Наследник

"Передняя".

За ней была Крестовая, с богатым иконостасом на одной из стен и маленькой подушечкой на специальной лавке - именно на нее он будет вставать коленями каждое утро и вечер, отдавая своей первой и последней молитве не меньше десяти минут. Затем Комната, где с царевичем занимались мудрые и многажды раз проверенные наставники, обучая его всему, что должно знать и уметь наследнику престола Московского. Кстати, единственная светлица, в которой было аж три окна. Ну и наконец, небольшая и по своему уютная Постельная, с очень скромным (и твердым) даже на первый взгляд ложем.

- Присядь, дитятко.

Незнакомая доселе верховая челядинка средних лет попыталась легонько надавить на плечи, понуждая его податься назад.

- Ох!

И тут же получила внимательно-неприязненный взгляд и довольно чувствительный шлепок по запястью. Пока она в растерянности глядела на первенца Великого князя, в светлицу зашла отставшая в переходах Авдотья. Склонилась перед своим юным господином, поймала его разрешительный кивок, после чего начала спокойно расстегивать жемчужные пуговицы кафтанчика. Мимоходом пояснив растерянно переглядывающимся служанкам:

- Касаться Димитрия Ивановича можно только с его на то разрешения.

За ее спиной раздалось еле слышимое фыркание. Впрочем, оно тут же утихло под очередным на удивление тяжелым взглядом восьмилетнего мальчика. Челядинки еще раз переглянулись... Затем одна из них недовольно нахмурилась и напоказ сложила руки под грудью, а вторая шагнула вперед и легко присела, коснувшись кончиками пальцев красного сафьяна сапог. Очередной едва заметный кивок - и царевича стали раздевать уже в четыре руки. Лег на ложе зеленый кафтан, к нему добавились штаны и поясок, к ним присоединилась шапка, шелковая рубашка, затем льняная нательная...

"Вот почему мне кажется, что в этой светлице кто-то решил вспомнить детство? Тормошат меня, будто я им какая-то кукла!".

Общий итог получаса суеты вокруг него можно было выразить всего тремя словами: раздели, помыли, одели. Конечно, восемь лет еще довольно нежный возраст... В котором собственная нагота не вызывает какого-то особого стыда, или даже неудобства - что такого интересного у него могут увидеть три взрослых и опытных женщины? Да и потом, когда он станет старше, тоже ничего особо нового не добавится. А вот чужие руки на его коже - дело совсем иное. Каждое касание вызывало недовольную дрожь и пульсацию в средоточии, вдобавок появлялось ощущение того, что у него своровали маленькую капельку силы. Незаметную и почти неощутимую - но это только когда такая капелька одна. А если их десяток, другой, третий? Все что ему оставалось - стянуть всю доступную силу в источник, и держать ее там мертвой хваткой совсем недетской воли. И терпеть, уже привычно давя в себе частые приступы бешеной злобы, а так же просто невероятно сильного желания - как следует обложить бесцеремонных нянек хорошим трехэтажным (они ведь сейчас на третьем этаже дворца?) матом. Воистину, молчание золото, вот только мало кто знает, как трудно его добыть!..

- А реснички-то, какие длинные да пушистые! Ой, лепо!..

- Кожа нежная...

- И волос густой, матушкин.

Две служанки дружно шикнули на третью, вдобавок сделав очень выразительные глаза. Нашла, дурища, о чем говорить!.. Метнув тревожный взгляд на подопечного, Авдотья достала из специального кармашка на своем платье резной костяной гребень, плавно присела рядом с ним и с явным удовольствием принялась за дело. Пряди, отросшие за время болезни почти до середины лопаток, когда-то мягкие и темно-коричневого оттенка - они медленно, но верно превращались в жесткую гриву черных волос с явственным стальным отливом. Расчесать и привести в порядок такое богатство стоило немалого труда и терпения (особенно по причине отсутствия последнего у царевича), но вместе с тем доставляло ей немалое удовольствие. А в последнее время и вовсе, к концу немудреной процедуры у нее на лице обязательно появлялся легкий румянец, и начинали едва заметно поблескивать глаза - словно после кубка сладкого фрязского вина.

- Ну здравствуй, Митя.

Все три челядинки тут же согнулись в неглубоких поклонах, приветствуя бесшумно зашедшего в светлицу мужчину в кафтане царского окольничего. Как и у всех в Кремле, одежды его были темны и почти без украшений, подчеркивая тем самым траур по царице Анастасии, но взгляд нес в себе скорее властный холод, чем печаль по родной сестре.

"А вот и дядюшка пожаловал, Никита Романович Захарьев-Юрьев... Годика два бы тебя еще не видать, совсем не огорчился бы!".

В памяти отчетливой занозой сидела доставшаяся по наследству легкая неприязнь. Очень уж любил дядя при любом удобном случае ласково и по-родственному потрепать племянника за пухлую щечку - что не доставляло последнему ну абсолютно никакого удовольствия.

- Притомился, поди, с дороги-то?

Каких-либо неприятностей со стороны родни, или там возможных разоблачений он, все хорошенько обдумав и взвесив, не боялся. К постели малыш был прикован более чем на полгода (восемь месяцев, если уж быть совсем точным), и особого наплыва посетителей как ни старался, так и не припоминалось. Затем было "чудесное" исцеление, перед которым царевича Дмитрия успели соборовать , а потом и обмыть. Перед тем, как заботливо переложить бездыханное тело в кипарисовую домовину - вот об этом уже наслышаны были все. В основном, конечно, на уровне слухов и прилагающихся к ним разных домыслов... Но уж знатные московские бояре и духовенство точно знали все необходимые подробности. Тяжелый и неподвластный лекарям недуг, окончившийся чуть ли не смертью, затем долгое выздоровление в тиши и одиночестве - и кто удивится, если после таких испытаний у первенца великого государя резко поменяются характер и привычки? Скорее уж удивятся, если они останутся прежними.

"Если вообще обратят на это внимание. Шутка ли: открылась реальная возможность пропихнуть свою дочку или еще какую дальнюю родственницу подходящего возраста в царицы? Сожрать тех бояр, что попадут в опалу, упрочить влияние на царя, или хотя бы сохранить то, что уже имеется...".

Времени подумать, и прикинуть разные варианты поведения у него было более чем достаточно - и осознанная немота была еще не самым большим следствием этих размышлений. Вдобавок ко всему (конечно, если удалось правильно определить месяц и год своего второго рождения), он вот-вот станет, или уже стал наполовину сиротой. В восемь лет. У его царственного отца, в примерно схожем возрасте и ситуации, характер поменялся ОЧЕНЬ сильно. Да и, в конце-то концов - ему ли бояться? Есть забота и поважнее. Судьба не дала ему детей в прошлой жизни, зато новая подарила сразу трех: братьев Ивана и Федора, и сестру Евдокию. Незнакомых, но уже любимых. Семью. В наказание ли за малыша, или совсем наоборот, в награду... Занятый внезапно накатившими мыслями и ожиданиями, царевич просто сидел и смотрел на дядюшку, который был старше его по возрасту, но отнюдь не по положению и титулу. Спокойно, без явного интереса.

- Так и молчит?

Ответом окольничему был слаженный поклон служанок. Никита Романович тяжело вздохнул, задумавшись о чем-то своем, затем уведомил малолетнего племянника о том, что со следующего дня все его занятия с наставниками возобновляются, причем в полном объеме. Помолчал, ожидая от Дмитрия хоть какой-нибудь реакции, не дождался и едва заметно дернул щекой:

- Завтра на заутреню в Успенском соборе сам за тобой зайду.

Равнодушно скользнул взглядом по челяди, развернулся и тяжело ступая, вышел - и на сей раз, совсем не утруждая себя сохранением тишины. Остаток дня прошел... Скомкано, скажем так. Постоянно кто-то мелькал в соседней комнате, пришли, в скорбном молчании постояли и так же ушли две смутно знакомых женщины, опознанные как любимые комнатные боярыни царицы Анастасии. Затем весьма дородная мастерица сняла с него мерки для нового платья - хоть он и болел, а расти не переставал (и слава богу!). Ужин из рассыпчатой пшеничной каши с кусочками мяса, причем последнего было как бы не больше, чем первого. Вечерняя молитва в Крестовой, в обществе попа, не без труда опознанного как личный духовник царевича Агапий. И укладывание в постель, в котором поучаствовал все тот же состав верховых челядинок. Авдотья уже привычно раздевала, вторая занималась постелью, напоследок весьма качественно избив обе пуховых подушки (был бы вместо них человек, вполне можно было квалифицировать как нанесение тяжких телесных повреждений), а третья торжественно принесла и поставила на видном месте ночной горшок. Он же - бадейка деревянная, расписная, резная, и вообще по-всякому изукрашенная. Наверное, чтобы пользоваться было приятнее.

Вообще, некоторые люди вспоминались с первого взгляда - тот же дядюшка тому яркий пример. Или взять хотя бы ту няньку, что так лихо сдернула с него сапоги. Как только зашла, так в голове сразу и появилось ее имя - Алевтина . Угадали родители с имечком, ничего не скажешь!.. Другие люди, и было их уже заметно больше, узнавались словно бы через пелену дождя - нехотя и кое-как. Но узнавались. В отличие от явно знакомых, но полностью безымянных верховых служек и постельничих сторожей - словно бы видел он их чуть ли не с младенчества, но проходили они исключительно по категории "живые предметы обстановки". Хотя, чему уж тут удивляться?.. Сон пришел легко и незаметно - впрочем, как и всегда после его вечерних упражнений со средоточием. Легкий, цветной, и абсолютно незапоминающийся - нахватавшийся всего за полдня впечатлений разум тасовал все что увидел и услышал в стройные цепочки воспоминаний, раскладывая их затем по полочкам памяти...

А вот пробуждение на новом месте что-то не порадовало. Открыв глаза от легчайшего прикосновения к плечу, Дмитрий пару минут бездумно смотрел на суетящуюся по его спальне Авдотью. А затем, с некоторым трудом, осознал сразу две вещи. Во-первых, ему очень не нравится просыпаться НАСТОЛЬКО рано - подсвеченная звездами тьма за единственным узеньким окошком, и собственное чувство времени в один голос утверждали, что на дворе никакое не утро. Потому как половина четвертого часа после полуночи, это только и исключительно ночь, а кто считает иначе, тот просто больной на всю голову извращенец!.. А во-вторых, отныне и на долгое время вперед подобные побудки станут для него нормой: царская семья была опутана множеством цепей старинных традиций. Одной из которых было обязательное присутствие всех членов семьи на воскресной заутрене в Успенском соборе. Обязательное! Как и регулярная раздача милостыни, участие во всех больших церковных праздниках, обязательные поездки по святым местам, участие в соколиной охоте и многом, многом другом. А для него, как для наследника, это самое "многое" было еще больше и категоричней - особенно, что касается обучения наукам и языкам. Вдобавок, как только он войдет в должный возраст (ждать этого события оставалось не больше двух-трех лет), его начнут приучать и к делам правления. Поначалу - во время каждого заседания Боярской думы или приема чужеземных послов он будет сидеть в специальной горенке над входом в Грановитую палату, прилежно слушая и запоминая все происходящее. Затем позади отцовского трона (или еще где-нибудь в укромном уголке) появится небольшая такая скромная скамеечка. Для него. Чтобы не только слушал, но видел, кто, что, и как говорит. Потом, когда посчитает нужным отец, его пошлют на "преддипломную практику" в Тверь - традиционную уже вотчину наследника престола. А лет в семнадцать начнут подыскивать невесту...

- Ну, где он там?..

С усилием отогнав незаметно подкравшийся сон (спасибо, дядюшка!..), Дмитрий встал с ложа, на которое присел с четверть часа назад и зашагал навстречу ранней пташке Никите свет Романовичу. Вернее, вслед за ним - увидев малолетнего племянника, тот без лишних слов развернулся и направил свои стопы под своды Успенского собора. По пути (кстати, не такому уж и долгому), царевич с некоторым удивлением узнал, что он просто невозможный засоня. Потому что количество челяди, суетящейся по хозяйственным делам, и бояр, возжелавших духовного окормления в столь несусветную рань, было столь значительно, что становилось непонятно - когда все они вообще спят. И спят ли? Тот же окольничий, чья грузная фигура в данный момент служила ему путеводной звездой, совсем не выглядел человеком, умирающим от непосильных нагрузок.

"Наверное тоже, как и я, любят поспать днем. Часик-другой. Хе-хе, третий-четвертый, да еще и не в одиночестве".

Сам храм... даже не так - Храм Божий! Юного наследника впечатлил. Своей красотой, свежими, как будто только вчера закончили, красками настенных росписей, изобилием золота и драгоценных камней на окладах больших и малых икон, умиротворяющим сиянием множества свечей, и наличием чего-то такого, что можно было бы назвать возвышенной радостью. А еще чем-то таким неуловимым и непонятным - но определенно интересным. Словно какая-то часть его души резонировала в такт с белокаменной громадой храма, самым краешком прикасаясь к истекающей из него спокойной силе...

- Да проснись ты уже!

Увлекшись столь новым и абсолютно неожиданным ощущением, Дмитрий пропустил тот момент, когда надо было остановиться, и уперся головой прямо в дядюшкину спину. Ничуть тому не расстроившись, спокойно отстранился, повел головой по сторонам и снова выпал из реальности - потому что рядом переминался с ноги на ногу удивительно похожий на него мальчик, примерно шести, или даже пяти лет.

"Иван!".

Жадно ищущий взор прошелся дальше, отыскав вначале трехлетнюю Евдокию на руках у дюжей мамки, а потом и четырехлетнего Федора - тоже на руках, но у незнакомого боярина. Пристально всмотрелся в младших сестру и брата, перевел взгляд на среднего...

"Да, к таким пухлым щечкам рука прямо сама по себе тянется. Херувимчики, да и только! Федя спит с открытыми глазами. Эх, тоже хочу!!! Дуня вроде как недавно плакала, один Иван полон сил и энергии. А нет, тоже позевывает, да так заразительно!".

Внезапно собравшуюся в храме толпу (иначе и не скажешь) бояр охватила мертвая тишина. Прокатилась волна тихих говорков, еще одна, а затем в полнейшей тишине раздались шаги сразу нескольких человек. Где-то за спиной Дмитрия кто-то кому-то сдавленно прошептал:

- Говорил же я тебе, что великий государь на заутрене будет, а ты?!..

- Цыц!

Хоть и стоял Дмитрий в самых что ни на есть первых рядах, а отца увидел только мельком - тот, быстро пройдя по моментально образовавшемуся перед ним проходу, встал на Царское место . Тут же в храме стали гаснуть свечи, и вознесшийся к сводам сочный бас возвестил о начале заутрени:

- Бог Господь, и явися нам, благословен Грядый во Имя Господне!

Голос священнослужителя, выводящий первые строки шестопсалмия , был настолько силен и низок, что отдавался в голове легким гулом, проникая чуть ли не до костей.

- Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение...

"Силен! Прямо живой генератор инфразвука получается!..".

Ему, впервые попавшему на такое богослужение, все было интересно и в новинку, а вот его средний брат после первых десяти минут гулкого молитвенного "гудения" стал потихоньку поклевывать носом. Разумеется, многоопытный дядюшка такие моменты отслеживал прекрасно (и густой сумрак ему в этом совсем не мешал) тут же взбадривая племяша едва заметным тычком в плечо. Ткнул раз, потом другой... А после третьего другой его племянник не выдержал, и сделал ровно два шага вбок, вставая в аккурат за спиной брата Ивана. Положил ему руки на плечи, чуть-чуть прижал к себе и дружелюбно улыбнулся, когда тот от неожиданности повернул голову. Легонько кивнул на священника, наконец-то добравшегося до отпуста , и тихо-тихо прошептал:

- Немного осталось.

Услышав в ответ такое же тихое:

- Ага.

Сквозь длинные и узкие окна-бойницы под куполами виднелось серое небо, когда утих последний звук заканчивающей службу молитвы. Выдержав приличествующую паузу, шевельнулся государь, вслед за ним свободнее вздохнули его ближники, ну а потом этот почин подхватили и остальные бояре, наполнив воздух шорохом одежд и осторожными шепотками.

- Митя, а ты де был? Я заходил, а тебя все небыло и небыло...

Средний брат так и стоял, даже не пытаясь вывернуться из под рук, даже наоборот, прижался чуть поближе. Дмитрий тихонечко вздохнул, но ответить не успел - к ним подошел Великий государь, царь и великий князь Иван Васильевич всея Руси . Присел на одно колено, слабо улыбнулся, обхватывая и одновременно притягивая к себе сыновей, ласково взъерошил им волосы и ненадолго замер, позволяя себя рассмотреть. Едва заметные морщины на лице, тени под глазами, обострившиеся черты лица - двадцатидевятилетний великий князь выглядел лет на десять старше своего реального возраста. А еще, кроме тщательно скрываемой тоски и застарелой боли, в его глазах можно было увидеть утихшую на время жестокость и отблески будущей большой крови. Ничего не забыл государь, никому не простил: ни сиротства своего, ни того, как они голодали и мерзли в собственном дворце с младшим братом Юрием. Ни бесчинств боярских, ни смертей близких людей, с матери и кормилицы начиная, и любимой супругой заканчивая...

- Ну что, чадушко мое, выздоровел? Ты уж не болей больше у меня, ладно?..

- Хорошо, отец.

Тишина вокруг установилась такая, что хоть ножом режь. Сколько было пересудов про странную немоту первенца и наследника царя, сколько глубоких мыслей и предположений высказано!

- Так ты у меня говоришь!?!.. А ранее что же молчал?

Царевич чуть повозился, высвобождая из родительских объятий руку, потом прикоснулся к собственному горлу:

- Больно. Только с тобой. И братом. Все.

Судя по тому, как жестко изогнулись губы пока еще не Грозного царя, некоему лекарю придется сильно постараться, чтобы сохранить свою никчемную голову на плечах. Быстро перецеловав все свое потомство, в том числе и то, что провело всю службу на чужих руках, напоследок он потрепал старшенького по щеке.

"Да что ж это за напасть такая!!!".

Отойдя от детей, великий князь холодно осмотрел всех присутствующих и направился на выход, более не обращая никакого внимания на множество согнутых в поклоне спин. Следом за ним поспешила полным составом вся его Избранная рада (разве что митрополит Макарий задержался у алтаря), затем пришел черед царевичей и царевны... И только потом, строго по знатности рода, собор стал покидать остальной "простой" боярский и дворянский люд.

"Что ж, ближний круг царя ожидает масса перемен!..".

Глава 4

Глава 4

Добравшись до своих покоев в Чудове монастыре, митрополит Московский и всея Руси Макарий первым делом склонил слух к словам своего комнатного боярина , еще днем отправленного до царевича Димитрия Иоанновича. Потом слегка развел в стороны руки и ненадолго замер, помогая служкам снять с себя подризник и гамматы . Отослав затем их всех прочь мягким движением руки, седовласый старец вздохнул и чуть сгорбился, ощущая на плечах всю тяжесть своих без малого восьми десятков лет. Привычно ныла спина и колени после долгой службы, чуть покалывало в висках... Еще один долгий день, ниспосланный ему Господом, подходил к концу. Омыв прохладной водой лицо и руки, Макарий утерся небольшим рушником с затейливым узором по краям. Чуть задержал его в руках, припоминая того, кто самолично вышил эту красоту - то есть покойную (царствие ей Небесное!..) царицу Анастасию. Затем мысли перескочили на ее детей, перебрали их и окончательно остановились на первенце и наследнике престола московского. Медленно присев на лавку рядом с треугольным столом, в несколько слоев заваленным свитками, митрополит парой небрежных движений расчистил место для собственного локтя, опер на него голову и призадумался. Успехи девятилетнего отрока в учении... Странные успехи, очень странные. Наставники мальчика не устают поражаться его способностям к цифири - а кое-кто из них и вовсе утверждает, что Дмитрий дольше записывает готовый ответ на листе бумаги, чем собственно слагает числа или же умножает их. И ведь неизменно ПРАВИЛЬНЫЕ ответы!.. Читает тоже вне всяческих похвал, не всякий опытный дьяк за ним угонится. Слову Божию учится хорошо, хоть и без особого усердия, зато в храмы ходит с явным удовольствием, несколько даже раз видели, как улыбается. Н-да!.. А вот с изучением языков не все так хорошо, как хотелось бы, потому как царевич изрядный молчун. И боярин Канышев им тоже не вполне доволен, говорит, что тот, пока болел, совсем разучился сабельку в руках держать. Даже Иван, средний брат, с ней лучше управляется, а ведь младше наследника на два года! Ну да то и ладно. Как-никак, будущему государю сабля да языки чужеземные не самое главное. У мудрого в делах правления царя и толмачи сведущие всегда найдутся, и воеводы опытные. А уж желающих да умеющих саблями помахать на Руси завсегда в достатке было - с такими соседями как Литва да Крымское ханство, поневоле и научишься, и захочешь.

- Владыко?..

Еще один комнатный боярин тихонько вошел, подождал, пока его заметят, не дождался и почтительным голосом обозначил свое существование. После властного жеста передал из рук в руки небольшой свиток - послание из Кирилло-Белозерского монастыря, еще раз поклонился и вышел. Пергамент, ненадолго задержавшись в иссохшей от времени и церковных постов руке, выпал и присоединился к другим свиткам на столе. С делами да посланиями он будет разбираться завтра!.. Тем паче, что если бы было что-то срочное, ему бы так и сказали. Тем временем, мысли с наследника повернули на самого государя, Иоанна Васильевича. Давно ли они, вся его Избранная рада, собирались в царских палатах за неспешным разговором да думами, как лучше обустроить Русь?.. А теперь, иные в опале, а иных и вовсе нет. Любимец государя, большой умница окольничий Адашев Алексей, уехал в добровольную ссылку, в Ливонию, третьим воеводой Большого полка. Через полгода переведен в Юрьев. Тут же взят под стражу, а спустя каких-то два месяца тихо умер в темнице, от горячки. Ближник царя, священник Благовещенского собора Сильвестр - сослан навечно в Соловецкую обитель. Князь Курлятьев отправлен воеводой в Смоленск, и поговаривают, что он вот-вот получит полную отставку. Князья Воротынский, Серебряный, Горбатый, Шереметевы... Вроде бы и при дворе, но прежнего доверия, а вместе с ним и влияния на дела государственные более не имеют. Часть доверенных бояр уехала с посольствами: дьяк Иван Висковатов в Литву насчет Ливонских дел; а бояре Вокшерин и Мякинин отбыли сватать дочку у князя-валии Кабарды Темрюка Идаровича. И кто остался при великом князе? Он, митрополит Макарий, да князь Курбский, вот и все.

Служка, двигаясь неслышимой тенью, принес и поставил простой деревянный кубок с горячим медовым сбитнем. А хозяин митрополичьих покоев, даже его не заметив, сокрушенно вздохнул и покачал седой головой: что-то будет дальше? Нрав великого государя переменился, от прежней мягкости, почитай, ничего и не осталось - жестокосерд, скрытен, на ближних своих глядит так, будто в чем подозревает... Охо-хо, что-то дальше будет? Впрочем, как бы ни переменился Иоанн Васильевич, одно у него осталось по-прежнему. Даже более того - как начинает вести речь о детях своих, так явно умиротворяется, а если касается первенца, так и вовсе светлеет ликом. Радует его наследник, радует. Смышленостью своей, даровитостью, разумением, а особенно - тем, как держит себя. Будто и не девять лет ему, а все пятнадцать. Истинная царская кровь!.. Владыко Макарий огладил бороду и внезапно вспомнил то, что видел сам: седьмицы две назад, на утрене в Успенском храме, дядя наследника боярин Никита Романович положил племяннику руку на плечо. Вернее, попытался положить, так как ее тут же резко сбросили - и окольничий Захарьев-Юрьев повторять свое начинание не рискнул. Потому как не в том уже возрасте царевич Дмитрий, чтобы ему прилюдно обиды чинить. Хм, правду, значит, ему поведали - не терпит мальчик чужих прикосновений, только от батюшки, братьев да личной служанки. Нелюдим, на сверстников внимания не обращает. Занятно... Еще людишки поговаривают, что временами у него очень тяжелый взгляд становится - особенно, когда он чем-то раздражен. И веет чем-то таким, нехорошим. Собственно, именно это и послужило одной из причин сегодняшнего приглашения наследника на небольшую беседу. А второй причиной была необходимость совета государю - вчера он, радостный и одновременно слегка озадаченный, поведал Макарию о просьбе своего первенца. Который очень настойчиво пожелал научиться лекарскому делу, видя в наставниках личного царского врачевателя Арнольда Линдзея. Хм, не только личного, но и вообще единственного на данный момент. Потому как врачеватель Ральф Стендиш второй месяц не встает с ложа, и по всему, вряд ли вообще когда-то встанет, медленно угасая от грудного кашля. Тоже врачеватель, самого себя вылечить не в состоянии. Тьфу!.. Кхм, о чем это он? Ах да! Попросил его государь о совете - стоит ли дозволить сыну подобную блажь? И приличествует ли ему, наследнику православного царя, вообще заниматься подобными науками?

- Владыко?

Кивнув комнатному боярину, Макарий почти сразу ласково улыбнулся, приветствуя царевича Дмитрия.

- Проходи, отрок. Садись вот здесь, поближе, дай на тебя посмотреть. Вырос как, окреп! Совсем скоро взрослым станешь...

Мальчик, в ответ на приглашение, со всем вежеством еще раз поклонился, уселся, и принял предложенный ему сбитень. Чуть-чуть отпил, устроил кубок в переплетении кистей, кои опустил на колени, и вопросительно уставился на хозяина. Вопросительно, и ОЧЕНЬ выразительно. Что же, улыбнулся про себя митрополит, слухи определенно не врали.

- Батюшка твой, великий государь Иоанн Васильевич, поведал мне о твоей просьбишке малой. Скажи, отрок, для чего ты хочешь познать лекарское дело?

- Чтобы исцелять болезни.

Перед мысленным взором церковного иерарха промелькнуло видение толп нищих и убогих.

- У кого же?

- Своей семьи.

- И только лишь?

Еще один выразительный кивок, и видение нищих и калек бесследно растворилось. Остался лишь мальчик, мать которого умерла от неизлечимой болезни, и его детское желание защитить братьев и сестру от подобной участи.

- Гм, отрадно. Что ж, благословляю тебя, на сей труд.

Глядя на то, как мальчик опять пригубил подостывший сбитень, митрополит начал склонятся к тому, что врачевательское учение можно и разрешить. С некоторыми ограничениями, конечно - но все же, все же.

- А у меня для тебя и подарок есть. Мне сказали, что ты книги любишь?.. Подай-ка вон тот сверток. А лучше сам его и разверни.

Освобождаясь от плена посконной тряпицы, на свет показалась небольшая, но изрядно толстая книга в невыразительно-коричневой кожаной обложке без каких-либо надписей и украшений. Юные руки аккуратно огладили заметно засаленные уголки переплета, подцепили и перевернули первую страницу...

- Книга глаголемая Вертоград Прохладный, избранная от многих мудрецов о различных врачевских вещах, ко здравию человекам пристоящих.

Отметив на удивление звонкий голос царственного молчуна, Макарий негромко пояснил.

- Книгу сию собственной рукой написал Николай Любчанин, лечец деда твоего, государя Василия Иоанновича, в году семь тысяч сорок втором от сотворения мира. За три года до своей смерти.

- И через год после смерти деда моего.

- Хм?

Разговор определенно начинал приносить удовольствие. Как-то резко вспомнились слова духовника царевича Агапия, про то, что подопечный частенько ставит его в затруднительное положение своими вопросами... Острый ум в столь малом возрасте, это очень хорошо!..

- Все верно. Быть может, ты хочешь спросить меня о чем-то еще?