Помоги проекту - поделись книгой:
— Знаю, — сказала она. — Я ненормальная.
— Послушай, — сказала Сильвия. — Послушай меня. Если бы у тебя были деньги, ты бы уехала? Куда бы ты поехала? Что бы ты делала?
— Я бы поехала в Торонто, — с готовностью ответила Карла. — Но не к брату. Я бы остановилась в каком-нибудь мотеле или еще где-то и нашла работу в конюшне.
— Думаешь, у тебя бы получилось?
— Я работала в конюшне в то лето, когда встретила Кларка. А теперь у меня больше опыта, чем тогда. Намного больше.
— Ты говоришь так, как будто уже все решила, — задумчиво сказала Сильвия.
— А я и решила. Только что.
— А когда бы ты уехала, если бы смогла?
— Сейчас же. Сегодня. Сию же минуту.
— Тебе останавливает только то, что у тебя нет денег?
Карла глубоко вздохнула:
— Только это меня и останавливает, — сказала она.
— Хорошо, — сказала Сильвия. — Теперь слушай, что я предлагаю. Не думаю, что тебе нужно останавливаться в мотеле. Полагаю, тебе лучше доехать на автобусе до Торонто и остановиться там у моей подруги. Ее зовут Руфь Стайлс. У нее большой дом, живет она одна и не будет против, если ты поживешь у нее. Ты можешь жить там, пока не найдешь работу. Я дам тебе немного денег. В Торонто наверняка много конюшен.
— Много.
— Ну, что скажешь? Хочешь, я позвоню и выясню, когда уходят автобусы на Торонто?
Карла сказала да. Ее трясло. Руки беспрестанно двигались вдоль бедер, а голова резко качалась из стороны в сторону.
— Не могу в это поверить, — твердила она. — Я все вам верну. То есть спасибо! Я верну. Не знаю, что сказать.
Сильвия была уже у телефона, набирала номер справочной автостанции.
— Тсс! Я слушаю расписание, — сказала она. Она дослушала, повесила трубку. — Знаю, что вернешь. Ты согласна насчет Руфи? Я позвоню ей. Но есть одна проблема, — она критически оглядела шорты и футболку Карлы. — Далеко в такой одежде не уедешь.
— Я не могу идти домой за вещами, — сказала Карла в панике. — Да ничего, все будет в порядке.
— В автобусах хорошие кондиционеры. Ты замерзнешь. Я что-нибудь найду для тебя. Мы ведь одного роста?
— Вы в десять раз худее.
— Я не всегда такой была.
В конце концов, они остановились на коричневом льняном жакете, почти не ношенном, Сильвия купила его, не подумав, что стиль совсем не ее, на паре сшитых на заказ желто-коричневых брюк и шелковой кремовой блузке. От теннисных туфель Карле пришлось отказаться, потому что ее нога была на два размера больше, чем у Сильвии.
Когда Карла утром принимала душ, ей такое и в голову не могло прийти, Сильвия позвонила Руфи. Руфь собиралась на какую-то встречу в тот вечер, но сказала, что оставит ключ у верхних жильцов, и Карле надо будет лишь подняться за ним.
— Ей надо будет доехать на такси от станции. Надеюсь, справится? — сказала Руфь.
Сильвия засмеялась:
— Она не тупица, не беспокойся. Она просто попала в беду, так бывает.
— Хорошо! Я имею в виду, она правильно делает, что сбегает.
— Она вовсе не тупица, — повторила Сильвия, думая о Карле, примеряющей брюки и пиджак. Как быстро молодые забывают о горестях и как привлекательна девушка в новой одежде!
Автобус останавливался в городе в двадцать минут третьего. Сильвия решила приготовить на обед омлет, накрыть стол синей скатертью, достать хрустальные бокалы и открыть бутылку вина.
— Надеюсь, ты проголодалась и съешь что-нибудь, — сказала она, когда Карла вышла, чистая и сияющая, в новой, взятой взаймы одежде. Ее нежная веснушчатая кожа разгорелась от душа, влажные волосы потемнели, а милые завитки из растрепавшихся волос были теперь приглажены. Она сказала, что голодна, но, когда попыталась взять в рот кусочек омлета, руки ее задрожали, и еда соскользнула с вилки.
— Не знаю, почему я так дрожу, — сказала она. — Я должна быть в восторге. Никогда не думала, что все будет так просто.
— Все очень внезапно, — сказала Сильвия. — И, наверно, поэтому кажется не очень реальным.
— А вот и нет. Сейчас мне все кажется по-настоящему настоящим. Как и прежде, когда меня что-то удивляло.
— Может быть, когда ты решаешься на что-то, когда ты действительно решаешься, так и бывает. Так и должно быть.
— Это если у тебя есть друг, — сказала Карла с застенчивой улыбкой, и краска разлилась по ее лицу. — Если есть настоящий друг. Как вы. — Она положила нож и вилку и неуклюже подняла бокал с вином обеими руками. — Пью за настоящего друга, — неловко сказала она. — Мне, наверно, не следовало бы пить, но я выпью.
— И я пью, — сказала Сильвия с притворной веселостью. Она выпила и все испортила, спросив:
— Ты позвонишь ему? Или как? Он должен знать. По крайней мере, ему надо будет знать, где ты, он ведь ждет тебя дома.
— Только не по телефону, — встревоженно сказала Карла. — Я не могу. Может быть вы…
— Нет, — покачала головой Сильвия. — Нет.
— Нет, это глупо. Не надо мне было вам это предлагать. Просто трудно четко думать. Наверно, лучше будет положить записку в почтовый ящик. Но я не хочу, чтобы он сразу же ее нашел. Не хочу даже проезжать мимо дома, когда мы будем в городе. Надо это сделать по-другому. Если я напишу, если напишу, вы сможете бросить записку в ящик, когда будете возвращаться?
Других вариантов не было, и Сильвия согласилась.
Она принесла ручку и бумагу. Налила еще немного вина. Карла подумала, а затем написала несколько слов.
Сильвия прочитала записку на обратном пути со станции. Она понимала, что Карла знала, как правильно написать „в порядке“. Просто они говорили о записке, и у нее, конечно, все в голове перепуталось. Перепуталось больше, чем думала Сильвия. За вином они разговорились, но разговор не пошел ни о чем таком грустном. Они говорили о конюшне, где работала Карла, когда встретила Кларка, тогда ей было восемнадцать, и она только что закончила школу. Родители хотели, чтобы она поступила в колледж, и она соглашалась, потому что могла стать ветеринаром. Всю свою жизнь она хотела работать с животными и жить за городом. Она была одной из тех школьниц, одной из тех уродин, над которыми отвратительно подшучивали, но ее это не задевало.
Кларк был самым лучшим учителем верховой езды во всей школе. Толпы девушек ходили за ним. Они выбирали этот предмет только для того, чтобы он стал их учителем. Карла дразнила его из-за этих девушек, и сначала ему это нравилось, а потом стало раздражать. Она извинялась и пыталась сгладить ситуацию, расспрашивала о его планах и мечтах иметь собственную школу верховой езды, конюшню, дом где-нибудь за городом. Однажды она вошла в конюшню, увидела, как он седлает лошадь, и поняла, что влюбилась.
Теперь она понимала, что это была физиология. Физиология чистой воды.
Осенью она должна была оставить работу и поступить в колледж в Галфе. Но она отказалась ехать, сказав, что еще годик хочет отдохнуть.
Кларк был очень умен, хоть и не закончил даже школу. Он потерял всякую связь со своей семьей, считал, что семья — это как яд в крови. Служил санитаром в психиатрической больнице, диск-жокеем на радиостанции в Летбридже в Альберте, работал в дорожной бригаде на шоссе около Фанда-Бэй, учеником парикмахера, продавцом в армейском магазине. И это были только те работы, о которых он рассказывал.
Она прозвала его Цыганом из-за старой песни, которую когда-то пела ее мать. Теперь Карла все время напевала ее дома, и мать понимала, что-то происходит.
Мать сказала ей: „Он наверняка разобьет тебе сердце“. Отчим же, инженер, был не такого высокого мнения о Кларке. „Неудачник, — говорил он о нем. — Один из этих, перелетных“. Как будто Кларк был жуком и его одним щелчком можно было согнать с рукава.
Тогда Карла сказала: „Разве перелетные могут скопить деньги на ферму? А он, между прочим, скопил!“ Отчим только отмахивался: „Не хочу спорить с тобой. К тому же ты не моя дочь“, — добавлял он в качестве решающего довода.
Словом, Карле пришлось сбежать вместе с Кларком. Поведение родителей обрекло ее на этот побег.
— Ты свяжешься с родителями, когда устроишься в Торонто? — спросила Сильвия.
Карла подняла брови, втянула щеки и смешно изобразила ртом букву О и сказала:
— Нет.
Она явно была уже под хмельком.
На обратном пути с вокзала Сильвия бросила записку в почтовый ящик. Дома она убрала посуду со стола, вымыла сковородку из-под омлета, бросила голубые салфетки и скатерть в корзину для белья и открыла окна. Делала она это со смешанным чувством сожаления и раздражения. Потом вытащила новый кусок мыла с яблочным ароматом, и этот запах распространился по всему дому, как это бывает в машине от ароматизатора.
В какой-то момент дождь перестал. Она не могла сидеть спокойно и вышла прогуляться по тропинке, которую расчистил Леон. Гравий, который он насыпал на болотистые участки, почти весь смыло. Раньше они гуляли здесь каждую весну, чтобы посмотреть на дикие орхидеи. Она учила его названиям диких цветов, которые он все, кроме триллиумов, забыл. Он называл ее своей Дороти Вордсворт[1].
Прошлой весной она вышла только раз и собрала ему маленький букет диких фиалок, но он равнодушно, в изнеможении посмотрел на цветы, как иногда смотрел и на нее.
Перед глазами стояла Карла, Карла, поднимающаяся в автобус. Ее благодарность была искренней, но звучала почти легкомысленно, она весело махала рукой. Она словно уже привыкла к своему избавлению.
Вернувшись домой часов в шесть, Сильвия позвонила Руфи в Торонто, зная, что Карла еще не приехала, и попала на автоответчик.
— Руфь, — сказала Сильвия. — Это Сильвия. По поводу той девушки, которую я послала к тебе. Надеюсь, она не очень побеспокоит тебя. Уверена, все будет хорошо. Тебе может показаться, что она немного не в себе. Но это все издержки молодости. Дай мне знать, хорошо?!
Она снова позвонила перед тем, как ложиться спать. И снова автоответчик. Она сказала: „Снова Сильвия. Просто проверяю“ — и повесила трубку. Было где-то между девятью и десятью часами, еще не стемнело. Руфь, должно быть, все еще нет дома, а девушка не будет снимать трубку в незнакомом доме. Она попыталась вспомнить имя верхних соседей Руфи. Наверняка они еще не легли. Но вспомнить не смогла. Да это и к лучшему. Ее звонок наделал бы шуму и выдал ее излишнюю заинтересованность.
Она легла спать, но в кровати ей не спалось. Она взяла легкое одеяло, вышла в гостиную и легла на диван, где спала три последних месяца во время болезни Леона. Но и тут ей вряд ли удалось бы уснуть: на окнах не было занавесок, и, глядя на небо, она точно знала, что луна уже взошла, хотя ее и не было видно.
Потом она различила автобус, он был где-то далеко, может, в Греции, а в нем много людей, которых она не знала. Мотор автобуса издавал какой-то тревожный стук. Она проснулась и поняла, что стучали в дверь.
Карла не поднимала головы, пока автобус не выехал из города. Окна были затонированы, и никто не мог ее увидеть, но она все равно опасалась и не выглядывала. Только бы Кларк не появился! Выходя из магазина или стоя на перекрестке, он и понятия не имел, что в эту минуту она уезжает от него, он думал, что это обычный день. Нет, он думал, что это день, когда их план — его план — пришел в движение, и ему очень хотелось узнать, как далеко ей удалось продвинуться.
Когда автобус выехал за город, она взглянула на небо, глубоко вздохнула и оглядела поля, слегка лиловые из-за тонированных стекол. Рядом с миссис Джемисон она ощущала себя в полной безопасности и могла мыслить здраво. Присутствие этой женщины превращало побег в более рациональный поступок, чем можно было себе представить, фактически в единственный поступок, за который человек в этих туфлях мог себя уважать. Она рассказывала миссис Джемисон о своей жизни так, чтобы вызвать в ней сочувствие, но в то же время иронично и доверительно. Карла почувствовала, что в ней живет непривычная уверенность и даже здоровое чувство юмора. Она решилась жить согласно ожиданиям Сильвии. У Карлы было ощущение, что миссис Джемисон, которая производила впечатление натуры очень чувствительной и неумолимой, можно разочаровать. Но Карла не думала, что это произойдет. Если, конечно, ей не придется быть рядом с Сильвией слишком долго.
Ненадолго выглянуло солнце. И когда пассажиры сели обедать, бокалы с вином засверкали. С раннего утра не упало ни дождинки. Сильный ветер трепал траву на обочинах и рвал цветы в мокрых зарослях. Не дождливые тучи, а легкие летние облака стремительно неслись по небу. Все вокруг менялось, преображалось в этот солнечный настоящий июльский день. Автобус ехал быстро, и она не успевала замечать следы недавнего прошлого: большие лужи на полях, там, где вымыло семена, жалкие стебли кукурузы или побитое зерно.
Она вдруг подумала, что надо обо всем рассказать Кларку. По какой-то странной причине они выбрали именно это, самое сырое и тоскливое, место за городом, хотя наверняка рядом было много других уголков, где им повезло бы больше.
А может, еще повезет?
Потом она вдруг сообразила, что уже ничего не расскажет Кларку. Никогда больше не расскажет. Ей будет все равно, что с ним, или с Грейс, и с Майком, и с Джунипер, и с Блэкберри, и с Лиззи Борден. И если вдруг Флора вернется, она никогда об этом не узнает.
Второй раз в жизни она бросала все. Первый раз это случилось, как в старой песне „Битлз“: она оставила на столе записку, выскользнула из дому в пять утра и встретилась с Кларком на стоянке у церкви. Она напевала эту песенку, когда они уносились прочь: „Она убежала из дома, бай-бай!“ Теперь она вдруг вспомнила, как солнце вставало за их спинами, как она смотрела на руки Кларка на руле, на темные волоски его подмышек, как вдыхала запах машины, запах масла и металла, инструментов и конюшни. Холодный воздух наступающего утра врывался внутрь машины сквозь ржавые трещины. На такой колымаге никто из ее семьи никогда не ездил, и вряд ли она вообще когда-либо появлялась на тех улицах.
В то утро Кларк особенно внимательно следил за дорогой: они уже доехали до хайвэя 401. Его озабоченность поведением машины, короткие ответы, прищуренные глаза и даже легкое раздражение из-за ее детского восторга — все это возбуждало ее. Так же как и хаос его прошлой жизни, его откровенное одиночество, его нежность к лошадям и к ней. Она смотрела на него, как на архитектора их будущей жизни, а на себя — как на пленницу, подчинявшуюся ему абсолютно и безоговорочно.
„Ты не знаешь, от чего отказываешься“, — писала ей мать в одном из писем, которые она получила и на которые не ответила. Но в те лихорадочные минуты бегства ранним утром она точно знала, от чего отказывалась, хотя весьма смутно представляла, что ждет ее впереди. Она презирала своих родителей, их дом, двор, фотоальбомы, развлечения, еду, туалет, кладовки, подземную систему для поливки газона. В своей короткой записке она написала слово „настоящая“.
Автобус остановился в первом городе. Остановка автобуса находилась у газозаправки. Это была та самая заправка, куда они с Кларком когда-то в самом начале ездили покупать дешевый газ. В те дни их мирок состоял из нескольких городков, расположенных неподалеку, и иногда они вели себя как туристы, выбирая фирменные блюда в грязных гостиничных барах: свиные ножки, квашеную капусту, картофельные оладьи, пиво. А на пути домой они, как сумасшедшие, орали песни.
Но через какое-то время эти вылазки стали казаться пустой тратой времени и денег. Люди не сразу осознают суровые реалии жизни.
Она плакала, даже не чувствуя, что ее глаза наполняются слезами. Она заставила себя думать о Торонто, о своих первых шагах там: такси, дом, который она никогда не видела, незнакомая постель, в которой она будет спать одна. Завтра она отыщет в телефонной книге адреса конюшен, потом объедет их, найдет работу.
Ей трудно было это представить. Она сама едет в метро или в трамвае, сама ухаживает за новыми лошадьми, разговаривает с новыми людьми, каждый день живет рядом с людьми, среди которых нет Кларка.
И образ жизни, и место были выбраны именно поэтому — в них не было Кларка.
И вдруг она поняла странную и ужасную вещь: в мире будущего, который она нарисовала себе, в этом мире не было и ее самой. Она только ходила где-то рядом, открывала рот, произносила слова, что-то делала. Но на самом деле ее там не было. И самое странное, что она все-таки продолжала ехать в этом автобусе в надежде вновь обрести себя. Как сказала бы миссис Джемисон, как она сама могла бы сказать с уверенностью: чтобы самой позаботиться о себе, когда никто не глядит на тебя волком, когда ничье настроение не заставляет тебя страдать.
Но о ком же ей заботиться? Как узнать, что она все еще жива?
Хоть она и убежала от Кларка, он все еще занимал место в ее жизни. Но когда она окончательно убежит от него, убежит насовсем, что займет его место? Что или кто еще сможет стать частью ее жизни?
Она перестала плакать, но все еще дрожала. Ей было плохо, но приходилось держать себя в руках. „Держи себя в руках“, — говорил ей иногда Кларк, заглядывая в комнату, где она сжималась, пытаясь заглушить рыдания. В самом деле, ей надо было держать себя в руках.
Они остановились в следующем городе. Это был уже третий город после той остановки, на которой она села. Второй городок они проехали, а она даже не заметила. Должно быть, автобус останавливался, водитель объявлял название местечка, а она в тумане страха ничего не видела и не слышала. Очень скоро они выедут на главное шоссе и помчатся в Торонто.
И она погибнет.
Она погибнет. Что из того, что она возьмет такси, назовет свой новый адрес, встанет утром, почистит зубы и выйдет на улицу? Зачем ей искать работу, что-то есть, ездить с места на место в общественном транспорте?
Казалось, что ноги ее где-то очень далеко от тела. К коленям в незнакомых жестких брюках будто привязали железные гири. Ее тянуло к земле, как старую лошадь, которая больше никогда не поднимется.
Несколько пассажиров уже сели в автобус, шофер загрузил посылки, которые должны были забрать в городе. Женщина и ребенок в коляске махали кому-то на прощание. Здание за ними — кафе, которое к тому же служило автостанцией, — было тоже в движении. Жидкая волна прошла по кирпичам и окнам, как будто хотела растворить их. Рискуя жизнью, Карла рванулась всем своим огромным телом, отяжелевшими конечностями вперед. Она оступилась, закричала:
— Выпустите меня!
Поделиться книгой: