Помоги проекту - поделись книгой:
Утром 11 сентября 1802 г. Александру Николаевичу стало совсем дурно от разгулявшихся нервов, и между 9–10 часами утра ему пришлось принять успокоительное. Сын Павел, окончивший в том году Морской кадетский корпус и уже служивший мичманом, как раз готовился чистить мишуру[37] на своих эполетах. Для этого на столе находился приготовленный им большой стакан крепкой (царской) «водки». Так называется смесь кислот: азотной кислоты (HN03) — 1 объем и соляной кислоты НС1–3 объема. В таком сильнейшем окислителе легко растворяются даже золото и платина, которые не может взять более ни одна кислота. Неожиданно Радищев схватил этот стакан и на глазах сына залпом его выпил. Затем у него в руке оказалась остро наточенная бритва, которой Александр Николаевич попытался перерезать себе горло. Павел успел перехватить его руку и не позволил зарезаться.
— Теперь я буду долго мучиться! — горестно воскликнул самоубийца. И был прав. Несчастный умирал в ужасных страданиях до 1 часа ночи.
Важнейший эпизод в этой истории: обычно Радищева пользовал полковой доктор, но теперь из дворца к нему был послан личный врач Александра I лейб-медик баронет Джеймс (Яков Васильевич) Виллие (1768–1854). Значит, далеко не последним человеком был в Санкт-Петербурге Александр Николаевич, если сам государь проявил о нем такую заботу.
Известно, что, признав невозможность помочь страдальцу, Виллие имел с умирающим очень продолжительную беседу. При этом присутствовал Павел Радищев. В своих воспоминаниях он только записал, что Радищев попытался объяснить врачу причины своего самоубийства, но Павел не счел нужным изложить содержание разговора, поскольку счел его длинным и невнятным. Однако ряд исследователей предполагают, что Радищев-младший вынужден был молчать по цензурным соображениям. Недаром говорят, что речь свою Александр Николаевич закончил словами: «Потомство отомстит за меня!» Впрочем, эти слова ранее были записаны самим Радищевым на бумаге. Виллие же по поводу их беседы сказал: «Видно, что этот человек был очень несчастлив».
Как бы там ни было, но факт самоубийства сохранили в тайне, скорее всего, с согласия Александра I. Официально было объявлено, что он умер от чахотки. Более осведомленным лицам разъяснили, что Радищев принял яд по ошибке, намереваясь запить лекарство водой.
Дети писателя, как уже говорилось выше, настаивали на том, что отец их погиб в результате психического заболевания.
Погребен Александр Николаевич Радищев был по православному обряду на Волковом кладбище в Петербурге.
Итак, перед нами типичный самоубийца, но не типичный человек в истории. А потому версий причин его трагедии несколько, одна романтичнее другой. Прежде чем попытаться разобраться с ними, отметим гадостные стороны совершенного Радищевым деяния, его гиперэгоистический элемент, свойственный большинству самоубийств и не имеющий никакого оправдания.
Прежде всего отцом-кормильцем и вдовцом (!) были брошены на произвол судьбы трое малолетних детей (младшему сыну, как я уже писал, было всего б лет), да еще и не признанных почти всеми родственниками, за исключением парализованной матери самоубийцы и только-только поступившего на военную службу его старшего сына. Хуже того, отец Радищева, пользуясь смертью своего отпрыска, намеревался лишить внуков-сирот вообще каких-либо гражданских прав и состояния. Никакие идейные соображения и светлые помыслы, никакие обстоятельства в данном случае не могут служить для Александра Николаевича оправданием. Радищев поступил как вздорный, истеричный, самовлюбленный эгоист. Спасибо Александру I и А. Р. Воронцову, позаботившимся о сиротах.
И не менее существенный вопрос: а был ли мальчик? Имелись ли в самом деле причины для такого неадекватного видения мира и ближнего окружения, чтобы сводить с жизнью счеты? Вот здесь надо отказаться от целого ряда стереотипов, навязываемых нам со школьной парты. Только при таком условии можно попытаться разобраться со случившейся трагедией.
Прежде всего все три русских императора, восседавших на российском престоле со времени убийства Павла I и до отмены крепостного права, были убежденными противниками последнего! Но в отличие от царя-освободителя Александра II, его предшественники четко сознавали свою ответственность перед обществом и государством, особенно Николай I. А потому они понимали, что просто так, одним законодательным актом решить проблему крепостного права невозможно, страну надо было готовить постепенно, создавая социальные, экономические и духовные условия для столь коренных преобразований. Даже знаменитый Фредерик де Лагарп (1754–1838), швейцарский юрист, искренний демократ, учитель Александра I, был вынужден признать, что в России единовременное освобождение крестьян невозможно — необходим длительный период просвещения и обучения, иначе огромные массы населения в кратчайший срок будут ограблены жуликами, авантюристами и теми же дворянами, окончательно разорены и пущены по миру, а экономике страны будет нанесен смертельный удар.
Понимали необходимость отмены крепостного права и многие близкие ко двору аристократы. Кстати, без каких-либо поучений Радищева. Но так же как сам император, они понимали необходимость подготовки населения к этому. Мало кто знает, но среди многих разработал свой проект отмены крепостного права даже Алексей Андреевич Аракчеев (1769–1834), которого мы приучены знать как ярого крепостника, консерватора и злодея, автора идеи военных поселений. К великому удивлению, проект его гораздо серьезнее и человечнее подобных проектов Радищева или тех же декабристов. Если сказать кратко, то Аракчеев предлагал Российскому государству поэтапно выкупить крестьян у помещиков, переведя таким образом императорское и государственное вознаграждение дворянам людьми и их имуществом в финансовое выражение. Выкупать крестьян предполагалось вместе со всем скарбом и домами, а также с 2 десятинами земли на душу. А в течение того времени, пока будет проходить выкуп, людей следовало учить хозяйствовать и торговать, многие крестьяне даже элементарно не умели пользоваться деньгами и считать. Если бы была проведена аракчеевская реформа, то о революциях начала XX столетия и речи бы не было. Но история, как мы помним, не знает сослагательного наклонения.
Да и когда было проводить такую или любую иную реформу? Первая половина царствования Александра I прошла под знаменем наполеоновских войн, причем вплоть до 1812 г. Россия в них была побитой стороной. Оставшееся десятилетие страна выбиралась из послевоенной экономической ситуации. Царствование Николая I началось восстанием декабристов, которое политически в один день на несколько десятилетий отбросило Россию обратно в XVIII в. и пресекло всякую возможность проведения каких бы то ни было реформ, что в конечном итоге привело к Крымской катастрофе. Крепостное право было поспешно отменено при Александре II в самом худшем, позорно глупом виде, что в конечном итоге и обрушило российскую монархию.
Помните прошение П. В. Завадовского о включении Радищева в состав комиссии? «… Неосмотрительность и некое легкомыслие подвергнули его бедам за сочинение, выпущенное не ко времени».
«Путешествие…» в документе, направленном самому императору, не осуждается, но лишь указывается, что книга появилась несвоевременно! Здесь-то и кроется тайна конфликта Радищева с руководителями комиссии. Претензии к нему были не в самих его предложениях, а в том, что они были преждевременны, ждать же и готовиться к реформам Александр Николаевич не хотел. Он горел нетерпением и любую задержку и тем более любой отказ или критику воспринимал как оскорбление. Бесспорно, жизнь доказала, что Радищев был прав и можно столетиями ждать подходящего момента для реформ, пока жизнь сама не принудит их провести в спешном порядке. Однако следует понять и принять и точку зрения противной стороны — боялись вызвать искусственную катастрофу.
Вспомним также, когда Радищев требовал рассмотрения и утверждения его проектов? Через полгода после убийства Павла I и восшествия Александра I на престол он был приглашен к участию в подготовке реформ, о которых тогда на государственном уровне вообще заговорили впервые в многовековой истории нашей страны. Через год после этого Радищев покончил с собой в знак протеста, что принимаются не устраивающие его решения.
При этом радикально-революционные проекты его, подрывающие экономические и социальные основы жизни российского дворянства и одновременно разоряющие отечественное сельское хозяйство, были предложены примерно через четверть века после подавления восстания Пугачева, через 12 лет после начала Великой французской революции, менее чем через 9 лет после обезглавливания Людовика XVI и Марии-Антуанетты и через 8 лет после того, как палач показал ликующей толпе головы гильотинированных Максимилиана Робеспьера, Сен-Жюста, Кутона и других вождей якобинской диктатуры, через 3 года после Итальянского похода Суворова во время первого столкновения России с наполеоновской Францией и в тот год, когда Наполеон Бонапарт провел через сенат декрет о пожизненности своих полномочий, заодно он готовился к принятию императорского титула. Все эти события, во многом определившие судьбы человечества и России, происходили не когда-то, а на глазах тех людей, кому Радищев предлагал рассмотреть свои проекты. Причем они знали об этих событиях не понаслышке, а либо в них участвовали, либо были информированы непосредственно многочисленными французскими аристократами, нищими и обездоленными, которые толпами побирались при русском императорском дворе. И после этого кто-то назовет Радищева серьезным человеком, а его проекты — достойными рассмотрения на государственном уровне? Думаю, любой другой человек на месте Завадовского стер бы Александра Николаевича в порошок, а не шутил бы и не пенял ему дружески.
Кстати, сам Завадовский в том же 1802 г. возглавил Министерство народного просвещения, то есть именно он в течение последующих 8 лет выполнял важнейшую задачу в подготовке к отмене крепостного права.
Итак, каковы же версии причин самоубийства Александра Николаевича Радищева, предлагаемые современными историками и литературоведами.
Ю. М. Лотман прекрасно сформулировал основную точку зрения большинства: «Размышляя над проблемами рабства и свободы, Радищев подошел к вопросу, обсуждавшемуся еще французскими философами. Последние видели свою миссию в том, чтобы произнести слова истины, — Радищеву существенно было, чтобы слова эти были услышаны. Так появляется мысль о том, что истина требует пролития крови. Но не той крови, которая щедро обливала доски гильотины, а крови философа, проповедующего правду. Люди поверят, полагал Радищев, тем словам, за которые заплачено жизнью.
«Муж твердый» — это герой-философ, оплачивающий истину собственной кровью. С этой точки зрения, преследования философов деспотами — своеобразная проверка истины его философии». «Трагедия Радищева была не в том, что его приговорили к смертной казни, а потом сослали в Сибирь, а в том, что ожидаемый им взрыв не произошел. Народ промолчал, слова остались неуслышанными. «Народ наш книг не читает», — горько заметил Радищев позже». ««Героическое самоубийство» и его политические последствия были предметом многолетних размышлений Радищева, и в этом смысле его собственное самоубийство предстает в нетрадиционном свете. Пушкин, видимо (со слов Карамзина), объяснил поступок Радищева испугом перед шутливой угрозой Завадовского. Эта версия, конечно, тенденциозна, так же как и процитированные Пушкиным слова Карамзина: «Честный человек не должен заслуживать казни». Мы сказали, что Радищев ожидал от издания «Путешествия из Петербурга в Москву» не литературных, а исторических последствий. Такие же представления он, вероятно, связывал и со своей гибелью».
Отметим, что единственный, кто испугался, будто самоубийство Радищева взволнует или даже взбунтует общество, был милый Н. М. Карамзин. Он сразу же стал публиковать статьи, доказывающие, что у человека нет права лишать себя жизни. Это автор-то «Бедной Лизы»!
Далее Лотман рассуждает: «…самоубийство автора «Путешествия» выглядит как мгновенное, под влиянием аффекта, необдуманное действие. Радищев думал о самоубийстве долгие годы, но в момент действия все оказалось роковым образом неподготовленным. У него, видимо, не нашлось яда, и он выпил «крепкой водки»… Страшные мучения заставили Радищева перерезать себе горло. Перед нами — все признаки аффекта, мгновенно принятого решения. Но посмотрим описание смерти Митридата в поэме Радищева «Песнь историческая». Строки эти писались почти непосредственно перед самоубийством.
Таким образом, историк, размышляющий над гибелью Радищева, наблюдает одно и то же событие как бы в двух пучках света: один высвечивает из темноты сурового римлянина и философа-рационалиста, строящего свою жизнь не под влиянием импульсов, а следуя нормам книжного героизма. Другой луч освещает нам страстного, экспансивного человека, силой разума подчиняющего свои душевные движения чуждым им требованиям теории.
Один из секретов личности и биографии Радищева состоит в том, что по темпераменту и характеру он был прямой противоположностью той личности, роль которой он сам себя заставлял разыгрывать всю сознательную жизнь».
Иную точку зрения высказал Н. Я. Эйдельман:
«Жизнь предлагала Радищеву три пути. Один путь — стать, «как все», примкнуть к крепостникам; это ему отвратительно, невозможно.
Другой путь — революция, «Путешествие из Петербурга в Москву». Как видно, Радищева туда тянет; время от времени он действительно берется «за старое». Но притом — сомнения, разочарования; оптимизм 1790 г. в немалой степени поубавился.
Оставался третий путь: мирное просвещение, реформаторство. Новый царь Александр I, сравнительно либеральное начало XIX в. (по выражению Пушкина, «дней Александровых прекрасное начало») — все это порождало иллюзии о больших возможностях такого пути, о пользе легальной государственной деятельности. И Радищев постарался двинуться третьей дорогой, но очень скоро убедился, что это не для него. Мы не будем настаивать, что он был абсолютно прав, а все другие не правы; в тот период активно действовали, в определенном смысле способствовали прогрессу такие люди, как Державин, Карамзин, старый начальник Радищева Александр Воронцов; позже — Сперанский. Иначе говоря, действительно существовали возможности мирной, легальной просветительской деятельности. Но не для Радищева.
По его понятиям, это было нечестно, невозможно. Выходило, что все три дороги ему заказаны, как в сказке — «направо пойдешь… налево пойдешь… прямо пойдешь… голову потеряешь».
В таком положении, при таких сомнениях любая мелочь, злое словцо, любые завадовские могут стать той последней каплей яда, которая создаст смертельную дозу.
Наследием Радищева справедливо считается его революционная мысль, революционная книга. Заметим, однако… что и сомнения, метания, даже самоубийство Радищева — все это тоже завещано потомкам для обдумывания». Говоря проще, Александр Николаевич ускорил свой уход, из жизни, потому что был искренним революционером.
Г. Ш. Чхартишвили (Борис Акунин) в книге «Писатель и самоубийство» высказал более примитивную, унижающую Радищева версию причин его гибели. Впрочем, ее придерживалось большинство современников самоубийцы. «Председатель комиссии граф Завадовский разгневался и пригрозил мечтателю повторной Сибирью… Для Радищева оказалось достаточно одной угрозы повторного унижения. Он занервничал, стал всем говорить, что «до него добираются», и уже не мог думать ни о чем другом». Далее автор описывает само событие. Другими словами, раскисший с перепугу писатель предпочел поскорее сбежать от новых передряг в небытие.
Таковы основные предположения причины самоубийства писателя. Нюансы оставим в стороне.
Рассказу о гибели Радищева Г. Ш. Чхартишвили предпослал небольшое, но, на мой взгляд, весьма любопытное рассуждение об интеллигенции. ««Интеллигентская» линия в российском суициде обозначилась с конца XVIII века, когда в России появилось это качественно новое сословие, столь упорно не поддающееся дефиниции[38]. Попробуем все же определить его основной видоопределяющий компонент. Дело явно не в «европейскости» — русские дворяне начали европеизироваться еще за сто лет до этого. Пожалуй, и не в какой-то особенной образованности, хотя она несомненно укрепляет и развивает «интеллигентность». Даже — возразим Боборыкину[39] — не в разумности и умственной развитости… Так в чем же дело? Что это за таинственный небиологический ген, некогда разделивший русское общество надвое?»(?)
В начале XXI в. к понятию «интеллигенция» предлагается подходить дифференцировано. Согласно социологу Г. Г. Силлиасте, этот слой нашего населения расслоился ныне на три страты (прослойки):
1) высшая интеллигенция — люди творческих профессий, развивающие науку, технику, культуру, гуманитарные дисциплины (подавляющее большинство их заняты в социальной и духовной сферах, меньшинство — в промышленности, т. н. техническая интеллигенция);
2) массовая интеллигенция — врачи, учителя, инженеры, журналисты, конструкторы, технологи, агрономы и другие специалисты (работают преимущественно в отраслях социальной сферы — здравоохранение, образование; в меньшей мере в промышленности; еще меньше в сельском хозяйстве или в торговле); 3) полуинтеллигенция — техники, фельдшеры, медицинские сестры, ассистенты, референты, лаборанты. По уровню жизни преобладающая часть этой страты в России живёт за чертой бедности.
Пожалуй, я согласен с теми, кто утверждает, что «интеллигенция» — это не столько сословие, сколько духовное состояние. И суть этого состояния очень проста, определяется понятием «уважение к личности». Прежде всего, разумеется, к своей собственной — то есть в чувстве собственного достоинства. Но сохранять собственное достоинство можно только тогда, когда не покушаешься на достоинство других людей. И уважать свою личность можно, только если с уважением относишься к другой личности. Все это, конечно, прописные истины, но ведь мы искали основу, принципиальную формулу, а она и не бывает чересчур мудреной.
Дворянство было первым русским сословием, которое перестали пороть, и в лучших представителях этого класса немедленно угнездилось то самое, неудобное для выживания, но неистребимое качество, которое и составляет сухой остаток «интеллигентности». В ее основе — чувство независимости и внутренней свободы. А за свободу, как известно, нужно платить, в том числе и самой дорогой ценой — жизнью. При Анне или Елисавете русскому дворянину и в голову бы не пришло накладывать на себя руки из-за такой ерунды, как десяток-другой «горячих», — а в XIX столетии для «интеллигента» одной угрозы физического воздействия было достаточно, чтобы предпочесть смерть. Дворяне из варшавского гарнизона, которые в 1816 году устроили весьма своеобразную обструкцию великому князю Константину Павловичу (он оскорбил двоих офицеров, и в знак протеста семеро их однополчан покончили с собой), еще не знали, что они «интеллигенты», и, вероятно, думали, что отстаивают шляхетскую честь. Но шляхетской чести не бывает, есть просто честь — и бесчестье. Годом ранее все тот же Константин замахнулся на конногвардейского поручика, но тот остановил руку великого князя, дерзко воскликнув: «Охолонитесь, ваше высочество! Никогда больше член царского дома и вообще начальник не осмеливался поднять руку — нет, не на офицера или дворянина, — а на любого человека, который держался с чувством собственного достоинства (номенклатурные работники всех времен этаких опознают сразу и хоть не любят, но уважают). К сожалению, мы плохо помним имена тех наших соотечественников, кто заплатил жизнью сначала за становление, а потом, в постсталинскую эпоху, за реставрацию русской «интеллигенции»».
Конечно, это не попытка дефиниции «интеллигенции», это типичная для интеллигента профанация проблемы с целью лишний раз выгодно представить публике себя и свое окружение. Прежде всего, сделано смешение «интеллигентности» как типа или характера поведения с социальной группой, называемой «интеллигенцией»; прилагательным автор (вслед, кстати, за многими его предшественниками) попытался подменить существительное. Это не просто не одно и то же, но зачастую эти понятия никак не связаны друг с другом. Согласен, о терминах не спорят, а договариваются, но под «интеллигенцией» обычно понимают образованную часть населения, занимающуюся интеллектуальным трудом, в частности творчеством. Все же качественные характеристики, которые интеллигенты зачастую пытаются приписать своей социальной группе как присущие преимущественно ей, на самом деле свойственны представителям любой другой социальной группы, причем в процентном отношении порой в гораздо большей мере, чем интеллигентам. Вся прочая аргументация, приведенная г-ном Чхартишвили, всего лишь игра с частностями. При такой методе анализа несложно вообще любые построения человеческого разума обращать в бессмыслицу хаоса. В одном можно безоговорочно согласиться с автором: интеллигенция и впрямь распоясывается там и тогда, где и когда перестают пороть за глупость и подлость и исчезает опасность для задницы «мыслителя». Но не об этом сейчас речь.
Мне пришлось столь основательно остановиться на проблеме интеллигенции по той причине, что трагедия Радищева во многом связана именно с ее неотторжимыми свойствами. И хотя я категорически отрицаю принадлежность Александра Николаевича к этой социальной группе, тем паче отрицаю утверждения, будто он является первым интеллигентом России, но при этом не могу отвергать очевидное относительно причин его самоубийства. Это второй из известных нам по счету после сушковского чисто интеллигентский суицид в России.
Недавно я услышал, что интеллигентов (преимущественно из «высшей» интеллигенции) нынче называют шестиухими. Расшифровка проста: у каждого интеллигента одна пара ушей своя, но за ними непременно выглядывают уши маркиза де Сада и Фридриха Ницше, которые сидят в его голове априори, а вполне возможно, что именно благодаря этой засевшей там парочке человек и становится интеллигентом. Конечно, не о физиологии разговор, вернее, не столько о физиологии, сколько преимущественно о философских постулатах, ими сформулированных. Маркиз де Сад с его идеей двух сословий, какие только и есть в человеческом обществе, — сословие рабов и сословие властителей — и с законом Договора, согласно которому Природа договаривается с Богатством и дарует ему все существующие формы разврата — все властители «порочны в добродетели» и «добродетельны в пороке». Фридрих Ницше с его аксиомой «Бог умер!» и с учением о герое-интеллектуале, о сверхчеловеке-интеллигенте, единственном, кто может спасти Корабль дураков, олицетворяющий весь мир и человечество в целом.
Иными словами, интеллигенты всегда видят неизбежные и тысячекратно выявленные как неизбежные и закономерные пороки власти, осуждают их и в зависимости от своего положения в данной системе государства либо возмущаются, либо оправдывают их. С другой стороны, как «сверхчеловеки» (речь, конечно, идет о «высшей» интеллигенции), они всегда «знают», что надо делать, чтобы избавить общество от этих пороков и зла власти, но, как правило, только в теории, которая на словах выглядит очень привлекательно, а на деле либо не осуществима, либо идеализирована и в действительности несет тем, кого берется облагодетельствовать интеллигент, еще худшую власть, помноженную на великие человеческие муки и страдания. Однако последнее обычно считается неизбежной жертвой, которую обязана принести облагодетельствованная толпа, ибо она просто не понимает, что благодетель борется во имя ее счастья и свободы, его просто неверно понимают одни и обманывают другие.
Ю. М. Лотман, как и любой культурный человек, отличный знаток учения Ф. Ницше, тонко отметил, что Радищев вслед за творцами европейского Просвещения одним из первых осознал всеобъемлющую глупость человечества и невозможность изменения положения людей к лучшему посредством обращения за поддержкой к массам или путем их образования. Однако при этом Александр Николаевич, как и весь разумный мир, находился в начале этого постижения, а потому был романтик. Ему не довелось понять, что его последователи подчинены тем же законам природы, что в их среде такое же процентное содержание дураков, что и во всем обществе, что по мере роста их числа будет расти и число дураков в их среде, пока не достигнет оно критической массы, и тогда сторонники его идей обратятся в еще худших монстров, чем его враги, и добро неизбежно станет еще худшим злом. Потому Александр Николаевич, как романтик, с верой в будущее, порочно отстранившись от личного настоящего, пошел путем древних ариев (в лице древних римлян) — он избрал для себя насильственную смерть как месть злодеям (с его точки зрения) и как призыв к народу о возмездии — а вдруг откликнутся! Наивно, глупо, подло… И при всем при том таков был конец светлейшего душой человека, столкнувшегося с природой людского естества и оказавшегося не в силах ее преодолеть. Над злом властвует только время, но оно никогда не исправляет и не учит, оно лишь позволяет обществу догнить до очередного взрыва кровавой, но всеочищающей революции. А затем все начинается по новой…
Глава 3
Кондратий Рылеев, Или Казнить нельзя помиловать (1795–1826)
В Санкт-Петербурге, на Исаакиевской площади, высится всемирно известный шедевр монументального искусства — памятник императору Николаю I. Изготовлен он по проекту создателя Исаакиевского собора архитектора О. Монферрана скульпторами П. К. Клодтом, H.A. Рамазановым и Р. К. Залеманом. Памятник был установлен очень быстро, его открыли уже 25 июля 1859 г., то есть через четыре года после кончины императора.
Туристам обычно говорят, что он славится уникальным инженерным решением: Петр Карлович Клодт (1805–1867) сумел так технически рассчитать центр тяжести скульптурной группы, что впервые в истории конь ее твердо стоит и держит на себе всадника всего на двух небольших опорных точках — на задних копытах, никаких дополнительных подпорок, как на других подобных монументальных произведениях, там нет. Во всем прочем современные искусствоведы памятник критикуют, причем более политически, чем с позиций искусства.
Главный аргумент: Николай I преклонялся перед Петром I и одновременно славился небывалой манией величия, в связи с чем памятник ему установлен на одной оси с Медным всадником с обратной стороны Исаакиевского собора. В чем здесь вина самого покойного императора и откуда взялась история о его «мании величия», вразумительно никто не объясняет, но ось эта не дает покоя уже многим поколениям историков и особенно авторам путеводителей по Северной столице.
Между тем именно идейная составляющая такого местоположения двух знаковых скульптурных символов нашего Отечества необычайно велика. И если Петр I, жестко вздыбив великую державу, залив ее кровью соотечественников и навязав ей власть иноземцев, все же заложил долгосрочные (но, к сожалению, не вечные) основы для процветания Российской империи, то Николай I стал у руля власти в критический период ее истории, когда государство в очередной раз оказалось на краю пропасти, зависло между бытием и небытием и никак не могло найти баланс устойчивого равновесия. Тогда-то именно император, подобно создателям названного памятника, зорко рассчитал точку опоры, силой собственной воли удержал страну от катастрофы и с великим трудом помог ей вернуться к нормальной жизни, пусть исторически и ненадолго, и лишь посредством личной диктатуры, но все-таки… К сожалению, эффектность масштабных реформ и победоносных войн обычно затмевает для праздной публики обыденность кропотливого труда по сбережению уже имеющегося, но это ничуть не умаляет ни достигнутого результата, ни роли личности охранителя в историческом процессе.
Как ни странно это звучит, но Петру I было гораздо легче, поскольку он стоял в начале новой России. Николаю I ужасно не повезло: именно на время его царствования выпала эпоха окончательного оформления страшной гремучей смеси любого социума — национальной бюрократии и национальной интеллигенции. Эта два неизбежных и жизненно необходимых начала любого общества — власть (хотя и корыстная, и самовлюбленная власть преимущественно жлобов и недоумков, но все же власть, ставящая отприродное зло подавляющего большинства людей хоть в какие-то рамки, позволяющие выживать и продолжать род), с одной стороны, и ум (хотя и сосредоточенный в основном в головах самовлюбленных и словоблудливых фантазеров, которые мало знают реалии жизни, но полагают себя пупом земли, а потому основательно склонны к анархии и разрушительству), с другой стороны, — нигде и никогда не могут существовать раздельно или сосуществовать мирно. Но в России, в отличие от других стран и народов, они почему-то если уж колотят друг друга, то непременно стараются прикончить противную сторону насмерть. И это при том, что интеллигент без бюрократа, равно как и бюрократ без интеллигента — каждый обречен на вымирание, ибо два сапога — пара, а без пары им прямой путь на мусорку.
Есть ли тайна в казни пяти вождей восстания 14 (26) декабря 1825 г. Бесспорно, есть. И весьма серьезная и неожиданная, о ней мало кто говорит и мало кто задумывается. Однако для того, чтобы попытаться вникнуть в саму постановку вопроса, читателю придется непредвзято посмотреть на Николая I и на все семейство Романовых того времени.
Поясню на примере. Легенду о «мании величия» работавшего в течение 30 лет на износ по 16–18 часов в сутки (говоря современным языком: практически без отпуска и без выходных) императора Николая I его обличители конструируют преимущественно на основании двухтомника французского аристократа маркиза Астольфа де Кюстина (1790–1856) «Записки о России» да на нескольких мимоходом брошенных, ни к чему не обязывающих фразочках любимых наших A.C. Пушкина и Л. Н. Толстого. Обширная мемуарная литература современников императора, напрочь опровергающая такую трактовку его личности, в расчет не берется — авторы не столь авторитетны или считаются ангажированными.
Маркиз де Кюстин, широко известный своими гомосексуальными похождениями и не раз битый за это в Европе, в 1839 г. в поисках любви направил стопы в Россию и был глубоко разочарован. В свое время Екатерину II весьма обеспокоила возможная бисексуальность будущего императора Александра I, потому ею своевременно были приняты радикальные меры, и с тех пор гомосексуализм при императорском дворе хотя и не преследовался (вспомним Ф. Ф. Вигеля или С. С. Уварова), но и не приветствовался. Так что отношение к де Кюстину в России оказалось весьма двойственное, а он, по слухам, был влюблен в самого Николая I.
В отместку по возвращении домой маркиз сочинил два тома «Записок о России», переполненные всевозможными инсинуациями, какие только можно было сочинить о нашей стране и о нашем народе. Книга традиционно была с восторгом принята европейскими интеллектуалами. По сей причине и поскольку до революции в России эта книга не издавалась, отечественная интеллигенция, как это обычно и бывает, провозгласила ее шедевром и вершиной истины о николаевском времени, обличением дикости, варварства и затурканности нашего народа. К примеру, русский историк Василий Васильевич Нечаев (1861–1918) без тени сомнения написал: «Добросовестность Кюстина, конечно, стоит вне всяких сомнений»!
Если мы отложим в сторону труды либеральных мемуаристов и всевозможных аналитиков, но почитаем личную переписку Николая I, то неизбежно признаем глубокий ум, совестливость и высокий аналитический талант российского императора. Правда, общепринято определять их как хитрость и коварство «прапорщика» на престоле (от пушкинского: «В нем много прапорщика и немного Петра Великого»). Хотя ум, коварство и хитрость никогда не перекрывали друг друга и в человеке наличествуют обычно сами по себе и даже независимо.
С другой стороны, невозможно отрицать благородство и романтичность души императора. Только наивные люди, к примеру, могут полагать, что прославленные декабристки стали бы декабристками сами по себе, повинуясь лишь зову собственного сердца. Не было бы на российском престоле благородного императора, будь это, скажем, в любой иной европейской державе — первым же таким дамочкам, не считаясь с титулами, задрали бы юбчонки и выпороли так, что всю оставшуюся жизнь садились бы на это место с превеликим опасением. Не власти выпороли бы, а собственные родители и родичи с подачи властей — чтобы был сохранен соответствующий имидж. Николай I и его жена Александра Федоровна (1798–1860) лично приняли у себя первую же собравшуюся следом за мужем Екатерину Ивановну Трубецкую (Лаваль) (1800–1854) и после долгой беседы не только согласились на ее отъезд, но императрица даже высказала восхищение супружеской верностью княгини. Это уже потом, задним числом, гениальный Алексей Николаевич Некрасов сочинил восхитительную по образности поэму «Русские женщины», на основании которой подавляющее число наших соотечественников и знают о «мучениях» жен декабристов и о «коварстве» и «гнусности» Николая I. Алексею Николаевичу фантазии его простительны, таков был характер творца — он во всем видел преимущественно печальное и тоскливое. Поэт и о муках волжских бурлаков написал потрясающе ярко, только не упомянул, что их работа была чуть ли не самой высокооплачиваемой в России и попасть в бурлаки мог далеко не каждый желающий. Или вспомните знаменитое:
Эффектно звучит — трагично, живописно… Только поэт забыл указать, что это авторизированный перевод одного из стихотворений Эвариста Парни о наказании рабыни-негритянки на французском острове Бурбон (с 1793 г. — Реюньон). В России кнут как средство наказания по Своду законов 1832 и 1842 гг. применялся в исключительных случаях и только к особо закоренелым преступникам — каторжникам. На съезжей, которая располагалась на Сенной улице, пороли либо плетьми, либо розгами — согласитесь, разница существенная. Ведь после порки кнутом выживали единицы наказанных, нередко умирали уже после третьего удара. Но слово «розги» звучит не так эффектно и поэтично, как «кнут». Примерно таким же образом описал поэт в «Русских женщинах» страдания декабристок. Но какие при этом замечательные литературные героини были им созданы! Впрочем, Николай I к данному сочинению никакого отношения не имеет.
Вот и возникает вопрос: почему умный, благородный душой император пошел на казнь вождей декабрьского восстания? Ну, с отставным поручиком, знаменитым в столице бузотером Петром Григорьевичем Каховским (1797–1826) вроде бы все ясно — убийца героя 1812 г., генерал-губернатора Санкт-Петербурга Михаила Андреевича Милорадовича[40] (1771–1825) и командира лейб-гвардии Гренадерского полка Николая Карловича Стюрлера (1786–1825) меньшего и не заслуживал, даже невзирая на то, что он во время следствия тысячекратно раскаялся и молил о пощаде, заверяя в своей преданности и благонамеренности. Но стрелявший тогда же в великого князя Михаила Павловича (1798–1849) Вильгельм Карлович Кюхельбекер (1797–1846) императором был помилован, десять лет провел в тюрьме, а затем отправился в ссылку. Казнь полковника Сергея Ивановича Муравьева-Апостола (1796–1826) была неизбежна — руководитель восстания Черниговского полка (29 декабря 1825–3 января 1826), превратившегося фактически в дикий разгул пьяной банды, он был взят в плен с оружием в руках во время боя и на следствии пожалел только об одном — что вовлек в восстание невинных солдат. Повешение Павла Ивановича Пестеля (1793–1826) тоже можно безоговорочно признать справедливым — самый радикальный и жестокий по характеру руководитель восстания, российский «наполеон». Но Никита Михайлович Муравьев (1796–1843), первым выдвинувший идею о неизбежности цареубийства (Пестель требовал истребления 13 членов семьи Романовых, включая вдовствующую императрицу Марию Федоровну и тяжелобольную жену покойного императора Александра I — Елизавету Алексеевну, подразумевалось также, что будут вырезаны и все дети Николая I и Михаила Павловича), был приговорен к 20 годам каторги, уже через 10 лет его перевели на поселение в слободу Уриковская (ныне село Урик Иркутского района Иркутской области), где он через 7 лет умер.
Почему же были повешены вроде бы искренне раскаявшийся в содеянном Кондратий Федорович Рылеев и фантазер и наивный мальчишка подпоручик Михаил Павлович Бестужев-Рюмин (1801 или 1804–1826), которого сами заговорщики полагали малолетним недоумком и повсюду подставляли для отвода глаз от истинных руководителей заговора? В литературе его даже сравнивают с Хлестаковым, поскольку подпоручику была присуща «легкость мысли необыкновенная»[41]. Конечно, Бестужев-Рюмин имел неосторожность войти в число так называемых главарей вооруженного восстания Черниговского полка. Но история о том, будто он был взят в плен с оружием в руках, чистой воды выдумка властей. «Кавалерийский полк правительственных войск первой же атакой смял восставших, и проскакавший мимо Бестужева-Рюмина офицер услышал на отличнейшем французском языке: «Сделайте мне одолжение, дайте мне лошадь, я очень устал»». Парень явно игрался в восстание, куда ему в руководители? В отличие от избранного диктатора куда более масштабного декабрьского восстания в столице, князя и гвардии полковника Сергея Петровича Трубецкого (1790–1860), который отделался каторгой, уже через пару лет обратившейся в почти курортное времяпрепровождение; в 1856 г. амнистированный поселился близ Москвы и благополучно скончался в почете и уважении, года не дожив до отмены крепостного права. Правда, князья Трубецкие были кровными родственниками Романовых и знали многие опасные тайны императорской семьи, а Бестужевы-Рюмины являлись обычными дворянами среднего достатка.
Казнь эта нередко считается жестокой ошибкой Николая I. Но мог ли император обойтись без столь сурового приговора и поступить иначе? О «расправе над героями», как нам внушают уже скоро 200 лет, даже разговора быть не может. Традиционный посыл, к которому мы привыкли с детства: «…он — декабрист, то есть уже заслуживает наше уважение»[42], совершенно не приемлем. Учеными давно признано и доказано, что декабристы были столь разнородны, столь различные цели преследовали, столь противоречивым оказался результат их бессмысленного, во многом безнравственного выступления скучающих барчуков, что априори провозглашать всех участников восстания героями и светлыми личностями, значит, лгать, причем лгать сознательно. Одно дело благороднейшей души, великого ума и великой чести Михаил Сергеевич Лунин (1785–1845), и совсем иное — хитроватый, подловатый трус С. П. Трубецкой. А сколько было среди бунтовщиков российских «наполеончиков», готовых ради минуты тщеславия пожертвовать тысячами вверенных под их командование безграмотных парней? Добро бы ради дела, но командиры-то от скуки фрондировали, фактически в игрушки играли! Возвышенные писульки и призывы — всего лишь антураж кровавой драмы. А сколько среди декабристов было таких, кто жил по принципу «Ради красного словца не пожалею ни мать, ни отца»? Все списано на благородные цели. Однако на деле цели такие были у единиц, слишком для многих восстание оказалось вульгарным театром, а сами они — минутными героями на театральной сцене, вернее, на Сенатской площади… Власть наказала всех за дело, это не вызывает сомнений. Впрочем, сама она была не лучше осужденных, а во многом еще хуже. Опять получилось вечное: два сапога пара.
Надо подчеркнуть и тот момент, что постоянное муссирование темы крепостного права в документах и разговорах декабристов тоже является вопиющим блефом для малограмотных людей нашего времени. Равно как и постоянное повторение слов «свобода» и «тиран» в отношении российского самодержца. Доказывается это весьма просто. В 1803 г. Александром I был подписан Указ о вольных хлебопашцах. Согласно этому указу любой помещик имел право освободить от крепостной зависимости либо всех своих крестьян разом, либо даже одного крестьянина, если будет на то его помещичья воля. В этом случае между бывшим владельцем и освобожденными заключался договор, по которому крестьяне выплачивали помещику в рассрочку определенную сумму за свое освобождение или отрабатывали натурально по договоренности с ним. Причем помещик мог и отказаться от каких-либо выплат в его пользу. Государством и императором выставлялось единственное требование: крестьян следовало освобождать с землей и жильем. Освобожденные крестьяне становились вольными хлебопашцами, то есть государственными крестьянами, получали все гражданские права и оказывались под защитой непосредственно императорской власти. С 1803 г. и до восстания в декабре 1825 г. ни один декабрист не воспользовался этим указом! Другие помещики, пусть и малые числом, без лишнего шума на основании этого закона освобождали своих крестьян; всего за время действия закона так были освобождены около 1,5 % от общей численности крепостных.
Что касается непосредственно декабристов, то некоторые из них лишь делали попытки прогнать крестьян без земли и домов, но те отказывались уходить и даже грозили просить защиты у царя-батюшки. И до восстания, и после, уже восстановленные в правах, практически все декабристы предпочитали крестьян продавать. Случаи такие известны. А вот на освобождение крепостных вместе с землей никто так и не согласился.
Под «свободой» же практически всеми «борцами за свободу народа» понималось право дворян (если быть точнее, то самих декабристов) вмешиваться в государственное управление наподобие вольницы польской шляхты. Император же назывался тираном, поскольку своим существованием мешал устройству такой вольницы. Примечательны слова Николая I, сказанные им 14 декабря 1825 г. арестованным корнетам Кавалергардского полка И. А. Анненкову, А. М. Муравьеву и Д. А. Арцыбашеву:
— Судьбами народов хотели править — взводом командовать не умеете[43].
Что касается тирании Николая I, приведем лишь один характерный, хорошо известный историкам случай. Замечательный русский скульптор «Федор Толстой, дядя Алексея Константиновича Толстого, держал открытый дом: музыкальные и танцевальные вечера сменялись живыми картинами и домашними спектаклями… У Федора Толстого часто прохаживались насчет императора. Дочь Федора Петровича вспоминала:
«Резкие речи его иногда доходили до императора; один раз Адлерберг[44] нарочно приехал к отцу и передал ему слова монарха: «Спроси ты, пожалуйста, у Толстого, за что он меня ругает? Скажи ему от меня, чтобы он, по крайней мере, не делал это публично»»[45]. Вот такой был тиран — «прапорщик на престоле».
Так что вопрос о правомерности возмездия декабристам отпадает сам собой. Нас интересует иное: насколько адекватным было это возмездие, насколько справедливым и те ли закончили свои дни на эшафоте?
22 декабря 1825 г. великий князь Константин Павлович (1779–1831) писал брату императору Николаю I: «Донесение о петербургских событиях, которые вам угодно было мне прислать, я прочел с живейшим интересом и с самым серьезным вниманием. Когда я перечитал его три раза, внимание мое остановилось на одном замечательном обстоятельстве, которое поразило мой ум: список арестованных содержит только имена лиц до того неизвестных, до того незначительных самих по себе и по тому влиянию, которое они могут иметь, что я вижу в них только передовых охотников и застрельщиков шайки, заправилы которой остались сокрытыми до времени, чтобы по этому событию судить о своей силе и о том, на что они могут рассчитывать. Они виноваты в качестве застрельщиков-охотников, и по отношению к ним не может быть снисхождения, так как в подобных вещах нельзя допускать увлечения; но вместе с тем нужно разыскивать подстрекателей и руководителей и непременно найти их на основании признания арестованных…»[46]
Уже из этих строк видно, что братья Романовы видели в восстании декабристов всего лишь внешнее проявление более глубокого и куда более серьезного заговора и рассчитывали в ходе следствия выйти на главных заговорщиков. По мере того как становилось понятно, что сделать это не удастся, следствие стало превращаться в грандиозный аттракцион, призванный, с одной стороны, продемонстрировать истинным организаторам заговора, что династия сильна и в случае новой попытки переворота готова пойти на самые жестокие меры, а с другой стороны, показать всем этим мелким «наполеончикам», что Россия — не Франция, что Романовы — не Бурбоны и что если обстоятельства того потребуют, то власть готова первой начать гражданскую войну и своевременно подавить смуту в зародыше, но в этом случае «наполеончики» заплатят за все по полному счету. Именно последнего и не ожидали те, кого мы сегодня называем декабристами, — красивые эмоциональные высказывания Рылеева и некоторых ему подобных о готовности пожертвовать жизнью ради абстрактной свободы не в счет, — а потому в конечном итоге стали бессмысленными пешками и жертвами в чужой игре. Театр, бесспорно, был мрачный, но эффектный. Одна гражданская казнь чего стоила: ночь, костры, ломание шпаг над коленопреклоненными, сдирание мундиров и т. д. Финалом стало повешение пятерых избранных.
Урок, преподнесенный России Николаем I: никогда не бояться гражданской войны и начинать ее без смущения, поскольку, если сложились все предпосылки, она неизбежна и непременно будет развязана, только сделают это иные силы и окажется она гораздо подлее, длительнее и кровавее. Урок этот можно назвать классическим, он навечно остался руководством к действию (великим символом чего и является ныне памятник императору на Исаакиевской площади Санкт-Петербурга).
Кондратий Федорович Рылеев относился как раз к тем самым незначительным и невлиятельным лицам в российском обществе. Он родился 18 (29) сентября 1795 г. в имении Батово, неподалеку от Гатчины под Петербургом. Отец его был небогатым помещиком, в прошлом офицером, человеком очень жестоким. Биографы декабриста обычно называют его деспотом. Детей папаша беспощадно сек лозой за малейшую провинность.
Бытует любопытное народное предание о раннем детстве Кондратия: «Оптинский старец Варсонофий рассказывает о матери[47], которой было открыто будущее ее сына — одного из декабристов, Кондратия Рылеева.
«Когда сыну было три года, он опасно заболел, находился при смерти; доктора говорили, что не доживет до утра. Я и сама об этом догадывалась, видя, как ребенок мечется и задыхается, — и заливалась слезами. Я думала: «Неужели нет спасения? Нет, оно есть! Господь милостив, молитвами Божией Матери Он исцелит моего мальчика, и он снова будет здоров… А если нет? Тогда, о Боже, поддержи меня, несчастную!» И я в отчаянии упала перед ликами Спасителя и Богородицы и жарко, горячо, со слезами молилась.
Наконец, облокотившись возле кроватки ребенка, я забылась легким сном. И вдруг ясно услышала чей-то незнакомый, но приятный, сладкозвучный голос, говорящий мне: «Опомнись, не проси Господа о выздоровлении ребенка… Он, Всеведущий, знает, зачем хочет, чтобы ты и сын твой избежали будущих страданий. Что, если нужна теперь его смерть? Из благости, из милосердия Своего Я покажу тебе — неужели и тогда будешь молить о его выздоровлении?» — «Да, буду!» — «Показать тебе его будущее?» — «Да, да, я на все согласна». — «Ну, так следуй за Мной». И я, повинуясь чудному голосу, пошла сама не зная куда. Передо мной возник длинный ряд комнат. Первая, по всей обстановке, была та, где теперь лежал умирающий ребенок. Но он уже не умирал. Не слышно было предсмертного хрипа, он тихо, сладко спал, с легким румянцем на щеках, улыбаясь во сне. Я хотела подойти к кроватке, но голос уже звал меня в другую комнату. Там находился крепкий, резвый мальчик, он уже начинал учиться, кругом на столе лежали книги, тетради. Далее я видела его юношей, затем взрослым, на службе. Но вот уже предпоследняя комната. В ней сидело много незнакомых людей, они оживленно разговаривали, спорили о чем-то, шумели. Сын мой возбужденно доказывал им что-то, убеждал… Следующая комната, последняя, была закрыта занавесом. Я хотела было направиться туда, но снова услышала голос, сейчас он уже звучал грозно и резко: «Одумайся, безумная! Когда ты увидишь то, что скрывается за этим занавесом, будет уже поздно! Лучше покорись, не выпрашивай жизнь ребенку, теперь еще такому ангелу, не знающему зла…» Но я с криком: «Нет, нет, хочу, чтобы он жил!» — задыхаясь, спешила за занавес. Тут он медленно поднялся, и я увидела… виселицу! Я громко вскрикнула и очнулась. Наклонилась к ребенку, и каково было мое удивление, когда я увидела, что он спокойно, сладко спит, улыбаясь, с легким румянцем на щеках. Вскоре он проснулся и протянул ко мне ручонки, зовя: «Мама!» Я стояла недвижимо, словно очарованная. Все было как во сне, в первой комнате… И доктора, и знакомые, все были изумлены происшедшим чудом.
Время шло, сон мой исполнялся с буквальной точностью во всех, даже мелких подробностях: и юность его, и, наконец, те тайные сборища… Когда сын знакомил меня с новым своим другом, я сразу узнала человека, которого видела в предпоследней комнате. А дальше… более не могу продолжать. Вы поймете: эта смерть… виселица… о Боже! Клянусь вам, что это не бред, не больное мое воображение, а истина!»»[48] Надо сказать, что и самому Рылееву впоследствии довелось услышать самые мрачные предсказания о своей судьбе от парижской гадалки, о чем часто поминали его сослуживцы.
В шестилетнем возрасте по просьбам матери мальчик был отдан в Кадетский корпус, обучение в котором завершил в 1814 г., то есть находился там всю Отечественную войну 1812 г. Вдохновленный победами российского воинства под водительством Кутузова, юный Рылеев увлекся рифмоплетством. Очень слабеньким, графоманским. Поэтического таланта у него никогда не было, он до последних дней так и остался усидчивым, трудолюбивым графоманом-любителем.
По окончании Кадетского корпуса в чине прапорщика Кондратий Федорович был направлен в действующую армию, в артиллерию. Служба его проходила в Германии, Швейцарии и во Франции, где молодой человек и проникся революционными идеями. Почти сразу по возвращении в Россию для дальнейшего прохождения службы Рылеев был направлен в глухую провинцию, в Воронежскую губернию, в 1818 г. он вышел в отставку, а в 1820 г. перебрался в столицу.
В биографической литературе обычно пишут, что, будучи человеком передовых взглядов, уходом из армии Рылеев выразил свой протест аракчеевщине. Мы можем только порадоваться миленьким розовым стеклышкам очков отечественных романтиков.
Однако подошло время напомнить об одной из самых сложных проблем как мировой, так прежде всего отечественной истории. Образно говоря, сейчас мы пройдем босиком по острию хорошо наточенной бритвы и попытаемся не пораниться, хотя вряд ли это удастся. Дело в том, что писать о декабристах и восстании 1825 г. отдельно от темы российского и европейского масонства — значит либо попусту марать бумагу, либо преднамеренно лгать. Декабристы и масоны не отделимы друг от друга, равно как не отделимы от масонства ни российское дворянство, ни российская монархия — все они есть единая плоть и кровь. Это не мое голословное мнение, это еще в XIX в. было признано историками всех направлений.
Беда же заключается в том, что деятельность масонов во всем мире окутана такой тайной, столь эффектно и экзотично представлена в обширной литературе (прежде всего в литературе о мировом заговоре вообще, о сатанизме и о всемирном господстве евреев, то бишь о жидомасонстве), так запутана в сложнейшем символическом ряде, что, с одной стороны, подобно вожделенной для мух огромной куче свежего навоза, она притягивает к себе мириады пустомель, авантюристов, глупцов и клинически больных шизофреников — ведь конкретики как таковой почти нет, а фантазировать на глобальные, бытие определяющие темы здесь можно до скончания веков; с другой стороны, весь этот сонм псевдоученых и лжегероев слова с их клиническим бредом сделал любой разговор о масонах отталкивающим для огромного числа трезво мыслящих людей; и, наконец, в-третьих, стоит кому бы то ни было серьезно заняться изучением этой темы, как все те же паразитирующие на ней мириады без малейшего смущения объявляют его жидомасоном, маскирующим от людей таинственный мир своих хозяев, и всеми силами стараются как можно шире распространить эту ложь. Вообще настоящим ученым, пытающимся заниматься проблематикой масонства, можно только от души посочувствовать.
Здесь мы коснемся лишь отдельных аспектов деятельности масонов и их теорий и через эту призму попытаемся взглянуть на характер и образ мысли литератора Рылеева. При этом опираться будем на труды признанных специалистов-историков. В частности, я говорю о книге Бориса Башилова[49] «История русского масонства».
Сразу же откажемся от осуждения масонства, тем более от представления его как чего-то инфернального или изначально маниакального, враждебного человечеству и России. Простейший и общеизвестный пример. Родные братья и одновременно масоны Сергей Львович и Василий Львович Пушкины по совету масона А. И. Тургенева отдали юного Сашу Пушкина в созданный для воспитания масонской молодежи Царскосельский лицей (проект был разработан министрами-масонами М. М. Сперанским и А. К. Разумовским), директором которого был масон В. Ф. Малиновский и где преподавали преимущественно братья из масонских лож. Вряд ли все эти люди были приверженцами сатаны или иностранными шпионами, слепыми слугами мировой еврейской верхушки или даже просто заговорщинами, жаждавшими погубить Россию и самодержавие. Такова была мода, таково было веление времени. Да и масоны масонам рознь.
Однако не стоит забывать о природе масонства. Возникнув на рубеже перехода от Средневековья к Новому времени, оно изначально являлось формой борьбы различных политических группировок против любой сильной централизованной власти и имело целью устроение аристократической диктатуры в различных формах ее проявления, в том числе и в виде демократии с ее издревле разоблаченной Аристотелем ложью системы голосования и выборности как якобы наиболее справедливого решения общественных проблем. Со временем масонство переросло в противостояние высшей аристократии и абсолютной монархии и в идею республики как наиболее выгодной элитарной формы правления, перекладывающей ответственность за дела власти на пустоту говорильни.
Поскольку монархия в феодальном обществе идеологически опиралась обычно на официальную Церковь, то очень скоро масонство вступило в борьбу с религиозной доктриной христианства, причем часть масонов орудием этого противостояния избрала язычество. Также именно масонство переняло основную идею тамплиеров об Иисусе Христе и Марии Магдалине, представляющую Христа человекобогом, а не богочеловеком. Не ориентирующимся дам небольшую подсказку. Богочеловек — это одно из воплощений Бога, он лишь внешне имеет человеческий облик, и во время пребывания среди людей ему лишь внешне присущи некоторые человеческие свойства, но на самом деле ничего человеческого в нем нет, ибо он и есть сам Бог, породивший все. Человекобог — это человек (либо избранный Богом, либо превознесенный самими людьми в ранг бога); ему помимо возможных божественных свойств присущи все свойства обычного человека, включая пол и секс. В XIX в. Ф. М. Достоевский здорово запутался в этой проблеме, вознамерившись в «Идиоте» показать человекобога в образе князя Мышкина, а на деле описав мелкого беса — искусителя добром. Впрочем, человекобог и может быть только бесом. Бесспорно, Федор Михайлович к масонам не имел никакого отношения, но именно через Мышкина он глобально и художественно вскрыл антихристианскую сущность масонства, ставящего властвующую элиту человечества вне и выше Бога.
Поделиться книгой: