Перемены

– Товарищ Чжан, давайте разберем систему подачи топлива и еще раз все проверим. Может, перед поездкой, когда мы отгоняли грузовик на капитальный ремонт в службу материально-технического обеспечения, они что-то не то туда засунули.

– Да что они могли засунуть? От уезда Хуан и до Вэйфана выдавал восемьдесят в час и бежал бодренько!

Тем не менее техник Чжан вылез из кабины и принялся наблюдать, как я разбираю систему подачи топлива. Добравшись до масляных фильтров, я достал изнутри керамический фильтр. Техник Чжан закричал:

– Мать моя женщина! Это что еще за штуковина?

Оказалось, что наши ремонтники из лучших побуждений вставили керамический фильтр, но поскольку отверстия в фильтре были слишком маленькими, подача топлива оказалась недостаточной, поэтому грузовик и не мог нормально разогнаться. Чжан с силой швырнул фильтр на землю, затем схватил гаечный ключ, чтобы вернуть систему подачи масла на место, вытер руки тряпкой, надел перчатки, запрыгнул в кабину, нажал педаль газа. Грузовик с ворчанием поехал, скорость дошла до отметки сто километров в час – ни хлопков, ни дыма, все было нормально.

– Твою ж мать! Чуть не сгубили моего жеребчика! – ругался Чжан. Он вошел в раж, словно наездник на превосходном рысаке; когда мы добрались до Цанчжоу, солнце уже закатилось, пришлось искать ночлег.

В гостиницах мест не было, но одна девушка из персонала, добродушная толстушка, заметив наш усталый вид, сказала, мол, товарищи солдаты, если вы не против, я могу постелить вам два матраса прямо на полу. Толстушка постелила нам матрасы, а еще принесла два тазика с горячей водой вымыть ноги. Мы были очень растроганы. Лежа на земле, когда ремонтировал грузовик, техник Чжан простыл и беспрерывно кашлял, я сбегал на улицу, нашел аптеку и купил ему лекарства от простуды. Я специально сделал крюк, чтобы проведать наш грузовик. Грузовик стоял на обочине, кабина накрыта брезентом, плотно так укутана. Я потрепал грузовик по капоту, приговаривая:

– Туго тебе пришлось!

В ту ночь я спал крепко. Наутро и техник Чжан поправился. Толстушка сказала, что мы можем в гостинице позавтракать ютяо[25], лепешками и жидкой кашей, но если нам все это не по вкусу, то она может сходить купить нам пельмени, но только после восьми часов. Мы сказали, что нас вполне устроит все вышеперечисленное. Мы поели и снова отправились в путь. Около полудня, после того как мы проехали уезд Тун, мы попали в Пекин и оказались на проспекте Чанъань, техник Чжан разошелся не на шутку, и старенький «ГАЗ» помчался быстрее, чем легковушки. Нас остановил полицейский в синей форме с белыми нарукавниками и с жезлом в руке. Он сурово отругал техника Чжана за превышение скорости. Чжан, не переставая извиняться, сказал, что впервые в Пекине и правил не понимает. Пекин, боже, это же Пекин! Кто бы мог подумать, что я, бедный парень из уезда Гаоми, 18 января 1978 года окажусь в Пекине? Я увидел все эти белые и черные легковушки и зеленые армейские джипы. Увидел все эти высотки и многоэтажки. Увидел целую толпу голубоглазых и длинноносых иностранцев. Тогда Пекин по площади не достигал и десятой части современного Пекина, но в моих глазах он уже был громаден настолько, что внушал трепет.

(3)

Мы выехали из Пекина и двинулись на север по извилистой петляющей горной дороге, миновали заставу Цзюйюнгуань[26], еще час с лишним ехали на север и наконец добрались до штаб-квартиры командования. Яблоки и лук, которые мы привезли, вызвали у всех бурю восторга. Когда мы выгрузили продукты, то грузовик загрузили по новой: стол для настольного тенниса, четыре баскетбольных мяча, десять учебных штык-ножей, четыре защитных приспособления для штыкового боя, двадцать деревянных учебных ручных гранат и два кожаных пальто для дежурных, после чего мы отправились в обратный путь. Сюда ехали вдвоем, а обратно прибавился еще один человек. С нами поехал новый водитель, отправленный в нашу часть. Это был новобранец 1977 года, только что окончивший курсы вождения, звали его Тянь Ху, уроженец уезда Ишуй провинции Шаньдун, большеглазый и белозубый, с совершенно детским лицом. Мы с таким трудом добрались до Пекина, кто знает, сможем ли еще раз сюда приехать, так разве не обидно просто так проехать через город и даже не остановиться? Перед отъездом мы обратились к начальнику службы тыла, попросили разрешения задержаться в Пекине на несколько дней, хотя бы на один день, зато мы сходим сфотографируемся на Тяньаньмэнь[27], и то не зря ехали. Тот начальник любезно разрешил задержаться в Пекине на три дня да еще и помог связаться с гостиницей нашего ведомства. В те времена у нас не было никаких удостоверений личности, офицерских удостоверений и военных билетов, поэтому некоторые гостиницы при регистрации требовали рекомендательное письмо. Начальник выдал три пустых бланка рекомендательных писем с печатью организации, чтобы мы могли в дороге использовать их по мере надобности.

Первым делом мы поехали на Тяньаньмэнь, постояли в очереди, чтобы сфотографироваться на площади, потом постояли в очереди в мавзолей Мао Цзэдуна, чтобы засвидетельствовать свое почтение останкам председателя Мао. Пристально глядя на тело, лежащее в хрустальном гробу, я вспомнил свой шок, когда два года назад впервые услышал новость о его кончине. Я осознал, что в этом мире нет бессмертных, раньше мы даже во сне представить не могли, что председатель Мао может умереть, а он взял и умер. Мы тогда считали, что стоит ему умереть – и все, Китаю конец, но прошло уже два года, а Китай по-прежнему существует, и ситуация даже постепенно улучшается. В университетах вновь набирают студентов, в деревнях с владельцев земель и зажиточных крестьян поснимали ярлыки, крестьяне стали питаться лучше, а скот, принадлежавший производственным бригадам, тоже потучнел. Даже такой, как я, смог фотографироваться на площади Тяньаньмэнь, более того, своими глазами увидеть останки председателя Мао. За следующие три дня мы посетили парк Бэйхай, Храм Неба и музей естествознания, где на меня глубокое впечатление произвел огромный скелет динозавра. Кроме того, мы сходили в Запретный город, в парки Цзиншань и Ихэюань, в зоопарк, а еще прогулялись по оживленной улице Ванфуцзин, в магазине в районе Сидань приобрели себе три черных портфеля из искусственной кожи, а я еще заодно купил два таких портфеля для сослуживцев, а для невесты – розовый платок. С этой девушкой меня познакомил один из ее дальних родственников, еще когда я временно работал на хлопковом заводе. Я засомневался, а тот человек достаточно жестко сказал мне, мол, не глупи, а то как в пословице: жирная свинья лезет в ворота, а хозяин думает, что скребется собака, не понимая, какое счастье привалило.

Впоследствии он признался, что хотел познакомить меня с дочерью дальних родственников, поскольку мой дядя работал на заводе в бухгалтерии, и он надеялся воспользоваться блатом, чтобы получить постоянную работу на хлопковом заводе. После свадьбы жена сказала, что до меня член постоянного комитета местного парткома Лю хотел сосватать ее за племянника заместителя секретаря парткома. Ей не понравилось, что у этого парня глаза слишком маленькие, и она не согласилась. Когда мы решили пожениться, Лю сказал, мол, тебе глаза племянника заместителя секретаря парткома не понравились, а теперь, типа, нашла себе женишка «большеглазого»? На что она ответила, дескать, у того парня глаза маленькие и безжизненные, а у Сяо Мо маленькие, но сияют, есть разница. Много лет спустя, когда я уже стал известным писателем, Лю при встрече со мной сказал, что жена моя хорошо разбирается в людях.

А еще мы отстояли два часа в пельменную в районе Сидань, чтобы съесть по порции пельменей. Это были пельмени машинной лепки с начинкой из жирного мяса, стоило укусить, как наружу брызгал жир. Машина по лепке пельменей работала в помещении, позади прилавка высотой в половину человеческого роста, а снаружи стояло с десяток столиков. Тогда этот аппарат показался мне величайшим изобретением: закладываешь с одной стороны муку, воду и мясо, а с другого конца один за другим в котел с кипящей водой падают готовые пельмени. Просто уму непостижимо. Вернувшись домой, я рассказал об этом матери, так она не поверила. Сейчас я вспоминаю, что у пельменей из этого пельменного агрегата тесто было толстое, начинки мало, половина начинки оставалась в бульоне, на самом деле пельмени были некрасивые и невкусные, но в тот момент, когда мы отведали у рынка Сидань пельмени машинной лепки, у нас появился повод, вернувшись домой, похвастаться перед земляками. Сейчас пельмени машинной лепки давно уже никто не ест, на всех вывесках в пельменных специально оговаривается, что пельмени ручной лепки. Раньше считалось, чем мясо жирнее, тем вкуснее, а сейчас в моде овощные начинки. Мир изменился, даже по одному этому понятно.

На обратной дороге техник Чжан передал руль Тянь Ху, а сам втиснулся на пассажирское сиденье рядом со мной. Стоило появиться Тянь Ху, как мои надежды стать шофером растаяли. Чжан увидел, что я пал духом, и тихонько стал меня убеждать:

– Сяо Мо, ты такой талантливый, зачем тебе быть каким-то вонючим шофером, разве ж можно из зенитки палить по комарам? Погоди, удача тебя еще отыщет.

Его слова меня немного успокоили, но при мысли о будущем я все равно терялся. Неужели я зря потратил столько усилий, чтобы вырваться из западни, зря страдал два года, чтобы снова вернуться, ничего собой не представляя? Нет уж, я не вернусь, я должен бороться! Нужно сражаться из последних сил!

В Пекине мне как-то раз приснился сон, якобы мы с техником Чжаном приехали в мою деревню, и два грузовика, наш и отца Лу Вэньли, стоят на спортплощадке рядом со школой. Два «ГАЗ-51», на кабинах привязаны красные ленты, а к решеткам радиаторов прикреплены большие красные цветы из шелка. Школьный оркестр трубит и стучит в барабаны, а еще куча школьников, размахивая платками, танцует танец с простыми движениями и четким ритмом. А потом сгущается ночь, всходит луна. Я в одиночестве прихожу на спортплощадку и вижу, как два грузовика, словно два щенка, нос к носу, вдыхают запахи друг друга, чтобы понять, кто это рядом. Грузовики постоянно издают звонкие крики, словно два осленка, встретившиеся после долгой разлуки. А потом они разъезжаются на несколько десятков метров и несутся вперед, сталкиваясь носами. Проделав это несколько раз, грузовик отца Лу Вэньли лягается одним колесом и мчится вперед, а наш грузовик едет вплотную за ним. Два «ГАЗа» гоняются друг за другом, наматывая круги по спортплощадке, словно осел за ослицей. И тут я внезапно понял, что никакие они не сестренки-близняшки, они любовники. Так они гоняются друг за другом, а потом совокупляются, и у них рождается маленький «ГАЗ»… Я пересказал этот сон технику Чжану и Тянь Ху. Чжан заметил:

– Видимо, нужно нам съездить в колхоз «Цзяохэ».

А Тянь Ху сказал:

– Моему отцу тоже снился подобный сон, а на следующий день он попал в аварию.

Отец Тянь Ху тоже был водителем. Техник Чжан воскликнул:

– Ну ты, салага, не каркай!

Тянь Ху своими дурными предсказаниями нарушил табу техника Чжана, до этого он говорил только о хорошем, но когда мы добрались до Вэйфана, то передумал. Был уже вечер, десятый час, на небе сияли звезды. Техник Чжан сказал:

– Мы уже давно из дома уехали. У меня эти дни глаз дергается, на душе неспокойно, волнуюсь, что что-то случилось с сыном. Раз уж мы тут, давай я тебя отвезу на станцию, съездишь на поезде домой, проведаешь домашних. А я вернусь и получу тебе увольнительную, если будут проблемы, то все решу. Мы с Сяо Тянем вернемся по шоссе Яньвэй.

Я понимал чувства техника Чжана, и хотя мечты о торжественном появлении в деревне на грузовике «ГАЗ-51», которые я столько раз проигрывал мысленно, лопнули, словно мыльный пузырь, и я чувствовал глубокое разочарование, но возможность вернуться домой, повидать родных после двух лет службы легко не дается. Техник Чжан и Сяо Тянь высадили меня перед железнодорожной станцией в Вэйфане, а сами уехали. Я проводил взглядом красные огни задних габаритов грузовика, пока они не скрылись из виду, и только тогда пошел за билетом.

Во второй раз в жизни я ехал на поезде. Впервые я ехал на поезде весной того года, когда мне исполнилось восемнадцать, сопровождал старшего брата и племянника в Циндао, где они садились на корабль до Шанхая. В те годы прокатиться на поезде было настоящим событием, я вернулся из Циндао и хвастался этим. Второй раз тоже было довольно волнительно. Народу в поезд набилось битком, в вагоне воняло мочой. Два парня подрались из-за туалета, один разбил другому нос, а тот ему в ответ – ухо. Тогда это не казалось мне какой-то дикостью. От Вэйфана до Гаоми сто с лишним километров, а трястись надо было почти четыре часа. В 2008 году высокоскоростной поезд CRH пролетает весь путь от Пекина до Гаоми длиной около восьмисот километров всего за пять с чем-то часов.

Когда поезд прибыл в Гаоми, уже наступило утро, солнце всходило, по небу разливалась заря. Я предъявил билет и вышел – и тут же услышал, как из магазинчика на привокзальной площади, торгующего ютяо и соевым молоком, доносится дунбэйская опера «маоцян»[28], которую я так давно не слышал. Это была известная ария старухи из оперы «Лушань цзи» из традиционного репертуара, медленная, трагическая и тоскливая, вибрирующая, от нее у меня на глаза навернулись слезы. Несколько дней назад, когда я выступал в передаче о традиционной опере «маоцян» на одном из каналов CCTV, посвященном музыкальной драме, то упомянул об этом случае. Я купил тогда ютяо и чашку соевого молока, ел и слушал. По обе стороны от привокзальной площади продавали разную снедь и торговцы громкими криками завлекали покупателей. За два года до этого съестным торговали только государственные столовые, и официантки там работали крайне невежливые. Через два года с ними стали конкурировать частные ресторанчики. Еще через несколько лет частные предприятия начали расти, словно побеги бамбука после дождя, а общенародные, коллективные столовые, снабженческие кооперативы и магазины постепенно закрывались.

Я сел на автобус, который шел в родную деревню, и добрался до дома только в три часа. Когда я увидел наш покосившийся дом и еще более одряхлевших родителей, то ощутил ни с чем на сравнимое отчаяние. Я рассказал отцу и матери о том, что творится у нас в части: карьерного роста никакого, выучиться на шофера надежды нет, максимум еще два года проваландаюсь и вернусь домой. Мать сказала:

– А мы-то думали, из тебя выйдет толк.

Я ответил, что во всем виновата моя злая судьба, раз попал я в такое место, если бы попал в полевую армию, так, может, уже и офицером стал бы, кто знает. Отец заметил:

– Что толку рассуждать. Ты увидел, что дома творится. Возвращайся да честно трудись, не бойся перенапрячься, люди от болезней умирают, а не от усталости. Если будешь работать не жалея сил, то и начальство тебя заметит. Пусть ты не можешь продвинуться по службе и выучиться на водителя, все равно надо найти способ вступить в партию. Отец твой всю жизнь был предан идеалам КПК, мечтал вступить в партию, да так и не вышло, у меня в этой жизни в партию вступить уже не получится, вся надежда на вас. Вступай в партию, демобилизуйся и возвращайся, уже приобретешь себе репутацию.

(4)

Когда я вернулся в часть, командир вызвал меня на ковер и сообщил, что вышестоящая инстанция включила меня в число претендентов для поступления в Инженерно-технический институт Народно-освободительной армии в Чжэнчжоу, руководство изучило вопрос и решило, что надо мне повторить школьную программу и подготовиться к экзаменам. У меня в голове что-то загудело, и мозг на долгое время отключился. Я явственно помню, что в тот день на обед в рамках программы повышения довольствия нам выдали по мясной тефтеле, редкий деликатес в те годы, но я словно бы попробовал воск. Впервые за всю свою жизнь я ел и не чувствовал вкуса еды. Почему? Да потому, что командование решило отправить меня на экзамены только по той причине, что меня приняли за выпускника школы. А на самом деле я проучился всего пять классов, язык, политподготовку я, может, еще и одолею, но в точных науках – математике, физике, химии – ни в зуб ногой. Специальность, на которую я поступал, – техническое обслуживание компьютерных терминалов, для меня реально слишком сложная. Но если бы я раскрыл истинное положение вещей, то поставил бы крест на самом себе. Собравшись с духом, я согласился. В нашей части служил радиоинженер по фамилии Ма, уроженец провинции Хэнань, примерно одних со мной лет. Он неплохо ко мне относился, а потому подбодрил, сказав, что, по его данным, нам дали квоту на поступление, чтобы задобрить нашу удаленную часть, экзамен только для видимости, если не сдашь пустой экзаменационный лист, то поступишь. Я сказал, что не знаю ни арифметических действий, ни операций с дробями. На это Ма ответил:

– Я тебя научу, у тебя такая светлая башка, че, не научишься, что ли? Тем более еще впереди полгода.

И я принял решение бороться до последнего. Я написал письмо домой и попросил прислать мне все школьные учебники старшего брата. Каждый вечер я шел к радиоинженеру Ма на урок. С разрешения командования мне на складе поставили стол и стул и позволили, чтобы в свободное от боевых дежурств время я приходил туда заниматься. Чтобы я смог сосредоточиться на учебе, мои обязанности заместителя помощника командира отделения временно возложили на одного парня, призванного в армию в 1977 году.

Поскольку мой старший брат первым в Гаоми стал студентом, я ощутил ту славу, которую он принес нашей семье, а потому с детства мечтал поступить в университет, а сейчас у меня появилась возможность воплотить мечту. Но нужно за полгода самостоятельно освоить в свободное время всю школьную программу по точным наукам – задача не из легких. У меня совершенно не было времени на упражнения, я просто читал учебники, переваривал и шел дальше. Все это множество формул я запоминал механически, словно бы выпивая залпом. Я карандашом исписал формулами всю стену склада. Я метался между надеждой и отчаянием. Отчаяние становилось все сильнее, а надежда постепенно приобретала все более туманные очертания. Я похудел, у меня был болезненный вид, волосы торчали во все стороны, наш политрук сказал, что я стал похож на арестанта. Как-то раз он вызвал меня на разговор и сообщил:

– Только что звонили сверху, сказали, что ту квоту аннулировали, надеюсь, ты нормально отреагируешь.

С одной стороны, у меня словно гора с плеч свалилась, но с другой – я был страшно разочарован. Политрук объявил эту новость на построении, а заодно сказал, что меня восстанавливают в должности заместителя помощника командира. В тот период был как раз подъем движения за грамотность армии, и политрук велел мне преподавать сослуживцам математику. Только в процессе преподавания я понял, что немало выучил за эти полгода. Позднее начальство приехало к нам с проверкой, посетило мое занятие по тригонометрии и пришло к выводу, что у меня неплохо получается. Именно благодаря этому занятию меня смогли перевести в учебную часть в Баодине и назначить инструктором. Мечты о поступлении в вуз рассыпались, но все сильнее росло желание заниматься литературой. В тот момент можно было прославиться, даже написав один-единственный рассказ. Я подписался на два журнала – «Народная литература» и «Литература НОАК[29]» – и с сентября 1979 года начал изучать литературное творчество. Сначала я написал рассказ «Мама», а потом пьесу в шести актах под названием «Развод». Почту нам доставлял слепой на левый глаз почтальон, маленького росточка и средних лет, фамилия его была Сунь, все его звали Лао Сунь[30], а еще Одноглазый Дракон. Каждый раз, когда я слышал звук его мотоцикла, мое сердце начинало бешено колотиться, поскольку я отправил обе рукописи и ждал добрых вестей. Увы, самая хорошая новость заключалась в том, что редакция «Литературы НОАК» прислала мне отказ, написанный карандашом, в котором мне сообщили, что пьеса «Развод» слишком длинная, и предложили отправить ее еще куда-нибудь. Накануне перевода в Баодин я подсознательно решил освободиться от лишнего груза и начать все сначала, а потому кинул обе рукописи в печь и сжег их. Когда в 1999 году я вернулся навестить былые места, казарму уже превратили в птицеферму. Я пошел посмотреть на бывший склад, и там на стене еще были различимы мои каракули – формулы по математике, физике и химии.

(5)

1979 год стал очень важным как для меня, так и для страны. Сначала 17 февраля китайские войска после многочисленных провокаций начали контратаку против Вьетнама. Двести тысяч солдат в провинциях Гуанси и Юньнань пересекли границу и вторглись на территорию Вьетнама. На следующее утро, во время завтрака, мы услышали историю о герое по имени Ли Чэньвэнь, который пожертвовал собой, чтобы взорвать вражеское укрепление. Многие из тех, кто вместе с нами начинал службу, отправились на передовую, и в глубине души я им завидовал. Я надеялся, что мне тоже выпадет такая возможность – попасть на поле боя, стать героем, если прорвусь, то получу награды и возможность продвижения, а если погибну, то родители будут считаться членами семьи павшего воина, что кардинально изменит статус моей семьи, и отец с матерью поймут, что не зря воспитали меня. На самом деле тогда не только я так думал. Возможно, эта идея слишком примитивная и ребяческая, но то было деформированное мировосприятие детей крестьян-середняков, хлебнувших полную чашу политического угнетения: лучше уж с помпой умереть, чем влачить жалкое существование. Пока на фронте шли сражения, наша часть тоже изменила привычной расхлябанности, и мы теперь все делали на совесть и с удвоенным усердием – строевые учения, тренировки, дежурства, работу в поле. Но война быстро закончилась, и все вернулось на круги своя.

В конце июня того же года с разрешения командиров я вернулся домой, чтобы жениться. Свадьбу сыграли третьего июля, в тот день шел проливной дождь. Во время побывки по случаю свадьбы я повидался с несколькими боевыми друзьями, вернувшимися с фронта. Они все отличились на войне, двое получили повышение, и я в душе завидовал им, когда уж мне-то повезет? Возможно, еще через пару месяцев я демобилизуюсь и вернусь в родные края.

На следующий день после свадьбы я поехал на велосипеде в колхоз «Цзяохэ». Сказал, что еду повидать школьных друзей, но на самом деле хотел взглянуть на «ГАЗ-51», едва меня не угробивший, тот самый, на котором ездил отец Лу Вэньли. Я обнаружил грузовик на колхозной автостоянке. Отец Лу Вэньли красил грузовик масляной краской. Я подошел, вытащил сигареты и угостил его одной, а потом спросил:

– Мастер Лу, не узнаете меня?

Он с улыбкой покачал головой.

– Я в начальной школе учился в одном классе с Лу Вэньли. Моя фамилия Мо.

Он затараторил:

– А! Я вспомнил, вспомнил! В тот год я припарковал у вас в деревне грузовик, так вы его вскрыли и стащили белые перчатки.

– Это не я, это Хэ Чжиу. Он не только перчатки стащил, но и шины спустил.

– Вот гаденыш, я так и знал. Он ведь с детства рос хулиганом, вечно придумывал какие-нибудь гадости. Он не только мне шины спустил, но и ниппели скрутил с колес! А потом еще начал торговаться со мной, чтобы я дал ему поносить мою форму и фуражку, дескать, если не дам, то он на улице растянет колючую проволоку и проткнет мне шины.

Я тут же вспомнил картинку – десять с лишним лет назад грузовик отца Лу Вэньли стоит посреди улицы, из шести колес[31] четыре спущены, отец Лу Вэньли мечет громы и молнии и извергает проклятия. В школе тогда меня сочли главным подозреваемым и очень долго допрашивали. Большеротый учитель Лю махал раскаленным докрасна крюком у меня перед лицом, требовал, чтобы я признался в содеянном. Поскольку мне не в чем было признаваться, то я и раскаленного крюка особо не боялся. Я спросил, как поживает Лу Вэньли. Он сказал, что она устроилась работать на местный каучуковый завод. Я сказал:

– Вот в колхозе работать здорово, это общенародная собственность, а каучуковый завод – коллективная.

– Ты что, не знаешь? Колхоз вернули уезду, земли будут раздавать в аренду, скоро мы ничем не будем отличаться от крестьян.

Я показал на наполовину покрашенный «ГАЗ-51» и другие потрепанные машины и спросил, что с ними будет. Он ответил:

– То, что можно продать, продадим, а что нельзя, то пусть и дальше гниет.

– И «ГАЗ-51» продадут?

– Несколько дней назад этот самый Хэ Чжиу прислал мне телеграмму из Внутренней Монголии, сказал, что даст за эту рухлядь восемь тысяч юаней. У этого малого, наверное, в голове что-то помутилось. Еще пять бы добавил и мог бы купить новый грузовик марки «Освобождение» прямо с завода. Как ты думаешь, он меня обдурить хочет?

Меня обуяла буря эмоций, про себя я подумал: «Эх, Хэ Чжиу, что на этот раз придумал твой гениальный мозг? Раз ты можешь выложить такую кучу денег за грузовик, значит, разбогател, тогда почему хочешь приобрести допотопную развалину? Неужели только ради воспоминаний, и денег не жалко?» А вслух я сказал:

– Мастер Лу, я не знаю, зачем ему так делать, но уверен, что он вас не обманет.

– Ну, пусть покупает, вот только я не уверен, что хочу продавать, ты только подумай, сколько мы с этим грузовиком уже вместе! Я к нему очень привязался.

Сказав это, отец Лу Вэньли взял кисточку, сделал пару мазков по кабине, а потом опять спросил:

– Парень, а ты где служишь-то?

– В уезде Хуан.

– Тридцать четвертый полк гарнизона Пэнлай?

– Мы подчиняемся генеральному штабу, но тридцать четвертый полк нас контролирует.

– Мы с командиром тридцать четвертого полка Сюем боевые товарищи. Я был командиром роты, а он офицером-инструктором в полку.

Я с воодушевлением сказал:

– Мне однажды довелось послушать доклад командира Сюя! Какое совпадение! Не хотите ничего ему передать? Я послезавтра возвращаюсь в часть.

Он удрученно ответил:

– Сюй важный командир, а я вонючий водитель. Не стану я заискивать.

Я хотел сказать еще что-то, но он уже занялся покраской грузовика. Естественно, я давно уже знал, что с ним случилось. Когда он вернулся с корейского фронта на родину, его сделали командиром роты и дали звание капитана. Перед ним открывались прекрасные перспективы, но, как и в случае со многими молодыми да ранними, «сзади мешал хвост, спереди перевешивал хрен», короче, надменность и любвеобильность разрушили всю его блестящую карьеру.

В день возвращения в часть я с утра пораньше поехал в уездный центр купить билет на автобус дальнего следования до уезда Хуан. До отправления оставалось еще два часа. Городок был очень маленький, я за полчаса быстрым шагом дошел до каучукового завода, который находился в южной части, и сказал старому охраннику на воротах, что я ищу Лу Вэньли. Охранник ответил, что она вроде в ночную смену работала, а потом принялся допытываться, кем я ей прихожусь. Я ответил, что мы с ней вместе учились, оказался тут проездом, поскольку навещал родственников, хотел заодно ее проведать. Старик, видимо, увидел, что я в военной форме, и спросил, не позвать ли ее. Я его поблагодарил. Старик сказал:

– Постой за меня на воротах, я за ней схожу.

Я время от времени смотрел на часы на запястье – я одолжил у одного из своих боевых товарищей часы марки «Чжуншань», которые стоили тридцать юаней, – очень боялся опоздать на автобус. Спустя довольно долгое время охранник вернулся вместе с Лу Вэньли. Она был в коротком пальтишке, в красных кальсонах и шлепанцах без задников, волосы растрепаны, полусонная и беспрерывно зевающая. Я поспешно подошел и окликнул ее по имени. Она осмотрела меня с головы до пят и холодно сказала:

– А, это ты, что надо?

Мне стало неловко, и я забормотал:

– Ничего… просто возвращаюсь в часть… до автобуса еще есть время… решил заодно проведать одноклассницу… позавчера ездил в колхоз, видел папу твоего, он мне сказал, что ты здесь работаешь…

Она нетерпеливо перебила:

– Ну, раз ничего, то я пошла спать.

Повернулась и ушла, а я смотрел ей вслед и чувствовал горечь в душе.

Не прошло и двух месяцев после возвращения в часть, как я получил приказ о переводе в учебную часть в Баодине. Тот земляк, что давал мне поносить часы на свадьбу, со вздохом заметил:

– Видимо, женитьба приносит удачу, я через несколько дней тоже возвращаюсь домой жениться.

Перед самым моим отъездом между нами и командным составом устроили матч по баскетболу. В тот день мне везло, я почти все время попадал. Это была лучшая игра за всю мою жизнь.

Десятого сентября мы вместе с техником Ма, которому нужно было в Пекин по делам, покинули уезд Хуан. Тянь Ху на грузовике отвез нас на станцию в Вэйфане. «ГАЗ-51», до свидания! Хотя на самом деле не «до свидания», а «прощай». Этот грузовик я больше так никогда и не увидел, где сейчас его останки? А «ГАЗ-51», который принадлежал отцу Лу Вэньли, как сообщили деревенские, действительно купил Хэ Чжиу. Он много раз проехался по кругу на грузовике, по улицам и по школьной спортплощадке, действительно воплотив в жизнь мечту «быть папой Лу Вэньли», а потом уехал куда глаза глядят, подняв облако пыли.

Когда я прибыл в Баодин, сначала меня назначили командиром отделения, я обучал курсантов, которых набрали в этом году после окончания средней школы. Они учились два года, получали аналог высшего специального образования, а после выпуска становились офицерами, которым присваивался двадцать третий разряд. У их специальности было очень длинное название, а на самом деле нужно было, надев наушники, расшифровывать радиосигналы.

Через месяц, после окончания курса, меня оставили в полку сначала в боевой службе безопасности, а потом на должности политрука, я должен был учить курсантов философии и политэкономии. Я почти ничего не знал в этих предметах, совсем как в поговорке про то, что утку на насест можно загнать только силой. В самом начале я очень уставал, но после семестра преподавания постепенно втянулся, и работа пошла. А потом опять взыграли мои еще не умершие литературные амбиции. После целого ряда неудач, в сентябре 1981 года в местном журнале «Ляньчи»[32] опубликовали мою первую повесть, «Ливень весенней ночью». На второй год весной все в том же журнале опубликовали рассказ «Уродливый солдат». Простой рядовой, который выполнял обязанности офицера и беспрерывно, до хрипоты в голосе рассказывал курсантам об основных принципах марксизма, а при этом еще и книжки писал, всегда привлекал внимание окружающих. 3 ноября 1981 года у меня родилась дочь, и старший брат, который работал в тот момент в Хунани, предложил назвать ее Айлянь[33], во-первых, в честь того, что моя первая повесть появилась в журнале «Лотосовый пруд», а во-вторых, в честь знаменитого сочинения сунского философа и литератора Чжоу Дуньи «О любви к лотосам». Мне это имя показалось слишком банальным, а потому я назвал дочку Сяосяо, подобрав редкие иероглифы – «бамбуковая флейта». Но когда она пошла в младшую школу, то учительнице показалось, что в иероглифах слишком много черт, а потому она выбрала более простые с аналогичным звучанием – «улыбка», так оно и прилипло к ней до сих пор.

Благодаря помощи многих уважаемых людей из вышестоящей инстанции в разгар лета 1982 года, отправившись домой на побывку, я узнал, что меня, вопреки правилам, порекомендовали повысить до офицера. Тот приказ, в котором говорится о назначении меня на должность инструктора, и сейчас должен храниться в моем досье. Я четко помню письмо, которое принес домой отец. Когда я передал ему эту счастливую весть, у него в глазах засиял свет, от которого мне стало одновременно тепло и скорбно. Он ничего не сказал, лишь взвалил мотыгу на плечо и пошел в поле. Поведение отца заставило меня вспомнить, как отреагировал один дальний родственник по отцовской линии, когда его сына повысили, он прошелся по всей деревне, бил в гонг и кричал:

– Моему сыну дали звание офицера! Офицера!

То, что мой отец промолчал, позволило мне глубоко прочувствовать и его характер, и моральные качества, и личный опыт.

Осенью 1984 года я поступил на факультет литературы Академии искусств НОАК, а вскоре написал известное произведение «Прозрачная морковь», потом опубликовал и повесть «Красный гаолян», вызвавшую шумиху. В 1986 году, во время летних каникул, я покупал овощи на рынке в родной деревне и столкнулся с одним парнем по фамилии Вань из соседнего села. Он схватил меня за руку и, выпучив глаза, заорал:

– Говорят, ты разбогател? Продал тираж одной повести на миллион?

Сейчас заработать миллион на продаже одной книги вполне возможно, но в те времена это, без сомнения, был бред чистой воды. Земляк не дал мне начать оправдываться, сказав:

– Не бойся, я не буду у тебя деньги занимать, у меня сын сдал экзамены и поехал в Америку учиться, через пару лет будет и у нас куча зеленых!

В 1987 году Чжан Имоу привез Гун Ли, Цзян Вэня[34] и съемочную группу в Гаоми, чтобы снимать «Красный гаолян», который изначально хотели назвать «Девятый день девятого месяца в Циншакоу»[35], именно такое название красным цветом написали на боку одного из микроавтобусов, принадлежавших съемочной группе. Почему сразу не назвали «Красный гаолян», а переименовали лишь после окончания съемок? Я не спрашивал, а они не говорили. Тогда для жителей Гаоми съемки фильма были в новинку. С тех пор, как Паньгу[36] разделил небо и землю, никто не приезжал в наше захолустье снимать кино. Но еще до начала работы я пригласил основных членов съемочной группы к себе домой на обед. Чжан Имоу и Цзян Вэнь пришли с выбритыми налысо головами, загорелые до черноты. Гун Ли была в простом холщовом халате и с прической, какие женщины носят в деревнях, а без косметики выглядела, как обычная, ничем не примечательная сельская девушка. Местные жители раньше думали, что актрисы – это небожительницы, спустившиеся на землю, но, увидев Гун Ли, были крайне разочарованы. Но кто тогда мог подумать, что за десять с небольшим лет Гун Ли превратиться в звезду мирового масштаба, будет держаться легко, утонченно, словно аристократка, поглядывать искоса, с кокетством? В день съемок собралась огромная толпа, зрители буквально стояли стеной: и обычные люди, которые проехали несколько десятков ли, добираясь из соседних уездов, и местные чиновники, которых привезли легковые автомобили. Все приехали воодушевленные, а уехали разочарованные.

Съемочная группа разместилась в местной гостинице, в комнатах не было ни кондиционера, ни туалета, но в те времена гостиницы уездного уровня почти все так выглядели. Да и актеры тогда не были важными шишками, не то что нынче. Когда съемочная группа уехала, один мой приятель из местных сказал:

– Многим актеры не понравились. Особенно Цзян Вэнь, позвонил по междугородней связи и болтал четыре часа.

Я спросил:

– Он оплатил звонок?

– Оплатил.