Смерть пиявкам!

Иоанна Хмелевская

Смерть пиявкам!

— …Мы с ней в одну школу ходили. Нет, не ходили вместе в школу, а учились в одной школе. Вместе, значит, учились… Ай нет, не вместе… О господи, и что я плету! Вместе, конечно, но не вместе, потому как она на десять лет моложе меня. Выходит, она только начинала учиться, а я уже школу заканчивала. Но одну и ту же школу. И я наткнулась на нее как-то раз, когда училась в выпускном классе. В туалете наткнулась. Такая худенькая малышка сидела там и ревела в голос. Так заливалась слезами, что воду в унитазе можно было не спускать, ее слез вполне бы хватило. Видать, дошла до крайности. В тот момент ей позарез надо было излить кому-то свое горе, а я как раз и подвернулась. Пришлось мне слушать исповедь.

Родители назвали ее Клотильдой, в школе обрадовались и иначе как Колодой не обзывали. А тут еще и фамилия дурацкая — Хлюпанек. Так что в школе она только и слышала: «Гляньте, Колода опять хлюпает», ведь глаза у девчонки вечно были на мокром месте. Самое нелепое заключалось в том, что у девочки имелось второе имя — Эва, но родители, отдавая дочь в школу, почему-то записали ее Клотильдой. В общем, в какой-то момент бедняжка решила, что хватит с нее и ничего ей не остается, как утопиться.

Лялька умолкла, чтобы перевести дух и глотнуть винца. Слушала я ее с огромным интересом.

— А я и говорю, — снова затараторила Ляля, — зачем искать какие-то водоемы, она сейчас в собственных слезах утонет, и я вместе с ней. Но девчонку мне стало ужас как жалко, и решила я ей помочь. Стать ее добрым ангелом. В школе я была на хорошем счету, отличница, активистка, так что со мной считались. Ну я и толкнулась к учителям. Тогда среди них в основном нормальные люди были, вот я и попросила их называть девочку Эвой, а не Клотильдой, да и с детьми побеседовать. И представь, все получилось. Нет, погоди, это еще не конец Эва просто влюбилась в меня, ходила за мной повсюду хвостом, ни на шаг не отставала, я стала ее кумиром. Да я и сама привязалась к соплячке, особенно когда поняла, до чего же она одинока. Я чувствовала, что дома у нее неладно, часто она в школу приходила на взводе, дерганая, места себе не находила. Выяснилось — всему виной драгоценный папочка. Похоже, из военных, дочь с малолетства слышала от него лишь команды. Точнее, одну команду «Марш!»

Еще в самом раннем детстве, когда вечерами мама говорила, что пора спать, отец тут же орал «А ну марш в кровать!» Или мать просила Эву помочь ей убрать со стола, и тотчас раздавался вопль: «Марш за уборку!» Мамуля предлагала: «Пошли, дочка, погуляем», а отец кричал вслед: «Гулять, шагом марш!» Словом, этот идиот издевался над ребенком, по имени дочь он не называл, исключительно Колодой да идиоткой. Не упускал ни одного промаха дочки, так и норовя унизить ее. Похоже, он был из тех папаш, что мечтают о сыне, а им дочку подсунули. Возможно, именно поэтому, став писательницей, она взяла псевдоним Эва Марш — назло папочке, чтобы знал: не удалось ему задавить дочь! Ну так как, сможешь достать мне ее книги?

Речь эту Лялька выдала на одном дыхании, не позволив мне и слова вставить.

Мы сидели в парижском бистро и угощались отличным вином. Удивительно, но я некогда училась в той же самой школе, что и Лялька с Эвой-Клотильдой. Ляля давным-давно перебралась в Париж, и теперь она известный дизайнер по интерьерам. Времени в нашем распоряжении было совсем немного, поскольку Ляльку ждала презентация очередного ее творения, я же собиралась в обратный путь, домой, в Варшаву, с заездом в Копенгаген. Уж не знаю почему, но еще со школьных лет мы с Лялькой вечно встречались в экспресс-режиме, в жуткой спешке, между какими-то важными делами.

— Так ведь она уже давно не пишет, — сказала я. — Новых книг сто лет не выходило. Как написала семь штук, так и замолчала.

— Видишь, а у меня только три. Вообще-то я не для себя их ищу, а для Каськи. Загорелось ей почитать произведения Эвы Марш, вынь да положь.

— Неужто твоя Каська читает по-польски?

— А как же! Я с малолетства ее приучала.

Эва Марш… Да, книги у нее и впрямь замечательные. Не оторваться. Проглотишь залпом и тут же хочется еще. Но, увы, последние годы Эва Марш держала своих читателей на голодном пайке. Так, может, Лялька в курсе, почему она перестала писать?

Лялька отрицательно покачала головой:

— Понятия не имею. Я потеряла с ней связь после того, как переехала во Францию. Подумать страшно, сколько лет прошло. Восемнадцать или девятнадцать. И у меня на душе такой осадок… словно бросила человека. До чего же неприятное чувство, ты представить себе не можешь. Хотя она к тому моменту давно уже была взрослой и самостоятельной. И вообще, характер у девочки должен был выработаться о-го-го какой, раз такой папаша не сломал ее. Я ее потом пыталась найти, но все тщетно, наверное, замуж вышла, фамилию поменяла. Ну так что, поищешь книжки?

— Поищу. Может, и саму Эву удастся найти…

Мы с Лялькой сидели за столиком на улице, наблюдая за утренней парижской жизнью. Вот за соседний свободный столик уселась пара с собачкой. Длинная упитанная такса вытянулась в проходе, носом уткнувшись в ноги хозяйки, а хвостом касаясь нашего столика. Тут из бистро выскочил официант с подносом, едва не наступил на развалившуюся таксу, заполошно перескочил через нее и, чтобы не упасть, быстро-быстро засеменил, этакой трусцой на цыпочках, да еще бочком, ну прямо танец маленьких лебедей. Все это произошло за какую-то секунду. Официант так быстро семенил, что едва не вылетел на мостовую, как раз под колеса автомобиля, но успел-таки затормозить, развернуться и с любезной улыбкой склониться над столиком, вот только в глазах его не было и следа любезности. Вылитая сценка из кино. Прелестная, милая и такая элегантная. Правда, нынешние режиссеры ничего такого снимать наотрез не умеют, они такую сцену всенепременно превратят в бездарную тягомотину, такую же бесконечно длинную, как вот эта такса. И непритязательная комедийность мигом обратится в пошлейший гротеск. Особенно если режиссер работает для телевидения…

Тут меня осенило.

— Слушай, а телевидение, часом, не сподобилось снять что-нибудь по ее книгам?..

— Вот! — обрадовалась Лялька. — Именно об этом я и говорю!

Народу в бистро прибавлялось. И всем приходилось переступать через таксу. Официант, который как заведенный носился туда-сюда с подносом, то и дело злобно зыркал на ленивую собаку. Меня эта суета начала раздражать.

— Убрали бы они свою псину, что ли, — пробормотала я, — ведь кто-нибудь непременно наступит! Ничего подобного ты не говорила, ни словечка ни про фильм, ни про телевидение.

— Нет? Не успела, значит. Бедная собачка… А вдруг и вправду наступят? Ой, вот и молодец, умненькая какая.

Такса сжалилась над нами и проворно заползла под столик своих хозяев, видимо, надеясь, что ей перепадет что-нибудь вкусненькое. Ей кинули кусочек сыра, и такса осталась под столом выпрашивать дальше.

— Ну! — поторопила я Ляльку. — Скажи, я права? Эти кошмарные телевизионщики ведь испаскудили какую-то из ее книг?

Лялька наконец оторвала взгляд от собаки и кивнула:

— И здорово испаскудили, во всяком случае, меня чуть не стошнило. Мы с Каськой фильм смотрели, я тогда все ругалась, что надо же так испоганить прекрасную книгу, что Каська даже заинтересовалась. Она у меня настоящая полиглотка. Французский — ничего удивительного, в конце концов, она здесь родилась и выросла. А еще знает английский, немецкий и итальянский, теперь взялась за испанский и подумывает о греческом.

— А польский?

Лялька вздохнула:

— То-то и оно. Польский она тоже знает. Но относится к нему как к остальным языкам. А я бы хотела, чтобы к польскому у нее было особое отношение. Книги на польском она читает, что правда, то правда, но такие, знаешь, о которых много пишут, но после этих шедевров остается ощущение, как от диетических блюд — никакого послевкусия, прочел и забыл. А романы Эвы Марш — совсем другое дело. Вот я и обрадовалась, когда мне прислали кассету с телефильмом. Решила заинтересовать дочь. Сели мы смотреть, так меня едва наизнанку не вывернуло от этой гадости. Каська же сказала, что обычная халтура, ничего особенного, и она, мол, не понимает, зачем ей непременно нужно почитать Эву Марш. Но тут я так завелась, так проклинала киношников, что Каська прочла три романа, которые к тому времени нашла.

— И что?

— Книги ей понравились, но умеренно.

— Все-таки странно, как ты смогла после плохого фильма убедить дочь прочесть оригинал.

— Xa! Да ведь я так орала, так размахивала руками, в Марселя запустила пультом от телевизора, а потом растоптала какие-то мелкие, но особо ценные запчасти от газонокосилки.

— Почему именно от газонокосилки? — поразилась я.

— А я коробку с этими запчастями приняла за кассету, они одного размера, и обе черные. Рассыпала по полу, да еще потопталась по ним, поскольку не в себе была от ярости. Так что газонокосилка ку-ку. Но не в том дело. Каську настолько заинтересовала моя реакция, что она желает прочесть всю Эву Марш и понять, что же в ней такого замечательного. И я тоже. Может, я излагаю не очень логично, но это исключительно по причине нехватки времени.

Я помотала головой, для меня все было логично, и ухватила пробегавшего мимо официанта.

— Encore une fois, — вежливо попросила я, указывая на пустые бокалы. — Нет, я тебя прекрасно поняла. Книги обязательно разыщу и пришлю тебе. Вот только не пойму — не подумай только, что я упрекаю тебя, — почему ты сама не купила их в Польше? Не такая уж это и редкость. Ведь ты же бываешь в Варшаве?

— Не бываю! — возразила Лялька, угрюмо уставившись на марсианина, с трудом загонявшего на тротуар у нашего бистро свою неимоверно разукрашенную «хонду».

— А почему?

— А потому что я подлая.

— Скажите пожалуйста! — вежливо удивилась я.

Со школьных лет Лялька ничуть не изменилась. Ну повзрослела, с тех пор как сдавала экзамены на аттестат зрелости, в темных волосах приятно поблескивали серебряные нити, на лице появилось немного морщинок, но и фигура, и характер остались прежними, не претерпев никаких изменений. Подлой она не была никогда, вспыльчивая и нетерпеливая — да, этого у нее не отнять, малость легкомысленная, иногда упрямая и требовательная до деспотичности, но никак не подлая.

Я молча ждала продолжения.

— Я перестала ездить в Варшаву, потому что уже не могла выносить нытья моей матери, — раздраженно пояснила Лялька. — Теперь пусть ее нытье выслушивает обезьяна, с меня достаточно.

— Какая обезьяна?

— Моя сестра. Ведь раньше все изливалось на меня, я и во Францию от этого сбежала, не помогло. Каждый приезд — отпуск, каникулы, праздники, — словом, каждое пребывание у мамули в Варшаве — одно сплошное нытье, а главное, ни на шаг не отойди от нее! В горы выбраться нельзя — слишком далеко, на море — только на один день. Разве это отпуск? Сплошное мучение. Я всегда возвращалась до предела вымотанной.

— А если поехать куда-нибудь вместе с матерью?

— Да окстись! Для нее путешествие — казнь египетская. Она их не выносит, красоты и достопримечательности ее не волнуют, в самолет не сядет ни за что на свете, на корабль — тем более, даже на лодочке на Черняховском озерце с ней морская болезнь случается, а в машине впадает в настоящую истерику.

— Так, может, это болезнь? Что-то с вестибулярным аппаратом?

— Какая там болезнь! По городу она может кататься на машине, на автобусе хоть круглые сутки, но предпочитает из дома не выходить. И я должна сидеть с ней в квартире, забавлять ее. Забава заключается главным образом в том, что она беспрерывно жалуется. Изливает свое недовольство, а я обязана со вниманием выслушивать, кивать и утешать. На что жалуется? Ты спроси, на что не жалуется. На воду, на свет, на унитаз, на дождь и солнце, на мороз и жару, на государственный строй, на еду, магазины, здоровье и медицину вообще. Рамы скрипят, телевизор барахлит, соседи ссорятся, танцуют, рычат…

— Соседи? Погоди-ка, она живет там же, где и раньше?

— Ну да. Только теперь одна. О, забыла, больше всего на приходящую уборщицу жалуется, но сменить ее не желает. Она у нее с тех времен, когда еще отец был жив и Миська, моя сестра, с ними жила. Но мамочка уже тогда жаловалась на одиночество. А людей она на дух не переносит, нет у нее ни подруг, ни знакомых, гостей терпеть не может…

Теперь я вспомнила. Четырехкомнатные апартаменты в довоенной вилле, толстенные стены, полная звукоизоляция, соседи только с одной стороны, с другой — сад. Кто же живет рядом? Духовой оркестр?

— Только дочки ей нужны, — продолжала Лялька. — Да, на Миську тоже жалуется, живет близко, а никогда к матери не заглянет. Так оно и есть. Миська всегда умела отделаться от нее. Талант! Но и с меня уже достаточно. Раз, знаешь… Она покоя мне не давала — приезжай немедленно! А у меня как раз аврал, пришлось всю ночь просидеть на работе, с трудом отпросилась на один день, полетела в Варшаву. А теперь слушай, зачем я ей понадобилась. Она принимает лекарство от давления, таблеток осталось всего на три дня, а сама пойти в аптеку не могла — насморк. Вот я и летела из Парижа, чтобы в аптеку сбегать! Холера! Нет уж, больше я ей не поддамся. Ну я взбунтовалась и перестала ездить на родину. Не совсем, конечно, на два дня в году все-таки выбираюсь. И эти два дня провожу безвылазно на улице Акации. Марсель с Каськой обычно едут со мной, чтобы морально поддержать, но я позволяю им заниматься в Варшаве тем, чем хотят. Сама свой крест несу.

Марсианину удалось наконец поставить свою «хонду» на тротуар, он снял с себя часть космического облачения и оказался молоденькой стройной блондиночкой. «Хонду» немедленно и с большим энтузиазмом пометил очаровательный сеттер, которого на поводке держала девушка. Если бы это была не хозяйка, а хозяин, бедного песика наверняка бы лишили возможности удовлетворить естественную потребность.

— Ну настолько-то подлой ты можешь быть, — милостиво разрешила я. — Такой вид подлости даже одобряю. Если я правильно понимаю, у мамули имеются средства на житье?

Лялька пожала плечами:

— Нам бы всем хватило половины. От дедушки с бабушкой у нее много осталось.

— А Миська что?

— Отбрыкивается. Пока ее дети были маленькие, я ничего не говорила, но теперь она могла бы хоть изредка… Ну да мамуля с ней запросто справится, у нее пробивная сила чудовищная. Ох, разболталась я что-то, но на душе полегчало. Впрочем, насколько я помню, у тебя в данной области всегда были весьма революционные взгляды. Погоди, сколько уже?..

Официант поставил перед нами бокалы с вином. Лялька нашла в сумке часы.

— О, еще успею. Отсюда на метро меньше десяти минут. Надо было заказать целую бутылку, вместо того чтобы с бокалами возиться. Кажется, именно от тебя я когда-то услышала о людях, которых никто не жалует…

— Ненавижу пиявок, — спокойно сказала я. — Считаю их самым омерзительным видом фауны.

— Фауны? — засомневалась Лялька.

— Ну не флоры же! Вот интересно, к кому они относятся — к земноводным, пресмыкающимся или вообще к моллюскам? Нет, не к моллюскам, это точно. Тогда, может, к червям? Черви ведь разные бывают. Или к насекомым?

— Насекомые летают.

— Смотря по обстоятельствам. Даже бабочки в виде гусениц ползают.

— А разве бабочка — насекомое?

— Холера, не поручусь… Но думаю, насекомое. А вот комар…

— Ты когда-нибудь видела гусеницу комара?

— Нет, а ты?

— Тоже нет.

— Слушай, ведь мы же не назюзюкались, правда? О чем же мы тут треплемся?

— О взглядах на характеры людей, — немного ядовито напомнила я. — И мы не назюзюкались, трезвые как свиньи и сейчас докажем это, разрешив проблему с пиявками. Вот скажи, чего у них наверняка нет?

Лялька так вся и всколыхнулась.

— Ну знаешь, ты таким голосом спросила… прямо как в школе. Наверняка у них нет ног. И скорлупы. Сама сказала — они не моллюски.

— Если говорить о внутренних органах, так у меня сомнения насчет сердца…

— Сердце! Точно, нет у них сердца! Безжалостно высасывают…

— Стоп! Я имела в виду орган как таковой, а не чувства.

Лялька упорствовала:

— Чувства я решительно исключаю. И пожалуй, мозга тоже нет. Хотя сомневаюсь…

— Я сомневаюсь также насчет печени, почек, селезенки и легких, — поддержала я. — Впрочем, насчет легких не уверена, мне и жабры не подходят. Желудок… о, вот! Она вся состоит из огромного рта и потом сразу кишечник, у нее и головы-то нет, один рот и кишечник, на конце которого дырка, через которую удаляется переваренная этим паразитом кровь. Да, правильно. Они кровососущие паразиты, вот кто такие пиявки!

— Так, говоришь, она вся состоит из пищеварительного органа, как змея из хвоста?

— Верно! У них есть пищеварительная система, а больше ничего нет.

— В это поверю, а что касается разных чувств — куда уж им. Наверняка нет у них моральной твердости… да и не только моральной…

Я во все глаза уставилась на Ляльку.

— Да ты не только не пьяная, но и очень умная! Твердости в них ни на грош. Потому что они беспозвоночные! И сдается мне, они каким-то боком относятся к плоским червям… Так?

Лялька охотно согласилась и предложила:

— Давай вернемся к началу. Сама удивляюсь, что я его так хорошо запомнила. Итак, пиявки тебе кажутся омерзительными…

— Ну да. И в эстетическом плане, и по части общения. Они паразиты. Не могут существовать без того, чтобы не сосать у кого-нибудь кровь.

— Ты вроде бы собиралась поговорить о людях, — напомнила Лялька.

— Вот и приступаю. К черту пиявки. Хотя из всех паразитов они самые мерзкие с виду, я собиралась обсудить других паразитов. Ведь некоторые очень даже привлекательны внешне. Взять хотя бы омелу. Или лианы. Но я не стала затрагивать омелу, ее паразитизм не всякий поймет, а вот пиявки всем понятны. А омелу редко кому…

— Допустим, я из редких…

— Ладно, допустим, — милостиво согласилась я. — Но я не выношу, когда людей используют без зазрения совести, обогащаются за их счет, эксплуатируют. Ненавижу паразитов. Ненавижу всех тех, кто внутри пуст и пытается заполнить эту пустоту чужим добром, материальным и интеллектуальным. Набить свое нутро чужим материалом, оказавшимся под рукой. Пусть потом этот материал, будучи использованным, превратится в переработанные отходы, отбросы, годные лишь на то, чтобы спустить их в унитаз. Паразиту это до лампочки. Он просто отправится на поиски новой жертвы. А ведь есть такие элементы, кто трогательно заботится о пиявках и тем самым наносит непоправимый вред обществу. Ослы безмозглые! А поскольку мы говорим о людях, которые в биологическом отношении во всем превосходят пиявок, то пусть они задумаются. О том, что они все же люди. Люди, а не какие-то ползающие кровососущие!

— Эк тебя задело! — удивилась Лялька. — Откуда в тебе это? Ведь мы же знаем друг дружку сто лет.

Вино все-таки явно способствовало искренним излияниям.

— Получается, что недостаточно знаем. Возможно, ты даже и не заметила, но и я в свое время отличалась некоторыми склонностями… использовать в своих целях ближних. Родных, знакомых. Паразитами становятся по лености, по расчету, по полнейшей собственной несостоятельности. Сдается, я одно время излишне часто прибегала к помощи людей, и не из лености, не по расчету, а просто потому, что вела такой интенсивный образ жизни. Словом, времени не хватало. Мне хотелось всего — и все было мне мало. Иной раз, даже не сознавая, что делаю, просто не подумав, обращалась с просьбой к человеку, в то время как он был занят не меньше моего. Ничего, мне очень скоро разъяснили неприличие такого поведения, и я устыдилась. Спасибо окружающим, они не горели желанием выступать в роли дойных коров и очень доступно дали мне это понять. Но ты не представляешь, сколько сил от меня потребовалось, чтобы сдержать свои паразитические наклонности! Я даже слегка перегнула палку и разрешила себя доить, потом опять спохватилась — тоже нехорошо, в общем, каторга и галеры. Вот откуда моя ожесточенность. Но зато я многое поняла.

Лялька молчала, уставившись на полураздетую девицу, соблазнявшую парня в машине. Похоже, они не договорились, парень уехал. Странно, девица-то вполне недурна собой. Лялька очнулась.

— Вот удивительно, в те давние времена я ничего такого в тебе не замечала. Наоборот, тогда я сама использовала тебя. Паразитировала на тебе, так следует говорить?