Секс, ложь и фото (сборник)

— Да ты че? — воскликнула Дюкова. — За что?

— Говорит, за убийство, — зевая сказала Рита.

— Какое убийство?

— Какое, какое, — Рита раздраженно покачала головой, — вчерашнее.

— Да ты че? Разве Дени может убить?

— Не знаю я, — огрызнулась Рита, — менты так говорят. Вроде бы вчера, когда Настька пришла в «Гриву», Дени ей что-то сказал, ну, мол, на работу надо ходить, и они поцапались. Вот менты и решили, что он ее сгоряча порешил.

— Блин, это Кирюша им наплел, точно. Он же Дени терпеть не может, злится, что у того деньги есть. Я же там тусовалась, когда Настька заявилась, слышала весь их базар. Дени ей говорит: ты че, подруга, работать-то собираешься? А Настька на взводе была, че-то ему ляпнула, вроде, отстань, не до тебя. Дени ей, конечно, высказал, что о ней думает. На повышенных тонах. Вот и все. Зачем ему ее убивать-то? Да это смешно просто.

— Дени сейчас, наверное, несмешно, — Рита поджала губы. — Ты, кстати, могла бы ментам объяснить, как дело было.

— Да ты че, подруга, — взвилась Оксана, — ни разу в ментовке не была? Они че, слушать тебя будут? Они же спрашивают то, что им нужно. А Кирюша на Бруска уже после настучал, Дени же не было в «Гриве», когда менты приехали.

— А Дени когда ушел? — вступила я в разговор, заинтересовавшись ситуацией, возникшей в момент гибели Насти.

— Сначала пришла Настя, — объясняла Оксана, — мы с Лелькой Уткиной в холле тусовались. Покурили, ля-ля тополя, потом она с Бруском начала разруливать, он куда-то выходил, может, выпить? И как раз в это время вернулся. — Она пожала плечами. — Потом Уткина умотала с клиентом, мы с Белкой на диванчик упали. Покурили еще, она подошла к Кирюше, о чем-то пошепталась с ним и снова рядом со мной села.

— Ну, — Рита покачала головой, — и что дальше?

Дюкова перевела дух и продолжила.

— Дальше Настя отправилась в туалет привести себя в порядок, а я в бар пошла — меня один фраер решил шампанским угостить. Вернулась — смотрю, только олигофрен с дубиной сидит да Кирюша в гардеробе. Дени нет, Белки тоже. Я подождала немного и пошла ее искать. Зашла в туалет — там никого, я на лестницу, а она там…

Оксана шмыгнула носом.

— Ты не торопишься? — посмотрела она на меня.

Я пожала плечами. Оксана было направилась к выходу, но Рита остановила ее.

— А потом, потом что?

Дюкова рассказала ей все, что я знала без них.

— Да, — добавила она в конце, — менты еще насчет Шилкина интересовались, когда пришел, когда ушел? Выходил ли в холл? Ну я сказала, что не помню, че я его подставлять, что ли, буду?

— Домой придешь? — спросила Рита, когда мы были уже в дверях.

— Не знаю, как карта ляжет, — бросила ей Дюкова.

* * *

Следующие полтора часа мы с Оксаной провели в «Репризе» — небольшом, но элитном кафе в самом центре города. Дюкова с удовольствием налегала на шампанское и разоткровенничалась со мной.

Убийство Насти было уже не первым убийством проституток в нашем городе. Я кое-что слышала об этом, но, подробностей не знала. Оказывается, около месяца назад в «Гриве» тоже задушили девушку. На том же самом месте — под лестницей. Лестница эта вела в контору администрации, но когда, начальство уходило, там обычно никого не было. Этим, видимо, пользовался преступник. Ни в тот, ни в этот раз у девушек ничего не пропало, если не считать сережек. Но у Насти, как сказала Оксана, они не были драгоценными.

За месяц до первого убийства в «Гриве», с промежутком в сутки, были убиты две девушки в ресторанах «Конек-Горбунок» и «Русь». У них тоже ничего из ценностей не пропало, да и понятно, что девушки «на работу» старались дорогих украшений не надевать, а денег брали в обрез — только на коктейли и сигареты.

Первую девушку, задушенную в «Гриве», Дюкова знала — она «работала» на Дениса Брускова, или Дени, или Бруска, как они его называли между собой. О других же только слышала от своих подружек.

После обеда довольная шампанским и вкусной едой Оксана пригласила меня заходить в гости в любое время дня и ночи. Я подбросила ее домой и, дождавшись, когда она войдет в дом, плавно тронулась с места, обдумывая, куда бы податься и чем заняться. Я еще не отъехала и пяти метров, как увидела тормозившую голубую «шестерку», из которой выскочил парень в куртке «пилот» и стал звонить в дверь Дюковой.

* * *

Выкурив сигарету, я решила проявить, так сказать, активность в этом деле. Сами посудите, в городе убивают проституток, а «Свидетель» даже словом не обмолвился о серии этих таинственных происшествий!

Но, если честно, судьба Шилкина волновала меня не меньше, чем доброе имя газеты, известной своей расторопностью и объективностью. Да, я симпатизировала Шилкину и меньше всего намерена была это скрывать от самой себя. Поэтому, докурив сигарету, я нажала на педаль акселератора, имея целью посетить уединенную резиденцию нового знакомого. Мне было о чем его спросить. Например, почему он так поспешно покинул место злополучных ночных событий? Я остановила машину на том же месте, что и в прошлый раз. Подошла к забору, надавила на кнопку звонка. Никакого домофона не было, что меня обрадовало и удивило.

Хозяина не было. Из-за забора соседнего дома поднималась тонкая струйка дыма. Едва превысив высоту кирпичного забора, она таяла в морозном воздухе. Я вернулась к машине и отправилась в редакцию.

Вечером я предприняла вылазку по кафе. На что я рассчитывала? Встретить Шилкина в одном из них? Может быть. Если днем я осмелилась признаться себе в симпатии к нему, то под вечер, разочарованная неудачей, дошла до полного отречения этого факта. Не нужен мне никакой Шилкин, — упрямо твердила я, — меня интересуют обстоятельства вчерашнего убийства, и я хочу докопаться до причин этого зверства, понять, так сказать, логику преступления.

Я злилась на себя. Да на что я надеюсь, на самом-то деле? Что такой супермен, такой известный даже за границей фотохудожник, мастер своего дела соблазнится мной? Вскружила голову его похвала? Мол, работы мои интересны? И на этом шатком основании я планирую возвести карточный домик несложившихся отношений?

В «Гриве» я снова встретилась с Оксаной и ее «подругами», выпила кофе и выкурила несколько сигарет, а потом вернулась домой. Обстановка «Гривы» не располагала к длительному пребыванию. Бар выглядел каким-то унылым, несмотря на приличное количество посетителей.

Дома меня ждала Матильда. Она напрудила несколько маленьких лужиц. Справившись с ними, я приступила к готовке ужина.

Матильда трудилась над размоченным в молоке «Вискасом». Механически глотая омлет и йогурт, я включила телевизор. Передавали местные новости. В рубрике происшествий я услышала, что милиция задержала сутенера Брускова Дениса и намеревается задержать Шилкина Александра, потому что он якобы имеет определенное отношение к убийству, так как всех убитых девушек он снимал для своего только что вышедшего фотоальбома. Далее сообщалось, кто такой Шилкин и чем занимается в жизни. На несколько секунд мелькнула его фотография. На ней он был моложе. Документальное фото не давало представления о выгодных сторонах его неординарной физиономии. Официальная гримаса стирала индивидуальное. Взгляд был какой-то затравленно-враждебный, словно Шилкина без его на то воли поместили под яркий свет софитов.

Я выключила телевизор и пошла в спальню. «Лягу пораньше», — решила я.

Глава 4

Предупредив Кряжимского, что задержусь, я решила повторить вчерашний вояж к Шилкину. А что, если его уже задержали? Я почувствовала, как в груди сосет от страха за него. Но мне-то что? А то, — мысленно возмутилась я, — что он не виноват. Ясно как день. На кой черт ему убивать проституток? Он — человек спокойный, преуспевающий… Да мало ли кто мог убить этих проституток. Может, маньяк какой-нибудь, вообразивший себя народным мстителем за поруганное женское достоинство? Может, клиенты такие попались. Мало ли психопатов, извращенцев да просто неуравновешенных типов?

Я распахнула шкаф и принялась рыться в барахле. Достала черное, как испанская ночь, платье, ажурные чулки, норковое манто. Неплохо. Легкий макияж. Лицо свежее, отдохнувшее. Так, Матильде — мяса, мне — кофе, и по коням.

Я вылетела из квартиры, как пробка из бутылки шампанского. «Никон», конечно, был со мной. Природа и не думала меняться: снег, заиндевелые ветви, бледно-серое небо, морозный воздух. Подождав, пока прогреется двигатель, я выехала со двора и направилась на Соколовую гору.

Гоню, тороплюсь… Вдруг Шилкин уже в милиции? Так ты что, думаешь, у него связей нет, знакомств, что он позволит так легко себя сцапать? — пробовала успокоить я себя. Вид у него больно равнодушный, отрешенный. Такие субчики смотрят на происходящее как на некий спектакль, имеющий к ним слабое отношение. А когда попадают в какую-нибудь историю, недоумевают, как это произошло, а потом со свойственной им отчужденно-философической манерой плюют и на это. Непротивление злу насилием, как говаривал Лев Николаевич. Возвышенная обломовщина, в любой час готовый к смерти стоицизм… Что еще? Я остановилась у знакомого дома. Сердце сжалось. Ну-ка, брось сантименты!

Я нажала на кнопку звонка. Минуты через полторы дверь дома открылась — и на пороге появилась худощавая фигура Шилкина. На нем были джинсы и серый однотонный джемпер.

Ну, слава богу! Не ровен час, в объятия к нему бросишься! Не знаю почему, но он казался мне почти родным, хотя я и чувствовала некоторое раздражение из-за его позавчерашнего ухода по-английски.

Он с невозмутимым видом, как будто ждал меня, подошел к калитке и отпер ее.

— Привет, — дрожащим от волнения голосом произнесла я, — решила тебя проведать.

Я неловко улыбнулась. Он тоже улыбнулся, с мягкой снисходительностью. Мотнул головой.

— Ты и вчера ведь приезжала. — Он лукаво посмотрел на меня.

— Приезжала, — промямлила я, — откуда ты знаешь?

— Видел, — равнодушно произнес он, — из соседнего дома. Был приглашен на шашлык.

Кровь во мне закипела: вот как, видел и не соизволил выйти навстречу. Я, понимаешь ли, еду его спасать, утешать, переживаю из-за сюжета в «Вестях», а он шашлык жрет да посмеивается. Первым импульсом было развернуться и уйти. Молча так, гордо, сжав кулаки и поборов желание высказать ему все, что я о нем думаю. Но вовремя я вспомнила, с кем имею дело. Оригинал, маргинал, художник. А все художники, как известно, немного сдвинутые. К тому же меня распирало любопытство: как он живет и тому подобное. Не забыла я и про свою благородную миссию — спасти, так сказать, талант от несправедливой клеветы.

— Мило. — Я все-таки не смогла скрыть обиды и разочарования. Губы помимо моей воли вытянулись в язвительную усмешку.

— Хотел и тебя пригласить, но ты уже уехала.

Врешь, брат.

— Досадно. Вчера у меня со временем был напряг. А сегодня…

— И поэтому ты заходила в «Гриву»? — с недоверием спросил он.

— Тебе и это известно? — почувствовала я раздражение, — у тебя хорошие осведомители.

— Ксюша сказала. Мы с тобой разминулись буквально на несколько минут.

— Надо же! — Я надулась.

— Но все можно исправить… — с таинственным видом сказал Александр, — прошу.

Я уже говорила, что ничто ему так не шло, как широкая улыбка. Я переступила порог его владений со смешанным чувством: проигрыш или победа?

— Заходи, заходи, — торопливо сказал он, пропуская меня вперед.

Я очутилась в просторном, чудовищно просторном холле, свидетельствующем о пристрастии хозяина к пустому пространству. В глубине маячил камин. Паркетный пол был застелен ковром. Кое-где на грязно-белой поверхности стен висели огромные черно-белые фото в рамках и деревянные маски, воспроизводящие застывшие лица египетских фараонов.

— Пошли, — Александр, видя мое замешательство, неожиданно взял меня за руку и подвел к камину.

Камин, распростертая перед ним шкура белого медведя, пара диванов с причудливо скошенными спинками, тонконогий столик и несколько авангардных стульев наподобие деревянных гармошек с прорезями в виде египетских иероглифов напоминали оазис в мрачной пустыне холла.

Я адресовала Александру непонимающий взгляд. На его губах заиграла снисходительная усмешка.

— Садись. — Он подвел меня к одному из стульев, а сам подошел к стене и открыл саркофаг.

Да, да, не удивляйтесь, настоящий саркофаг. Я не обратила на него внимания сначала — так захватила меня космическая пустота холла.

— Что это? — удивилась я, показывая на саркофаг и чувствуя под ягодицами неприятную твердость деревянной поверхности стула.

— Из музея спер, — засмеялся Александр.

— Что?

Я понимала, что он шутит, но хотела получить вразумительный ответ.

— Холодильник в виде саркофага — мое изобретение. Изготавливали на заказ. Что будешь пить?

— Сок или кофе, — неуверенно сказала я.

— Может, «Рене Мартен»?

Неплохо живет фотохудожник.

— Хорошо, — поддалась я искушению.

Я расслабилась. Мой взгляд стал осваивать интерьер. Второй этаж наподобие террасы выступал над первым: их разделяли металлические перила. На фото, развешанных в холле, воспроизводились два равновеликих мотива — Древний Египет и средневековая готика. Я заметила, что у фараонов и царей были женские лица. Моделями явно служили наши современницы. На некоторых фото были запечатлены мумии и доподлинные саркофаги, а также произведения древнеегипетского искусства. Но преобладали, как я догадалась, собственные работы Шилкина, на которых обычные девушки усилиями его творческой фантазии превращались в царственных правителей и правительниц Египта. Меня заинтересовали не лица и фигуры этих девушек, стилизованные под Древний Египет, а большое цветное фото готического собора.

Александр достал из бара-саркофага пузатую бутылку «Мартена», принес из столовой, помещавшейся за перегородкой в правом от камина углу, две объемные рюмки, нарезанный лимон, пористый шоколад, фрукты на керамической тарелке и, расставив все это на столике, принялся разливать коньяк.

— А это что? — Я указала на фото, где роскошной черной короной посреди розовых крыш неведомого городка, с дальней перспективой синей горы возвышался поразивший мое воображение собор.

— Собор Вольвик в Оверни, — на секунду замер и улыбнулся Александр.

— Ты сам фотографировал?

— Я не раз бывал во Франции.

— В Париже? — наивно спросила я.

— Париж — это далеко не вся Франция, — добродушно усмехнулся он и прошел в столовую.

Оттуда Шилкин принес стул диковиннее того, на котором я сидела. Мне вначале даже стало как-то не по себе. Он навеял мне воспоминания об эпохе инквизиции. А может, это отдаленная пародия на электрический стул? Две ассоциации слились в кольцо гнетуще-странного впечатления. На стыке этих смыслов и зависло мое вибрирующее, как электрический провод, воображение. Каркас чудовища щерился выступающими рейками квадратного сечения. Плоская спинка и сиденье не располагали к вальяжной позе.

— Тебе не страшно на нем сидеть? — вымученно улыбнулась я.

— Страшно? — приподнял брови Александр, — скорее не очень удобно.

— Зачем же ты приобрел этот стул? — с недоумением посмотрела я на него.

— Это мой любимый стул, — невозмутимо отозвался Александр, — для творцов нет ничего важнее и ценнее эстетики, — гордо изрек он, но тут же рассмеялся нарочитой серьезности собственного тона.

— Любимый? — Я заерзала на жестком деревянном сиденье.

— Неудобство — мой жизненный и эстетический принцип, — Александр грел в руке рюмку, — в наш век, век приспособленчества и погони за моральным и материальным комфортом, я выбираю диаметрально противоположное тому, что занимает спекшиеся мозги посредственностей. И потом, представь себе, как сидят перед камином: развалясь, едва внимая собеседнику, нехотя посасывая коктейль. Такие стулья, — он указал глазами на свой и мой, — не дадут расслабиться, они призывают к дисциплине и вниманию.

«Довольно слабая концепция при всей ее оригинальности», — мысленно прокомментировала я тираду Александра.

Эклектика, которая показалась мне основополагающим принципом оформления причудливого интерьера, умело организованный хаос эпох и жанров наконец обрели в моем сознании верное толкование. И Египет, и готика, и медвежья шкура — все это было вариациями на тему ледяного порядка, застывшей строгости, выверенности поз и пропорций, благородной сдержанности, касалась ли она эмоций или творческой фантазии строителей соборов. Шкура белого медведя придавала обстановке не меховое тепло и уют, а скорее навевала антарктический холод, усиливавшийся подбором декора и предметов, отсылавших воображение к Египту и Средневековью. Прибавьте к этому софиты — и вы получите впечатление общего морального и физического неуюта.

— За что будем пить? — пристально посмотрел на меня Александр. — Ты какая-то задумчивая сегодня.

— Ты говоришь так, словно знаешь меня со школьной скамьи, — с иронией ответила я, — давай выпьем за то, чтобы неприятности прошли стороной, твои неприятности.

Мне почему-то захотелось вывести из себя этого улыбчивого и неуязвимого с виду «фараона».

— Ты говоришь о позавчерашнем убийстве? — не мигая, смотрел на меня Александр.

— Мне бы не хотелось, чтобы… — Я запнулась.