, пошел медленнее. Иногда ему казалось, что он вертится где-то по кругу, попадая на одни и те же улицы.

Столько событий, картин, чудес пронеслось перед его глазами, что Лебедянь была где-то в далеком-далеком прошлом. Он с утра жил необыкновенной жизнью: «Кто это ходит сейчас по Москве? Неужели всё это со мной происходит, с Митей Власовым?»

Над Москвой незаметно сгущались сумерки. Показались на небе звезды, жалкие, городские; потом вдруг вспыхнули фонари, зажглись огни в окнах, как будто город переоделся, надел другой костюм, еще наряднее.

Постепенно Митю начало охватывать беспокойство.

В надвигающейся темноте он окончательно потерял представление о каком бы то ни было направлении. Всюду были одинаковые фонари, освещенные окна. Свет фар слепил глаза. Начинали болеть ноги, хотелось сесть, даже, лучше, лечь, и чтоб лунный свет бледной полоской лег на одеяло, а из-за стены чтобы донеслось похлопыванье куриных крыльев; это птицы взлетали на ночь на насест.

Долго еще бродил Митя по вечерним московским улицам. Он присаживался иногда на скамейки в садиках, опьянев от обилия впечатлений. Несколько раз ему хотелось обратиться к кому-нибудь и спросить: «Товарищи, вы не знаете, где тут у вас ночуют?» Уже не понимая, что с ним происходит, он вдруг замечал, что как будто только что проходил по тротуару, а сейчас почему-то сидит в троллейбусе; потом он находил себя у какой-то витрины… И наконец в метро! Так уютно было на мягком сидении, у окошка. Вагон мчится-мчится под землей, потом вдруг забрезжит в туннеле свет, и поезд влетает во дворец. Сколько их, дворцов-станций, пронеслось мимо Мити в этот первый вечер! И каждая последняя станция казалась такой, что уже лучше и не придумать! И вдруг снова лучшая!

К часу ночи он оказался у Павелецкого вокзала: его потянуло хоть в какое-нибудь знакомое место.

Войдя в вокзал, он забрался в дальний угол, сел на скамью и решил пробыть здесь до рассвета.

Под утро его разбудили уборщицы: подметали пол мокрыми опилками, а потом мыли каким-то пахучим раствором.

Пришлось выйти на площадь. Сейчас здесь было тихо и необыкновенно пусто. На безлюдных улицах стали гораздо заметнее дома; они как будто вышли подышать чистым предрассветным воздухом.

И на одном пятиэтажном доме Митя увидел громадную во всю стену, доску, на которой крупно было написано:

КУДА ПОЙТИ РАБОТАТЬ

КУДА ПОЙТИ УЧИТЬСЯ

У него разбежались глаза. Получалось, что он, Митя, стоит на тротуаре, а его зазывают, уговаривают, предлагают ему на выбор разные варианты. Оказывается, он здесь здорово нужен. Митя вспомнил совет Миши Зайцева: «Сразу ответа не давай. Скажи: «Я подумаю».

Он начал перечитывать объявления. Левая часть доски ему не подходит. Это ясно. Остается правая. Тут штук десять ремесленных. Чего же особенно выбирать? Они там сами лучше знают, как выучить его какой-нибудь специальности. А в крайнем случае, если ему не понравится в одном училище, он перейдет в другое…

Через час он прохаживался у дверей ремесленного училища № 28.

В проходной ему сказали, что директор, Виктор Петрович Голубев, будет на утренней линейке в 6 часов 45 минут.

Прогуливаясь у дверей, Митя рассматривал дом, заглядывал в окна первого этажа; там стояли какие-то машины. Потом стал смотреть вдоль улицы, пытаясь угадать директора среди еще редких прохожих.

Вот идет по тротуару старик с палкой. Это не директор. Вот прошел военный, сапоги блестят на солнце. Из-за угла вышли два молодых парня с полевыми сумками; наверно, студенты. Девчонка какая-то пробежала с лекарством. Дворник широко размахивает метлой, как будто косит траву. Тележку с сиропом провезли. Еще одна девчонка пробежала…

— С добрым утром. Ты к кому?

Кто-то дотронулся до его плеча. Митя обернулся. Перед ним стоял худощавый высокий человек, с седыми висками и с удивительно, как показалось Мите, веселыми, любопытными глазами.

— Я к директору, — ответил Митя и указал на дверь училища.

— Что ж так рано? Ночевать негде?

— Я на вокзале спал, — сказал Митя с неожиданной откровенностью.

— Ну, а когда полы начали мыть, куда девался?

— По городу гулял.

— Когда приехал?

— Вчера.

— В метро катался?

— Немножко.

Митя удивился, откуда этот человек знает и про метро, и про полы на вокзале, и про то, что негде было ночевать…

— Ну, пойдем к директору в кабинет.

Через пять минут Митя стоял в кабинете у письменного стола, держа в руках кепку. Худощавый человек повесил свою фуражку в углу на вешалку, разгладил седые волосы и внимательно посмотрел на Митю; глаза его стали серьезными.

— Ну, вот. А теперь скажи, как ты попал именно в это ремесленное?

— На вывеске прочитал.

— Понятно. А кого выпускает наше училище, это ты знаешь?

— Ремесленников.

— Я про специальность спрашиваю.

— Не знаю.