Помоги проекту - поделись книгой:
Другое, отнюдь не агитационное направление большевистской работы вызывало гораздо большие опасения у контрразведки, которая занималась, конечно, не только злоупотреблениями. Коммунисты образовали подпольный губревком, который собирал разведывательную информацию о махновской армии{582}. Подпольные коммунистические организации (а ведь партия не запрещена) были организованы в пехотных и артиллерийских частях махновцев{583}. Они ждали своего часа, и этот час настал в декабре, когда появление РККА стало вопросом дней. Главной опорой коммунистов в грядущих действиях был «стальной полк», присоединившийся к махновцам в августе. Командование им оставалось в руках коммуниста Полонского и его окружения. Полонский не афишировал свою тесную связь с коммунистами, хотя, как вспоминает Е. Орлов, фактически руководил ими, ставил задачу внедряться в махновские части, «расчленять армейскую массу»{584}. Подрывная работа Полонского и руководимых им коммунистов несла «Махновии» непосредственную угрозу, «расчленение» не могло не снижать обороноспособность армии и была чревата коммунистическим переворотом. Однако контрразведка не дремала.
В самом конце ноября Полонской, его адъютант Семенченко, бывший председатель ревтрибунала при Екатеринославском полку Вайнер и жена (или сожительница) Полонского приехали с фронта в Екатеринослав. Здесь он провел заседание подпольного губкома и сделал доклад о подготовке перевода махновских частей в красную армию. На заседании присутствовал незнакомый человек, представившийся эмиссаром ЦК КП(б)У{585}.
На следующий день Полонский на встрече с Махно был арестован (возможно — сразу убит). Его спутники были также арестованы. По делу были привлечены также несколько командиров полка. Следствие выдвинуло несколько обвинений. Во-первых, махновцы «заметили, что Полонский окружил себя партийными коммунистами большевиками, что-то тайное вырабатывает, противное повстанчеству»{586}. За этой невнятной формулировкой можно усмотреть только факт конспиративных собраний коммунистов, который подтверждается существованием их подпольных органов. Во-вторых, «его окружают коммунистические палачи, распинавшие махновскую дивизию в мае и июне месяцах 1919 г.».{587} Здесь речь идет о Вай-нере, бывшем председателе ревтрибунала, не имевшем, кстати, прямого отношения к расправам над махновцами в первой половине 1919 г.
Наиболее серьезным пунктом обвинения явились документы, захваченные у направлявшегося на север Семенченко. В этих письмах, адресованных красному командованию, говорилось, что несмотря на переименование полка в повстанческий, его командиры «все такие же как были, ждем сами знаете чего»{588}. Против Полонского свидетельствовал и один из командиров Огаркин, пользовавшийся его доверием. Благодаря Огаркину контрразведка была в курсе подпольной работы коммунистов{589}.
Окружение Полонского и связанный с ним подпольный губком сигнализировали коммунистическому руководству, что готовы поддержать Красную армию против Махно. Контрразведка добилась также показаний о подготовке покушения на Махно, но достоверность их сейчас уже нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть. По версии начальника тыловой контрразведки Голика Полонский планировал угостить Махно отравленным коньяком на вечеринке в честь приезда жены{590}.
Ввиду опасности большевистского переворота и нового натиска деникинцев на Екатеринослав, обвиняемые были расстреляны 2 декабря. ВРС голосовал против расстрела без суда. На его заседании Голик заявил о необходимости расстреливать всех коммунистов, на что получил ответ: «если вы их будете расстреливать, то армия расстреляет вас»{591}. Против расстрела выступали также анархисты-идеологи и часть командиров — вернувшийся в район Аршинов, Волин, Алый, Чубенко и возможно Белаш. Но большинство командиров на совместном заседании ВРС и комсостава 2 декабря настояло на расстреле{592}. Командиры всерьез опасались большевистского переворота в частях в случае приближения красной армии к махновскому району. ВРС создал комиссию по дополнительному расследованию этого дела в составе Белаша, Уралова и Волина{593}, но вскоре обстановка в районе резко изменилась, и отчитываться этой комиссии стало не перед кем.
Репрессивная система была лишь одним из элементов махновской администрации. Большой властью на местах обладали коменданты, командиры частей. Попытка «ввести» безвластие, декларированная Волиным на Александровском съезде и в приведенных выше документах, разумеется, не удалась. Район представлял собой прифронтовую зону, был изолирован от страны и насквозь военизирован. В таких условиях речь могла идти лишь о более или менее жесткой форме военного режима. Приведенные выше факты показывают, что на общем фоне гражданской войны махновцы сумели создать относительно демократический режим, хотя и не без авторитаризма, репрессий и злоупотреблений. Главной опорой диктаторских тенденций в махновщине явился социальный слой «людей войны», своего рода «преторианской гвардии», зародившейся, как уже говорилось, еще в 1918 г. Возникновению социального слоя, кормящегося войной и не имеющего другого занятия, кроме войны, — универсальное явление, сопровождающее любой длительный военный катаклизм.
Советский исследователь махновского движения М. Кубанин писал об этом: «За время империалистической войны и нескольких революций и контрреволюционных переворотов, на Украине образовался широкий кадр людей, выходцев из крестьянства, которые потеряли связь с деревней и в нее возвращаться не могли или не хотели»{594}. Добавим, что в эту среду входили и выходцы из других социальных слоев, включая рабочий класс и интеллигенцию. Вечные бойцы войны и революции не умели жить в мире, они разжигали классовую войну в 1918 г., они ждали окончания нэпа и в 20-е гг., заполнив собой клетки партийной, государственной и общественной бюрократии, они поддержали сталинский перелом.
Во время гражданской войны они были главным горючим материалом военной конфронтации, но и главным строительным материалом диктатур, новой государственности. Не избежала их влияния и «Махновия».
Этой тенденции в махновском районе противостояли многопартийная система, свобода информации, сильное местное и производственное самоуправление. Во многих деревнях были выбраны советы, в других местах их роль играл сход. Крестьянское самоуправление опиралось на вооруженную самооборону. Вооружались и рабочие. В районе разворачивалась культурно-просветительская работа анархистов и меньшевиков: читались лекции, проводились дискуссии, шло обучение грамоте. Театральная секция культпросвета организовывала театральные постановки и танцы, руководила оркестрами, существовавшими в полках и ротах{595}.
В районе продолжали действовать профсоюзы, которые вели переговоры об условиях труда и оплаты с администрацией предприятий{596}. В профсоюзы входило 60-70% рабочих{597}. Набатовцы пытались создать синдикалистские профсоюзы (производственные корпорации, полностью контролирующие производство и обмен), но рабочие предпочли более привычные формы организации. Попытки анархо-коммунистов создать городскую коммуну (экономический совет), способную выполнять подобные синдикатам функции, также столкнулась с сопротивлением рабочих, представители которых (видимо, меньшевики) поговаривали о необходимости вернуться к традиционной городской управе и думе. В городах по воспоминаниям Белаша, создавались «“советы вольных городов”, управляющие собою на основе личных симпатий и свободного договора»{598}.
В Екатеринославе проходили многолюдные политические собрания, в которых участвовали представители различных идеологических направлений. Так 27 ноября в конференции по вопросу «О ближайших задачах экономического строительства» участвовало более 2500 человек. Конференция обсуждала практические шаги по созыву долгожданного «широкого съезда», решение о котором было принято еще в Александровске{599}.
«Махновия» воспринимала себя как часть мировой революции. Махно по каналам «Набата» направлял значительную часть золотого запаса армии на помощь анархистским организациям России, Украины, Польши, Грузии, Румынии, Австрии, Франции, Италии и Испании{600}. Несмотря на то, что часть средств терялась в руках недобросовестных лиц, примкнувших к анархистскому движению, эти деньги способствовали расширению анархисткой прессы.
От этих средств сохранился остаток — по утверждению Белаша махновцы спрятали в Дибривках небольшой клад, который затем породил легенду о сокровищах батьки Махно. Однако не стоит обольщаться — речь может идти о компактном объеме, который может легко унести один человек. В 1924 г. за ценностями Махно послал Лепетченко, но он был арестован ОГПУ. Ценности, однако, не попали в руки «чекистов». Еще прежде их изъял Пантелей Каретников, участвовавший в попытках восстановить анархистское подполье в первой половине 20-х гг.{601} Так что махновские «сокровища» пошли на организационные нужды анархистов, да только не намного их хватило.
А зимой 1919 г. махновцам еще предстояло испытать удар новой, неожиданно пришедшей силы. До Екатеринославщины докатилась волна эпидемии тифа. В обстановке гражданской войны ни о какой организованной борьбе с эпидемией говорить не приходилось. В армии болело 11 тысяч бойцов{602}. «Повстанчество превратилось в громаднейший обоз больных…»{603}, — сообщал С. Новицкий.
А тут еще на Екатеринослав обрушилась масса отступавших деникинцев, которым махновцы не давали обороняться от наседавшей с севера РККА. Слащев наконец сумел сконцентрировать достаточные силы для удара и рассек махновский фронт. В середине декабря вокруг Екатеринослава разгорелись ожесточенные бои. 3. Арбатов вспоминает об отступлении махновцев из Екатеринослава 19 декабря; «Пушки были сняты и галопом увезены, редкая цепь самых преданных Махно людей сдерживала натиск неизвестного противника, и когда силы ослабели, махновцы вскочили на поджидавших их коней и бешено умчались из города»{604}. «Последним ушел Махно, и минут 10 спустя по той же самой Садовой, по которой, оставляя город, с трудом сдерживая горячего коня, спокойно проехал Махно, показались верховые с офицерскими погонами на плечах»{605}. Махновцы пытались контратаковать, но сил у них оставалось мало. Перевешав на деревьях оставленных махновцами тифозных больных и разграбив все, что еще можно было, слащовцы оставили город. Вскоре в Екатеринослав вошла Красная армия.
Отступив из Екатеринослава, Махно с основными силами армии отошел в Александровск. Волин покинул движение под предлогом необходимости вести агитацию в Криворожском районе. Он заболел тифом и попал в руки красных. Вскоре заболел и Махно.
Таким образом завершился период существования махновского района в тылу деникинской армии. В этот период сохранялись основные черты режима и его политики, которые наблюдались уже в первой половине 1919 г. В силу военных обстоятельств махновцы получили дополнительные возможности для социального эксперимента в городах. В результате возник своеобразный «рыночный социализм», который удовлетворял интересам части рабочих и большинства крестьян. Социально-политические противоречия разрешались в рамках многопартийной системы, сдерживавшей неизбежное в условиях гражданской войны нарастание авторитаризма. При всех недостатках, эта система обеспечила относительно эффективное решение военных и социальных проблем, насколько это было возможно в условиях войны и изоляции от других регионов страны.
Глава 7.
Своя игра
В сентябре войска Деникина взяли Курск, и в начале октября развернулось сражение за Орел. Как писали И.И. Вацетис и Н.Е. Какурин, «Пока обе стороны в упорных боях оспаривали друг у друга каждую пядь пространства на орловском направлении, созрели и разрешились победой крупные события в Воронежском районе, а именно, 19 октября произошло первое столкновение Добровольческой донской конницы с конным корпусом Буденного, окончившееся в пользу Красной конницы. Противник пытался быстро совершить перегруппировку для нанесения решительного удара конному корпусу, но в это время сказались партизанские действия в глубоком тылу белых, что заставило их выделить часть сил для ликвидации этих отрядов, а тем временем наступил общий кризис генерального сражения, благоприятный для красного оружия»{606}. Этими партизанскими действиями, обеспечившими перелом в сражениях под Орлом и Воронежем, были прежде всего рейд Махно и создание повстанческого района вокруг Александровска, Екатеринослава и Гуляйполя. Благодаря действиям махновцев деникинская территория превратилась в гнилой орех. Проломив его оболочку под Воронежем, Красная армия неудержимо устремилась на юг.
Белая армия отходила, в отчаянии расстреливая оставшиеся снаряды по крестьянским хатам. Махно не без оснований считал, что во многом крушение белого движения — заслуга его повстанческой армии: «Золотопогонники чуть было не вошли в Москву, и если бы не повстанцы, то над революционной Россией уже давно развевался бы трехцветный самодержавный флаг»{607}.
Но благодарности не было. И декабря 1919 г. Реввоенсовет республики издал приказ Южному фронту «О мерах преодоления партизанства», В нем говорилось: «Армии Южфронта все больше входят в область украинского партизанства. Практическая политика в отношении партизанства и добровольчества получает огромное значение: от нее зависит не только наша победа над Деникиным, но и вся дальнейшая судьба Советского режима на Украине. Необходимо немедленно же принять ряд мер, которые исключили бы возможность повторения всех явлений, которые погубили Советскую Украину в прошлый раз»{608}. Что же погубило Советскую Украину в 1919 г.? Неужели продразверстка, игнорирование национального фактора, произвол коммунистических чиновников и ВЧК, низкая боеспособность регулярных частей РККА? Нет, с точки зрение Л. Троцкого и С. Каменева, подписавших документ, всему виной заражение Красной армии партизанщиной, которое теперь следует предотвратить любой ценой.
Для этого «необходимо прежде всего обезопасить Красные полки, передвигающиеся по Украине, от заражения партизанством и Махновщиной. С этой целью:
а) вести широкую устную и печатную агитацию, выясняющую пре имущество правильной Армии над повстанческими отрядами, использовав примеры прошлого для выяснения предательской роли Махновцев и Махновщины.
б) очищать вступающие в Украину части от недисциплинированных и склонных к партизанству комиссаров, командиров и членов коммунистических ячеек»{609}. Пока рубились с белыми на подступах к Курску и Орлу, они были хороши, но теперь все меняется — на заразной украинской почве армия может выйти из-под контроля. Да и частично разойтись, вместо то го, чтобы идти дальше на Кавказ и на Крым:
«в) Принять все необходимые меры к тому, чтобы красноармейцы украинского происхождения не имели возможности уходить из частей в свои села, тем более с оружием»{610}.
Пунктом 2 приказа запрещалось принимать в красные части добровольцев — всех требовалось переправлять в тыловые части.
К ликвидации партизанских отрядов следовало готовиться заранее, о чем говорилось в п. 3: «Особому отделу совместно с Политотделом выслать в район действия повстанцев значительное число своих агентов из надежных, преданных и тактичных работников. Этим товарищам войти в состав партизанских отрядов для того, чтобы изнутри ознакомиться всесторонне с характером каждого отряда и взаимоотношением в нем разных групп и лиц. Этим агентам со всей необходимой осторожностью вести в партизанском отряде агитацию, поясняющую преимущество регулярных частей над отрядами».
Повстанцы не должны были действовать против белых совместно с красными: «4. Принять за твердое правило, что партизанский отряд перестает быть боевой частью после того, как он оказался по сию сторону линии неприятельского фронта и входит в непосредственное соприкосновение с нашими частями. С этого момента он становится только материалом для переработки, с каковой целью отводится в наш тыл и передается управлению формирования (негодные элементы изгоняются, командный состав обновляется, вводится необходимое число коммунистов, обучение происходит с необходимой энергией). Отдельным, наиболее боевым отрядам может быть предоставлено право проникнуть в тыл противника. Ни в к коем случае партизанским отрядам, как таковым, не может быть предоставлено право сражаться в рядах Красной армии»{611}.
В отношении разоружаемых повстанцев должна была проводиться политика кнута и пряника. Никакого снабжения повстанцев до полного подчинения. Хороших парней, готовых подчиняться, следовало награждать боевыми подарками, а если особенно отличились в борьбе с белыми — то и орденами Красного знамени. А «негодные элементы должны исключаться из частей, переводиться в штрафные роты, в тыловое ополчение или передаются в руки военных трибуналов» (п.5). Не подчиняющихся — карать в 24 часа, разоружая силами надежный частей (п.6.){612}. Легко написать, трудно сделать.
Сложность — в самом украинском крестьянстве: «Ввиду того, что партизанские отряды в Украине легко возникают и исчезают, растворяясь в месте вооруженного крестьянского населения, основным условием успеха борьбы с партизанством является БЕЗУСЛОВНОЕ и ПОГОЛОВНОЕ РАЗОРУЖЕНИЕ КРЕСТЬЯНСКОГО НАСЕЛЕНИЯ». С помощью оплаты сданного оружия и штрафов за несданное, агитации и обысков, круговой поруки, заложничества и расстрела виновников{613}.
Мотивируя суровое отношение к партизанам в докладе VII съезду советов, Троцкий утверждал: «Исключительно быстрый темп наших неудач на Украине объясняется теми же причинами, что и темп наших успехов: крайней неустойчивостью украинской почвы… И если мы позволим украинскому партизанству застояться в надежде, что из него сложится украинская армия, мы во второй раз погубим Советскую Украину — на этот раз надолго». Это касается не только украинского партизанства, но и партизан Северного Кавказа и Сибири. Но в первую очередь — махновцев, которые после поражения Деникина станут «смертельной опасностью для рабоче-крестьянского государства»{614}. Никакого чувства благодарности к махновцам за помощь против Деникина быть не может.
1. От Алтая до Амура
Разработанный на основании махновского опыта приказ 11 декабря был распространен и на Сибирь, где, по словам члена Сибревкома В. Косарева, «дело пахло Украиной», так как среди партизан много анархистов и эсеров[12].
В Сибири отношение коммунистов к партизанам диктовалось украинским опытом. «Опыт прошлого свидетельствует, что партизанские отряды, включая в себя очень часто элемент не только чисто идейных бойцов, но зачастую ничего общего с ним не имеющий… оказались в моральном отношении вредными, а в военном — малоустойчивыми»{615}, — инструктировал начальник полевого штаба Реввоенсовета республики начальника штаба 5 армии. Поэтому партизаны (несмотря на «выгодные отличия сибирских партизан от южных»{616}) могут служить в красной армии только после переформирования — не со своими прежними боевыми товарищами.
В ноябре красные взяли Омск и двинулись вглубь Сибири, взаимодействуя с партизанами. Партизанские отряды перешли в наступление. Рогов взял Кузнецк, где устроил «чистку гадам» — расстреливались офицеры, «буржуи» и чиновники — всего до 400 человек. Разрушались церкви.
В декабре вспыхнули восстания в Томске и Иркутске. Коммунисты, анархисты и эсеры сражались плечом к плечу. Правда, в ожидании прихода РККА некоторые коммунистические командиры стали «втихаря» расстреливать анархистов, но пока это было скорее исключение.
Тем временем 4 января 1920 г. Нестор Каландаришвили подошел к Иркутску. Власть в городе взял эсеро-меньшевистский Политцентр, который арестовал Колчака, Политцентр договорился с большевиками о создании буферного государства в Сибири. Правда, эта договоренность продержалась 4 дня. На город шли каппелевцы, и перед этой угрозой 21 января, опираясь на партизан и красногвардейцев, власть взял большевистско-левоэсеровский ревком. 7 февраля Колчак был расстрелян. Каландаришвили вошел в Иркутск и принял участие в обороне города, затем преследовал каппелевцев на восток. Их остатки отошли на территорию «буферной» Дальневосточной республики. Красная армия заняла Сибирь.
Когда победа была одержана, партизанские командиры, сражавшиеся против Колчака, с удивлением выслушали приказ — оружие сдать, бойцов передать в красные части, самим получить новые назначения, не связанные с непосредственным командованием войсками. Затем начались аресты. За решеткой оказались Г. Рогов, И. Новоселов, П. Лубков, А. Кравченко, Е. Мамонтов, И. Третьяк.
Рогова арестовали 25 декабря за грабежи церквей, учиненные его бойцами. Учитывая отношение коммунистов к Церкви, это был скорее повод. В приказе по гарнизону Барнаула говорилось, что Рогов своими действиями «восстановил против себя трудовое крестьянство Сибири»{617}. Но в том же приказе признается, что это не совсем так — крестьяне Причумышья собирают съезды в защиту своего героя. Против Рогова выступали крестьяне прежде всего тех районов, которые были заняты роговцами в последний период борьбы, когда он уже не вполне контролировал свою разросшуюся армию.
В заключении Рогова избивали, требуя, чтобы он покаялся за разграбление Кузнецка. Правда, при дальнейшем разбирательстве выяснилось, что слухи о грабежах в Кузнецке «преувеличены».
Новоселов бежал. Он не собирался сдаваться и, как пересказывали крестьяне, говорил: «Всякая власть есть гнет, и Советская власть тоже гнет. Пусть кто хочет, топчется с ней на одном месте, а мы весной сделаем восстание, будем резать ревкомы и ячейки… Революция не кончена, мы на полпути не остановимся»{618}.
Ветераны борьбы с Колчаком роптали: за что боролись! Лихие командиры сидят в подвалах ЧК, на командные должности назначаются бывшие колчаковцы. Пришла продразверстка — поборы в пользу дармоедского города, а там «засели гады» — те же чиновники, что работали и на Колчака. Комиссары получают богатые пайки, а народ вот-вот начнет голодать. В Усть-Каменогорске и Семипалатинске прошли волнения бойцов-мамонтовцев. Их урезонили, но обстановка продолжала накаляться.
Война продолжалась восточнее — за Байкалом вплоть до Тихого океана. И здесь судьба партизан была трагичной. Они считали, что противостоят японцам и белым. Однако главная опасность крылась среди «своих». Ярким примером этого стала судьба командарма-анархиста Тряпицына.
Яков Иванович Тряпицын родился в семье ремесленника в Великом Устюге. Дальше следует уже знакомая нам биография, которая роднит многих лидеров времен Гражданской войны — Мировая война, два Георгия, чин прапорщика, участие в Октябрьском перевороте в составе Кексгольмского полка. Таковы многие повстанческие командиры, но не Махно. Он из другого корня — революционеров с дореволюционным стажем. Георгиевские кавалеры менее искушены политически, что дорого будет стоить Тряпицыну. Но и он много повидал в первые годы революции, служил в красной гвардии, попал в Иркутск, здесь был арестован белыми, бежал в Приморье, вступил в партизанский отряд Г. Шевченко, потом с небольшой группой стал действовать самостоятельно. Также начинал и Новоселов,
К осени 1919 г. японцы и казаки атамана Калмыкова нанесли партизанам сокрушительное поражение. Остатки партизан и подпольщиков 2 ноября собрались в с. Анастасьевке Хабаровского уезда. Тряпицын предложил двигаться по Амуру, где можно поднять новых бойцов, создать обширную советскую территорию. С ним пошло только 19 человек, Тряпицын произнес речь: «Сегодня мы начинаем поход по Амуру, имея целью восстановление Советской власти. Вперед, за власть Советов!»{619}. Им предстояло пройти 700 километров. Такое мог позволить себе разве что Махно. Но он со своей армией двигался на тачанках. Тряпицын — пешком, по сугробам и болотам. Ему было легче только в одном отношении — половину пути противник не замечал его микроскопической армии. Но вскоре отряд стал вполне реальной силой. Тряпицын убеждал таежников и крестьян, что нет жизни лучше, чем при советской власти — их собственной, ими выбранной из своих односельчан. Но чтобы отстоять эту жизнь, нужно победить белых карателей и японских империалистов, которые собираются покорить Дальний Восток. Как и на Украине во время немецкой оккупации, революционные задачи переплетались с национально-освободительной борьбой.
Тряпицын воевал «не по правилам». Стремясь избежать лишнего кровопролития, он часто являлся к аванпостам казаков и договаривался о сдаче ими сел без боя. Зато если уж разворачивались бои, то партизаны проявляли невиданную маневренность. «Применение маневренных, подвижных отрядов лыжников партизанами Приамурья было своеобразным вкладом в военное искусство»{620}.
В конце ноября, пройдя за три недели более полпути, около 100 партизан заняли Циммермановку Тут Тряпицын передал командование своему командиру Н. Бузину-Бичу, а сам с несколькими людьми ушел в тайгу. Создав один отряд, он пошел создавать второй, считая, что Бузин справится за него. Бузин и справился, разбив отряд белых, атаковавший Циммермановку. Белые сосредоточились в Мариинке, возникла патовая ситуация. Но тут в тылу белых на Амур из тайги вышел Тряпицын с отрядом в 100-200 бойцов. После этого белым не оставалось ничего, как уходить к океану, очистив Амур. По дороге часть белых разбежалась и перешла на сторону партизан. Под новый год 1300 партизан Тряпицына вышли к Николаевску-на-Амуре, занятому белогвардейцами и японцами (около 500 бойцов). В нескольких боях в январе 1920 г. партизаны побили японцев и обложили Николаевск. 19 января была провозглашена Красная армия Николаевского фронта во главе с Тряпицыным. Бузин-Бич стал заместителем командарма. В комсоставе были коммунисты, анархисты и эсеры-максималисты.
27 января белые казнили парламентеров Тряпицына. Бои закипели с новой силой. Когда положение интервентов стало безнадежным, они заявили, что готовы придерживаться нейтралитета. 29 февраля красные вошли в Николаевск-на-Амуре. Здесь были установлены порядки, мало отличавшиеся от других городов, занятых красными. Тряпицын считал, что в зоне военных действий говорить об установлении анархии не приходится. Исполком Совета занялся организацией снабжение населения и… сбором экспонатов для краеведческого музея. Власть в Николаевске была многопартийной — было создано Бюро левых советских партий, в которое входили большевики, анархисты и максималисты. Была установлена твердая дисциплина, наказания за пьянство и мародерство — вплоть до расстрела. В своем равнодушии к человеческой личности (в том числе и своей) Тряпицын был истинным сыном своей эпохи. Но когда позднее ему приписывали массовый террор, доказательств не приводилось.
Авторы, следующие за коммунистической традицией описания этих событий, некритически ссылаются на «крайне неустойчивые политические позиции»{621} Тряпицына, но не объясняют, в чем состояла эта «неустойчивость». Тряпицын был анархистом и сторонником советов. Его разногласия с коммунистами касались либо задач, которые придется решать после войны, либо тактических вопросов, прежде всего темы «буфера».
В это время по инициативе РКП(б) началось формирование «буфера» между Советской Россией и Японией, каковым должна была стать формально независимая Дальневосточная республика (ДВР). Это была уступка, аналогичная Бресту, и Дальний Восток, таким образом, стал аналогом Украины.
ДВР должна была строиться на многопартийной основе. Гражданская война в Приморье на время прекратилась, партизанские отряды вошли в города и сосуществовали с остатками белых сил. Для коммунистов многопартийность была вынужденным возвращением к началу 1918 г. Казалось, что такая система власти удовлетворит государства, господствующие на Тихом океане, и Советская Россия будет спасена от необходимости воевать на два фронта. Японцы рассматривали сложившуюся ситуацию через призму задачи закрепиться на Дальнем востоке. «Буфер» под контролем левых сил их не устраивал, им нужно было марионеточное прояпонское правительство.
Особенно японцев интересовал Сахалин, северная часть которого принадлежала России, и его административная столица — расположенный на материке Николаевск-на-Амуре. «Выманив» партизан в города, японцы завершали подготовку к удару по красным на Дальнем Востоке. 7 марта японский флот подошел к Сахалину В ночь на 12 марта японцы внезапно напали на армию Тряпицына, вероломно нарушив соглашение о нейтралитете. Из-за применения японцами зажигательных ракет в деревянном Николаевске возникли пожары. Тряпицын был дважды ранен в ногу. В этой обстановке командир Рогозин расстрелял заключенных тюрьмы.
Натиск японцев удалось отбить, к 15 марта их батальон был уничтожен. В плен попали 128 японцев, в основном — обслуживающий персонал оккупационных сил, в том числе женщины из публичного дома. Здесь историки обычно сообщают, что «пленных японцев по приказу Тряпицына расстреляли»{622}. Однако это произошло далеко не сразу, а через полтора месяца, в новых условиях.
После этого инцидента Тряпицын по радио стал выступать против перемирия с японцами, предупреждая, что они могут нарушить его в любой момент и устроить резню. Тряпицын выступал и против идеи «буфера», который дает возможность белым готовить вероломное нападение вместе с японцами. «Злопыхатели много времени спустя будут обвинять уже мертвого Тряпицына в подстрекательстве к войне с Японией. К сожалению, апрельские события подтвердили правоту Тряпицына и его штаба»{623}, — комментирует историк Г. Левкин. Предупреждения Тряпицына вызвали у лидеров коммунистов раздражение — ведь и в РКП(б) на Дальнем Востоке было немало противников как «буфера», так и переговоров с японцами, которые могли оказаться ловушкой. Агитация Тряпицына могла «сорвать игру».
Тряпицын не убедил лидеров приморских большевиков. Многим из них это будет стоить жизни. «Игру» сорвали японцы. В ночь на 5 апреля, в разгар переговоров о выводе японских войск с Дальнего Востока, японцы начали резню красных на Дальнем Востоке — Николаевск был только репетицией. Погибло более 7000 человек, в том числе лидер приморских партизан Сергей Лазо,
22 апреля, выстраивая армию ДВР после первого японского удара, главком Генрих Эйхе назначил Тряпицына командующим Охотским фронтом, в зону ответственности которого входил и Хабаровск. Это показывает, что красное командование рассчитывало, что именно армия Тряпицына, как лучше всего сохранившаяся после удара японцев, будет наступать на Хабаровск.
Но японцы не были намерены отдавать Тряпицыну инициативу и высадились под Николаевском. Естественный путь отступления для него был в сторону Хабаровска, но тогда на Амуре армия Тряпицына была бы зажата с двух сторон — от Хабаровска шли японские канонерки с десантом. Комфронта находит остроумное решение — отступать на реку Амгунь, впадающую в Амур. Таким образом, фронт красных располагался близ Николаевска, сковывая японцев, тыл располагался в селе Керби — достаточно далеко от Николаевска и от моря, что исключало его быстрый захват японцами. Но в случае поражения Охотского фронта все равно оставалась возможность отступать на занятый красными Благовещенск. Во всех отношениях удачная позиция, если бы речь шла только о войне с Японией.
В канун отступления из Николаевска обострились конфликты среди партизан. По доносу командира Биценко были арестованы комиссар горных дел И. Будрин, председатель Николаевского горсовета Б. Любатович и их «сообщники», обвинявшиеся в подготовке переворота. За неповиновение боевым приказам был арестован также партизанский командир Г. Мизин. Тряпицын и другие члены трибунала поверили Биценко, арестованные были приговорены к тюремному заключению, но перед эвакуацией все заключенные были расстреляны. Позднее, уже после гибели Тряпицына, выяснилось, что Биценко — провокатор белых. Этот инцидент сыграл трагическую роль в судьбе самого Тряпицына — он считал, что разоблачил заговорщиков, и с тыла ему ничего не угрожает.
Чтобы не дать японцам возможности создать в Николаевске удобную базу, Тряпицын приказал 1 июня сжечь город, эвакуировав население в Керби. Такое поведение в стиле 1812 г. значительно снизило ценность Николаевска для японцев. Шокирующее воздействие на Японию произвело другое решение Тряпицына — перед отходом из города захваченные в плен подданные Японии были расстреляны. Страна восходящего солнца была шокирована, Северная экспедиция повернулась к ней жутким лицом террора. Тряпицын поступил с японцами (правда, не совсем уж мирными, учитывая, что они в большинстве своем прибыли для обеспечения агрессии и участвовали в боях) также, как японцы привыкли поступать с русским населением Дальнего Востока. Так, 22 марта 1919 г. японцы сожгли село Ивановка вместе с 257 жителями{624}. И это — только один из случаев. Характерно, что Колчак призывал своих командиров брать пример с японцев в этом вопросе. Так что действия Тряпицына были обыденностью Гражданской войны. В дальнейшем японцы использовали факт расстрела японских подданных в дипломатических целях. На это было несложно отвечать — японцы действовали еще хуже. Но дипломаты ДВР некоторое время с уважением относились к этой претензии Японии, что ставило их в нелегкое положение. Почему? Мы еще вернемся к этому вопросу.
Население отправилось в Керби на пароходах, а армия отходила по болотистой местности и измоталась. Обострились конфликты. Тряпицын расстрелял одного партизана за то, что тот съел неприкосновенный запас шоколада. Второй участник этого «пира» сбежал в Керби, где стал рассказывать, что Тряпицын сеет террор по Амгуни. В Керби было много недовольных Тряпицыным — эвакуированные жители не могли простить ему сгоревшего имущества, бойцы отряда сахалинцев, среди которых было много бывших каторжников, были недовольны наведением дисциплины…
Тем временем командир И. Андреев не выполнил приказ об атаке против японцев. Андреев был белым офицером, в феврале 1920 г. перешедшим к Тряпицыну во время штурма Николаевска — чтобы не погибнуть. Теперь Тряпицын приказал его арестовать за невыполнение боевого приказа и отправил для этого командира отряда сахалинцев С. Бачеева. Но тот не стал арестовывать Андреева, а предложил вместе выступить против террора Тряпицына. Тряпицын со своей гражданской женой и по совместительству начальником штаба Н. Лебедевой (эсеркой-максималисткой) в это время на катере отправился в Удинск. Он оказался вдали от основных сил своей армии. Тут его 1 июля и настигли заговорщики. Тряпицын, Лебедева, а затем и другие командиры армии, находившиеся в тылу, были арестованы. Но что делать дальше? Ведь командиров, арестовавших Тряпицына, могли обвинить в мятеже. Тут и возник остроумный план имитировать судебную расправу над Тряпицыным и таким образом заручиться поддержкой красного командования, которое и так относилось к анархисту с недоверием.
«Суд» состоял из 103 жителей Николаевска, эвакуированных в Керби, жителей этого села, которые судили о конфликте по слухам, и командиров-врагов Тряпицына. Защищать Тряпицына никто не решился — можно было присоединиться к «подсудимым».
Этот «суд линча»{625} 9 июля приговорил к расстрелу Я. Тряпицына, Н. Лебедеву (ей не было предъявлено конкретных обвинений, не спасло ее и то, что она была беременна), председателя Сахалинского облисполкома Ф. Железина (коммунист, к которому у партизан-сахалинцев было много претензий за стремление навести порядок в полууголовной вольнице) и еще 4 командиров (из них два коммуниста, анархист и беспартийный).
В приговоре говорилось, что осужденные виновны в «беспричинных арестах и расстрелах», в давлении на органы советской власти, уничтожении «около половины населения Сахалинской области». Последнее — явное преувеличение. Сахалинские большевики тогда не выделялись на общем фоне какими-то особыми зверствами и геноцидом. Из «беспричинных» расстрелов конкретно удалось назвать только два имени (а ведь в Керби присутствовали жители Николаевска, которые могли бы увеличить список, если бы Тряпицын действительно «лютовал») — Будрин и Мизин. Их гибель, как и расстрел их подельников при отступлении из Николаевска — безусловно трагедия, но, увы, обычная в условиях гражданской войны. Такие ошибки в других ситуациях не считались основанием для расстрела. Главное обвинение, в основании которого не было никаких фактов, заключалось в «активном выступлении против РСФСР»{626}. Оно-то и должно было примирить советское командование с убийством Тряпицына.
Состав расстрелянных опровергает миф о том, что в результате переворота власть «захватили коммунисты»{627}. Это был раскол среди партизан, в результате которого пострадали и коммунисты, а среди победителей были и белые (Андреев, возглавивший новый штаб армии, затем служил японцам, жил на Сахалине, и перед эвакуацией оккупантов эмигрировал в США){628}. Потом были новые расстрелы, для которых набирали новых «судей» — старые постепенно разбегались. Тем не менее, большинство арестованных тряпицынцев пришлось распустить, и они потом сражались на стороне красных.
Но когда расправа свершилась, конференция приморских коммунистов 11 июля поддержала ее. Это было сделано по дипломатическим соображениям — чтобы добиться компромисса с японцами, которых обидел Тряпицын. В дальнейшем дипломатия ДВР признавала, что Тряпицын поступил неправомерно, но ДВР за него ответственности не несет, и он был примерно наказан. Японцы, напротив, доказывали, что раз преступление имеет место, то нужна и компенсация — в виде концессий и других уступок. Только после ликвидации ДВР комедия закончилась, и СССР уже никаких претензий не признавал. Однако Тряпицын так и остался «преступником», казненным по закону. Ведь эта история стала компроматом на анархизм.
Казнь командующего вызвала замешательство и среди преданных Тряпицыну командиров. Анархист Рогозин двинулся мстить. Фронт был деморализован и разваливался. Бузин-Бич колебался. Командующий амурским фронтом Шилов приказал ему перехватить Рогозина. Бузину угрожали объявлением вне закона как сообщнику Тряпицына. Последнего спасти было нельзя. Поколебавшись, Бузин встретил Рогозина и уничтожил его, тем самым спасая себя. Остатки развалившегося Охотского фронта разошлись по разным партизанским отрядам и полкам армии ДВР.
Если бы не июльский переворот, Тряпицын мог стать красным генералом и даже вступить в РКП(б) как Каландаришвили в 1921 г. А мог бы и не стать, не вступить. И тогда коммунисты получили бы на Дальнем Востоке новую махновщину. Это был бы выбор Тряпицына, и коммунисты вздохнули с облегчением, когда противники коммунистического радикализма в Керби сами выполнили грязную работу. Обвинить Тряпицына во всех смертных грехах гражданской войны было легко — он был радикальным анархо-коммунистом, и у него не было ясного понимания, как должна выглядеть политика сегодняшнего дня, более демократичная, чем политика коммунистов. Мы еще вернемся к этой трагедии анархо-коммунистов, жертвовавших анархией в пользу коммунизма.
В этом отношении Махно, более тесно связанный с местным населением, чем дальневосточные кочевники-партизаны, выгодно отличался прагматизмом своей политики и, соответственно, пользовался любовью не только своих партизан-ветеранов, но и населения. Такой фокус, как с Тряпицыным, с Махно проделать было нельзя.
2. Снова вне закона
Под новый 1920 г. в район действий махновского движения входила Красная Армия. Красные рассматривали махновцев как военного противника. Даже когда махновские командиры вступали в переговоры с РККА о присоединении к ней, это заканчивалось расстрелами. 29 декабря 45 дивизия Якира вышла в махновский район.
Несмотря на то, что реальная военная сила Махно значительно ослабла (армия была поражена тифом), красное командование продолжало опасаться батьки и решило пойти на «военную хитрость» — сделать вид, будто не было расстрела махновского штаба красными, приказа предать его суду военного трибунала, «дела Полонского». Это устраивало и Махно. 5 января его армия вошла в Александровск. Вскоре туда же прибыли красные (В. Волковинский утверждает, что город первоначально заняли красные, и в нем установилось «двоевластие», но это противоречит воспоминаниям командовавшего ими Ф. Левинзона{629}). Начались переговоры комбрига Ф. Левинзона с С. Каретниковым. «Главное, что отделяло, по мнению Каретникова, нас от махновцев и крестьянства, аграрная политика соввла-сти и то, что во главе Красной армии стояли руководители — те же самые офицеры, с которыми Махно, по его словам, ведет борьбу не на жизнь, а на смерть», — вспоминал Левинзон. «На политические темы мы с вами говорить не будем, — подытожил Каретников. — Об этом сговорится наш Реввоенсовет с вашим Реввоенсоветом. Со стратегической стороны мы готовы занять определенный участок, ибо враг у нас один».{630}
В это время, 7 января, Махно предложил для обсуждения текст программы движения в новых условиях — Декларации Революционной повстанческой армии (махновской). Документ интересен тем, что в его разработке не участвовали Аршинов и Волин, Он сохраняет анархистскую и, более того, синдикалистскую ориентацию. Махно считал, что основные вопросы жизни народа должен решить всеукраинский съезд: «Этот съезд покажет и решит все основные вопросы жизни рабочих и крестьян». До этого съезда армия отменяет все деникинские установления. «Меры коммунистического правительства, которые идут против рабочих и крестьян также отменяются». Таким образом, если деникинские порядки ликвидировались полностью, то в отношении коммунистического правительства предлагался режим частичного подчинения. Какие меры коммунистов обращены «на пользу трудящихся», предлагалось решать собраниям рабочих и крестьян. В документе усилена синдикалистская составляющая анархизма: фабрики «становятся собственностью всего рабочего класса через посредство профсоюзов и стремятся объединить всю индустрию в единый организм».{631} Сохраняются требования вольных советов, соблюдения гражданских свобод, ликвидации ЧК{632}. Возможно, Махно считал эти требования приемлемыми для коммунистов хотя бы в местном масштабе, но это было не так.
Тем временем комбриг Левинзон предлагал внезапным ударом «“покончить” с верхушкой махновской армии»{633}, но комдив Якир понимал, что из этой авантюры скорее всего ничего не выйдет, и предпочел другую тактику. Как ни в чем не бывало, командарм 14 армии Уборевич отдает 6 января Махно приказ — немедленно выступить на Польский фронт по маршруту Александрия — Борисполь — Бровары — Чернигов — Ковель. Идея этого приказа принадлежала Сталину{634}. Четкое указание маршрута движения не случайно — командирам РККА нужно было знать пункты, на которых можно будет разоружить остатки больной махновской армии.
Впрочем, большевики сами не очень верили в успех этой операции, уж слишком грубым был замысел: «Приказ является известным политическим маневром, и только, мы меньше всего надеемся на положительные результаты в смысле его выполнения Махно»{635}. Через сутки, 9-го января, не дожидаясь ответа Махно, Всеукраинский ревком объявил его вне закона. Красные напали на штаб Махно в Александровске, но он сумел 10 января уйти в Гуляйполе. На совещании комсостава в Гуляйполе 11 января решали, как быть дальше.
«Было решено: предоставить повстанцам месячный отпуск… — вспоминал начштаба махновцев Белаш. — Со стороны Екатеринослава в Никополь вошел один советский полк, он занял город и начал разоружать тифозных махновцев… В самом же городе находилось 15 с лишним тысяч тифозных повстанцев.
Наши командиры подвергались расстрелу, будь они больные или здоровые»{636}.
«Красная армия, вместо своей прямой задачи — преследования отступающего Деникина, сейчас занята повстанчеством, — комментировал события Куриленко, с июля 1919 г. сражавшийся в Красной армии, а теперь вернувшийся к махновцам. — Я думаю, что она своими действиями заново организует его: это неизбежно. Создается положение, при котором террор и насилие над махновцами и населением только увеличат сопротивление»{637}.
Несмотря на разрыв с красными, махновские командиры продолжали обсуждать возможность возобновления союза. За это выступали Куриленко, Долженко, Миронов (брат красного командарма Ф. Миронова). Последний считал: «Надо повстанцев сохранить для более позднего времени: мы еще покажем себя! Упрекать в советской службе не следует, ибо это не порок. Чем больше наших товарищей будет на этой службе, тем легче нам удастся изнутри двинуть 3-ю анархическую революцию»{638}. Не исключено, что в проведении такой тактики Миронов рассчитывал на поддержку брата — беспартийного большевика, добившегося больших успехов на службе в РККА, но уже бунтовавшего в 1919 г.
Иван Долженко, в принципе возражая против такой «инфильтрации» и критикуя политику Махно конца 1919 г., считал необходимым перейти к конструктивной работе в рамках большевистского режима: «Взорвать Советскую власть значит продлить борьбу внутри пролетарских групп города и деревни… Бряцать оружием и входить во властнические организации с целью взорвать их изнутри было бы весьма позорно и недостойно. С ними надо примириться раз и навсегда. Священной обязанностью теперь надо считать вопрос организации свободных коммун в советских условиях. В этом мы имеем достаточно опыта и должны показать деревне, насколько эффективно нужно устроить коллективную жизнь. Пусть даже эти коммуны будут нести бремя государственных налогов, подчиняясь власти… Надо проповедовать коллективизм, которому большевики выдали вексель чуть ли не неприкосновенности и массу привилегий. Мы должны оружие сдать в музей революции и организовать хоть сколько-нибудь свободных коммун, повторяю, в советских условиях»{639}. Представление о том, что большевики позволят махновцам организовывать автономные небольшевистские коммуны, было, конечно, весьма наивно. Долженко подвергся за свое «капитулянтство» резкой критике и позднее пересмотрел свою точку зрения: «Как можно организовать коммуну, когда носа не показывай, когда за тобой, как за зайцем, охотятся красные стрелки… Бряцать оружием сейчас нехорошо. Но что нам делать, когда нас лишают самого дорогого — жизни… нас убивают! По-моему село надо подчинить политической и экономической самозащите, надо организовать сопротивление»{640}. Эта позиция и возобладала, но готовность вернуться к союзу с красными в более благоприятных условиях у большинства командиров осталась. Они поняли невозможность победы над большевиками, пока не началось антиавторитарное движение по всей стране.
22 января 1920 г. Махно ответил на требования большевиков: «Повстанческая армия, имея перед собой не заслуги перед революцией, а только честно исполняя до сих пор свой долг тружеников, считает предложение со стороны советских войск о разоружении плодом печальных недоразумений, оскорбляющих повстанческую армию». Махно заявил о готовности «идти рука об руку» с РККА, сохраняя самостоятельность{641}. В это время более двух дивизий красных уже развернули боевые операции против остатков махновцев еще сохранивших боеспособность после эпидемии.
Большевики рассчитывали на быстрый успех, учитывая настроения населения. Оно приветствовало Красную армию как освободительницу от белых. Красные, как и Махно, выступали за советскую власть, Продразверстка была почти неизвестна на Украине (введена здесь лишь в апреле 1919 г., всего за два месяца до падения власти большевиков), поэтому господство деникинцев представлялось много более тягостным, чем предстоящая большевистская власть. «Настроение в уезде определенно в пользу советской власти. Наряду с этим есть и махновское течение. Присылка красных политработников может разбить их и достигнуть желаемых результатов. Крестьяне требуют компенсации взамен вывозимого хлеба, в первую очередь кузнечного угля для починки сельскохозяйственных орудий»{642}, — гласит разведсводка за 25 января.
Но компенсация не приходила. Большевистская власть привычно забирала хлеб в центр, а на протесты отвечала репрессиями. В районе укреплялись чрезвычайные комиссии, милицейская система и даже отмененные уже в России комбеды (комнезамы). В первой половине февраля сквозь мажорный тон начинают пробиваться и критические нотки: «Заметно недовольство продовольственной политикой, указывалось на низкую цену на хлеб, на низкие нормы, оставляемые для хозяйства…»{643}
3. «Мирная передышка» и советско-польская война
Казалось, что после победы над основными армиями белых большевики могут отказаться от крайностей политики «военного коммунизма», перейти к более демократическому курсу, отменить продовольственную разверстку, прекратить террор ЧК, восстановить полновластие советов. Но этого не было сделано. Даже солдаты не могли вернуться домой — из них были сформированы трудовые армии. В этих армиях сохранялась военная дисциплина, но они должны были не воевать, а работать.
Режим «военного коммунизма» сохранился — он не был временной вынужденной мерой. Коммунисты воспринимали разрушение рыночных отношений в ходе войны как прямую дорогу к послекапиталистическому обществу — коммунизму. Им не приходило в голову, что от недоразвитого капитализма можно двигаться не только вперед, но и назад. Общество-армия, кормящееся от дани с крестьян — картина, более соответствующая древности, чем современности. Но история не выносит как резких прорывов в будущее, так и резких откатов в прошлое. В стране продолжали жить люди, привыкшие к тому уровню развития цивилизации, до которого дошла Россия в начале века. Возникшее в ходе Гражданской войны общество, напоминавшее его энтузиастам коммунизм, а критикам — одичание, вызывало отторжение большинства населения. Крестьяне, не в пример древней азиатской покорности, саботировали действия новой власти, соглашаясь «подмогнуть» красным, только попробовав белых шомполов. «Буржуазная интеллигенция» нашла себе место в «пролетарских» учреждениях, в большинстве своем не сочувствуя коммунистическим идеям. Торговцы, озираясь, нарушали всевозможные государственные монополии, торговали на Сенной и Сухаревской площадях столиц, не говоря уж о других городах. И даже низовка грозной «чеки» крышевала эту торговлю за толику малую. Все при «военном коммунизме» было основано на полутонах и размытых границах между «можно и нельзя», которые передвигались в зависимости от очередного поворота дискуссий в руководстве РКП(б).
Сохранение «военного коммунизма» без острой военной необходимости вызывало широкое недовольство крестьян. То и дело вспыхивали крестьянские восстания. В январе-феврале 1920 г. «вилочное» восстание охватило пространства Казанской, Уфимской и Самарской губерний. Началось оно с издевательств продотряда над крестьянами в селе Новая Елань, но быстро вовлекло сотни тысяч крестьян. Те ждали только сигнала. Пришлось стягивать силы 10 тысяч красноармейцев. Несколько сот человек погибло с каждой из сторон.
Снова стало расти влияние партий эсеров и меньшевиков, которые после отказа от вооруженной борьбы с большевиками смогли действовать полулегально. Их активистов все равно арестовывали, но прекратить агитацию социалистов за демократию не удавалось.
Усиливалось недовольство коммунистами среди рабочих — весной выросло представительство меньшевиков в советах, на рабочей конференции в Киеве в феврале 1920 г. прошла меньшевистская резолюция.
Тогда большевики решили ударить по многопартийности на Украине. Весной 1920 г. развернулись репрессии против эсеров, левых эсеров и меньшевиков. 20-23 марта над последними был проведен судебный процесс. Меньшевиков осудили за сотрудничество с деникинцами (ведь при белых они продолжали работать в профсоюзах). Украинские эсеры, несмотря на преследования, продолжали действовать легально до 1921 г.
В марте 1920 г. в КП(б)У в полном составе вступили члены прежде оппозиционной Коммунистической партии Украины (образовавшейся в августе 1919 г. в результате слияния боротьбистов и незалежных социал-демократов). Это была существенная прибавка — на 15 тысяч украинских большевиков приходилось 4 тысячи национал-коммунистов.
Им было, чем заняться. Казалось — гражданская война вот-вот кончится, на повестку выходят задачи мирного строительства — перехода от «военного коммунизма» к коммунизму. Началось восстановление предприятий Донбасса, разоренных войной, восстановление железнодорожной сети. На Украине была создана трудовая армия в 30 тысяч человек.
Эта милитаризация труда остро критиковалась даже частью делегатов IV конференции КП(б)У в марте 1920 г. Впрочем, в ноябре 1920 г. V конференцию КП(б)У качнуло в другую сторону, и она выступила за коллективизацию сельского хозяйства. Коммунизм маячил за горизонтом, но единства мнений о путях к нему не было даже в компартии.
«Мирная передышка» длилась недолго. Советская Россия продолжала оставаться в состоянии войны с соседями и не скрывала намерений перенести мировой пожар на их территорию. Лидеры коммунистической партии не переставали повторять, что вот-вот может начаться новый подъем мировой революции, что крушение капиталистического мирового порядка уже началось, и советской республике предстоит стать плацдармом для новых революционных походов в Европу и Азию. Многие участники гражданской войны воспринимали такую перспективу с воодушевлением. Даже восставшие против коммунистов сибирские партизаны вели переговоры о возвращении в армию, чтобы воевать против беляков и японцев. Махновцы в конце 1920 г. будут обсуждать возможность уйти к Кемалю в Турцию, чтобы бить империалистов. За долгие годы войны миллионы людей отвыкли от мирного труда и умели только воевать.
Не дремали и противники советской революции. Несмотря на настойчивые предложения мира со стороны Советской России, Польша завершала подготовку к наступлению на Киев. Союзником поляков в этом походе стали петлюровские части. В связи с подписанием украино-польского договора Петлюра заявлял 19 апреля 1920 г.: «теперь украинская армия будет сражаться не одна, а вместе с армией дружественной нам Польской республики против красных империалистов, угрожающих также и свободной жизни польского народа,., а после окончания борьбы с большевиками польские войска будут немедленно отведены в рубежи своей Республики»{644}. Пилсудский также обещал, что когда «на рубежах встанут отряды украинского народа, способные защитить эту страну от новой агрессии, — польский солдат вернется домой»{645}. Весь предыдущий опыт украино-польских отношений ставил эти обещания под сомнение (во всяком случае, пока существовало сильное Российское государство, можно было сомневаться в способности украинцев самостоятельно противостоять ему). Тем более, что Пилсудский в 1920-1921 гг. «еще не отказывался от объединения в рамках федерации Польши, Украины и Белоруссии, а в случае благоприятных условий — Литвы»{646}. Но Петлюра сделал свой выбор и 21 апреля подписал договор, признававший польскую границу 1772 года. Таким образом, Украина была разделена, и западная ее часть отходила к Польше с согласия лидера УHP. В 1921 г. он писал: «Когда я в апреле 1920 г. заключал соглашение с поляками, моей целью было начать значимым политическим актом упорную борьбу со склонностями и тенденциями в нашем обществе к политическим соглашениям и договорам с Москвой, которую я считаю историческим и вечным врагом нашим»{647}. Впрочем, цена этим историческим рассуждениям была невелика — ведь и к полякам у украинцев было много исторических претензий. Но в отношении поляков Петлюра был куда как более гибок. Мол, поляки — неважные колонизаторы, и их попытка сделать своими Волынь и Полесье «не будет иметь никаких последствий»{648}.
Говоря о национальных задачах украинского народа, Петлюра утверждал: «Наша национальная сокровищница содержит в себе такое множество непостижимого и еще неразвитого, что мы должны будем еще долгие века работать над развитием этих богатств»{649}. Развитием богатств украинской культуры займется уже УССР.
Поделиться книгой: