Равновесие Парето

Старушка чуть повернулась ко мне корпусом, подслеповато щурясь, скрипучим голосом ответила:

— Тебе продуктовый что ли?

— Да.

— Это тебе назад нужно, по Солнечной, до стройки. Перед стройкой налево повернешь, там тропинка будет между кустов. По тропинке пройдешь и выйдешь прямо к продуктовому.

— Спасибо, — я благодарно кивнул, приветливо улыбаясь, развернулся и пошел назад, к стройке.

— Только ты бы лучше к аэропорту пошел, — раздалось вдруг сзади.

— Почему? — оглянулся я.

— Так ведь не найдешь же продуктовый-то, — озабоченно проговорила старушка.

— Найду, — вновь улыбнулся я. — Вы все понятно объяснили. Я как раз в той стороне живу, мимо стройки только что прошел.

— Вот непонятливый, — бабуля с укором посмотрела на меня. — Иди лучше к аэропорту, а то только зря время потеряешь.

Я пожал плечами, мол, мое дело. И продолжил путь.

Странная бабка. По себе что ли мерит? Не найду! Чего тут искать, вон уже и брошенный башенный кран видно. До аэропорта добрых полчаса ходьбы, к чему пилить в такую даль? Сама еле ходит, плутает, небось, в трех соснах из-за обширного склероза…

Не доходя до стройки, я заметил уходящую налево протоптанную дорожку. Она уходила в разлапистую поросль неухоженных кустов акации и где-то там сворачивала за стройку.

Я пошел по тропинке, озабоченный своими мыслями. Как-то незаметно кусты сменились высоченными зарослями крапивы, в глубине которых можно было различить строительный мусор в виде брошенных чанов из-под цемента и расколотых бетонных плит.

«Везде одно и то же, — подумал я. — Где строят, там и бросают».

И вышел к разветвлению тропинок.

— Опа, — я остановился. — А об этом старушка не предупреждала.

Свернул налево, предполагая, что правая тропинка ведет вокруг стройки. Пройдя еще немного, переступив через лежащий поперек дороги старый фонарный столб, я вышел на асфальтированную дорогу. С удивлением понял, что вновь попал на улицу Солнечную.

Усмехнувшись собственному пространственному кретинизму, развернулся и вновь пошел по тропинке. На развилке повернул на право. Миновал покосившийся фрагмент бетонного забора, одиноко торчавший из крапивы, прибавил шагу, увидев просвет.

И еще на подходе узнал улицу Солнечную.

Я растерянно оглянулся. Нет, я не вышел по ту сторону стройки. Я все еще стоял в начале своего пути, будто бы и не ступал на эту идиотскую тропинку!

Что тут не так? А, ну конечно! Местная дурацкая шутка! Закольцевали тропинки, чтобы они незаметно поворачивали назад. А я как мышь в лабиринте, кроме высоких зеленых стен ничего и не вижу, теряя общую перспективу. Ай да умельцы. Весело, наверное.

Я посмотрел в направлении остановки. Старушка все так же сидела на ней, опустив голову в вязаном платке и сложив руки на пакете. И она не давилась от смеха, как я было подумал.

Третья попытка тоже не увенчалась успехом. Пройдя по левой тропинке и так и не почувствовав закругления, я опять вышел на Солнечную.

Однако, ситуация начинала бесить. Хорошо, что хоть за своей озадаченностью я несколько забыл про голод, но сколько ж можно плутать?

В четвертый раз я шел уже со знанием дела, то и дело подпрыгивал, стараясь держать в поле зрения единственный видимый ориентир — стрелу крана. Когда вновь вышел на перепутье, то эта стальная ажурная конструкция оказалась аккурат за моей спиной.

— Не дождетесь, — неизвестно кому буркнул я, поднял воротник пальто, спрятал пальцы в рукава. И пошел, продираясь и защищая лицо, прямо, промеж двух тропинок. Сквозь ломающиеся стебли крапивы, слепо спотыкаясь о торчащие из земли арматуры…

Выйдя на Солнечную, я начал громко материться, что случается со мной нечасто. Вновь бросился по единственной тропинке, будто в бой. И остановился на перепутье — теперь дорожек было три. И я точно знал, я это всем своим существом понимал, что любая из них вновь приведет меня к исходному пункту.

Тогда я сдался.

От магазина возле аэропорта до пересечения проспекта Труда с улицей Солнечной меня подбросил молчаливый шофер на старой громыхающей УАЗе-«буханке». Я несколько раз пытался разговорить его, но тщетно. Я даже рассказал ему о случившемся со мной происшествии с загадочными тропинками, но он лишь ухмыльнулся. Ну, хоть денег за проезд не взял, кивнув на мое «Спасибо».

В маленьком магазинчике, расположенном на первом этаже жилого дома, мне удалось закупиться не совсем тем, что я хотел — пельменей не оказалось. Впрочем, я приобрел килограмм картошки и две банки тушенки, хлеб и коробку индийского чая. Практически без размышлений купил две бутылки коньяка неизвестных мне марок, на пробу. Надо Дениса помянуть. Да и впечатления от моих мытарств как-то притупить.

Еще нервировал высокий, закругленный горизонт. Создавалось впечатление, что сидишь в яме и постоянно натыкаешься взглядом на ее края. Куда бы я не посмотрел, везде поднимались серые с бурыми пятнами стены, на которых местами можно было заметить разводы темно-зеленого. Вспомнились слова Шишова о пропавшей группе туристов. Как они умудрились затеряться, тут все кольцо гор просматривается с крыши любого дома?

Как бы то ни было, необычность Славинска меня утомила. Глупая вышла поездка, скажем прямо. Глупая поездка в грязный, никому не нужный город. Надо пофотографировать что ли. На камеру мобильного. Все равно связи нет, пусть хоть как-то послужит. Вопрос на засыпку — где здесь Интернет-салон? Ответ — уже нигде. Ха-ха.

Я криво ухмыльнулся своему отражению в пыльном стекле кухонного окна и отсалютовал граненой стопкой с коньяком. Стопку я взял из шкафа, нашел среди чайных чашек и тарелок. Мне подумалось, что Денис принес ее откуда-то из другого места и потом попросту поставил на полку для посуды, машинально. Я и сам несколько раз грешил подобным, обнаруживая потом, к примеру, сахарницу в холодильнике. Такое случается, особенно, когда занят своими мыслями. Какими мыслями ты был занят, Денис?

То ли от выпитого, то ли от вынужденного одиночества, но мне стало грустно. Захотелось послушать какую-нибудь грустную музыку.

Я залпом выпил коньяк, с каким-то демонстративным стуком поставил стопку на стол. Чуть помедлив, налил еще.

Эх, Денис, Денис… Наверное, чем-то я заслужил такое к себе отношение с твоей стороны? Будем честными, ты — последний о ком бы я подумал, случись мне составлять завещание. Или даже нет, не так. Я бы очень удивился, если бы вспомнил о тебе, составляя завещание. И не потому, что ты был плохим человеком, нет! Просто, с чего бы вдруг? У меня есть одноклассники, с которыми нас некогда связывало аж десять лет учебы, но потом дорожки разошлись. Есть однокурсники. Есть бывшие товарищи по работе. Бывшие подруги. Бывшие соседи по купе в поезде. Меня прямо таки окружают бывшие, не всех я даже могу вспомнить по именам или по лицам. Кто-то из них оставил более явный след в моей жизни, кто-то промелькнул одним рукопожатием. Но все они — не те, которые будут стоять возле моего смертного одра. Те, кому я завещаю… завещал бы свою квартиру, допустим. Хотя, я бы не взялся утверждать, что все те, кто пришел услышать мои последние слова, это самые лучшие из всех тех, кого я когда либо знал. Ну, вот кто там будет? Дети, внуки, жена? Каждый в душе смирился с моей кончиной и уже с нетерпением ждет вкусного куска пирога из завещания. Дяди-тети, стандартный набор? Этим обычно вообще по барабану, они пришли поесть и рассказать свежие сплетни. Возможно, коллеги, может соседи? Что-то я себе грандиозные похороны навыдумывал. И вообще получается, что я должен буду оставить нажитое за всю жизнь наследство этим пришедшим людям, чьим достоинством в данный момент является то, что они просто пришли?

А вот если бы собрать всех тех, кто когда-либо был со мной добр, сделал мне хорошее дело или оказался в нужное время в нужном месте. Собрать их всех и сказать, тепло от души. Сказать: «Спасибо, без вас мне было бы жить намного тяжелее». И одарить чем-нибудь эдаким. Чтобы они почувствовали благодарность и еще раз поняли, каким я был неплохим человеком…

Стоп, благодетель. Тебя уже не в ту степь понесло. Что там, остался еще коньяк? Опа, пролил немного… Эк я надрался…

Какая-то мысль юркой лентой проплыла в хмельном мозгу и почти уже скрылась, но я ухватил ее за самый хвостик! Ну-ка, ну-ка… Точно! Денис позвал меня не просто так. Денис хотел этим что-то сказать. Денис никогда и ничего не делает просто так, он очень, очень логичный. Логичный и последовательный. Это какая-то шарада. Ребус, величиной с квартиру. Что-то тут есть, что-то… Надо найти!

Дальнейшее я помню плохо. Уронив табурет, я неверной походкой направился в комнату. Что-то искал среди книг. Потом пробовал включить телевизор, не понимая, отчего тот не реагирует. В сгустившихся сумерках безрезультатно щелкал выключателем, пытался найти пробки, чтобы починить свет. Вспомнил, что света нет. Бродил в темноте со спичками. Что-то искал в прихожей. Кто-то стучал в потолок и я решил идти спать…

5

Я скинул с лица колючее покрывало, протер лицо руками, слегка массируя. И только после этого открыл глаза, уставившись в потолок с ниточкой паутинки в углу. В окно струился бледный свет, в окно было видно серое небо.

Похмелья практически не было. Немного болела голова, немного давило на виски. Но, в целом, чувствовал я себя вполне сносно. Либо это был все же хороший коньяк, либо местные туда что-то подмешивают. Скорее всего, второе, что-то меня вчера быстро накрыло. Сколько раз зарекался не покупать спиртное в маленьких провинциальных сельпо. Ничему меня жизнь не учит. Хорошо, что хоть не траванулся.

Я сел, спустив ноги на пол. Вещи на мне изрядно помялись, пояс брюк съехал на сторону. Помню-помню, раздеваться было лень.

Медленно, словно капитан подводной лодки перископом, я обвел взглядом комнату. Все было на своих местах, кроме пары упавших с полки книг. Это я там искал вчера что-то. Ну, хоть ничего не сломал.

Я глубоко вдохнул, с шумом выдохнул. Поморщился, потому что в висках сразу застучало. Определенно нужно попить, во рту словно отряд пионе…

Моя рука наткнулась на что-то холодное и продолговатое, лежащее в складках покрывала. Я с удивлением извлек на свет жестяную коробочку из-под леденцов-монпансье, перетянутую черной резинкой для бигуди. Внутри прогрохотало с металлическим звуком.

Не понимая, чем меня могла вчера заинтересовать эта коробка, я стянул резинку и, поддев ногтем крышку, поднял ее.

Внутри лежали ключи. Много разных ключей, без бирок и подписей. Вот этот, с квадратным ушком, явно от шкафа. Этот длинный от почтового ящика, у меня дома такой же. Эти два, видимо, от квартиры, запасные. О, еще пара ключей, которые раньше поставляли комплектом к мебели — тонкие, блестящие, с одним зубчиком.

Не найдя для себя ничего сколь бы то ни было интересного, я поставил коробку на тумбочку подле кровати. Сейчас, первым дело, нужно попить и привести себя в порядок. Слава богу, что вещи не распаковывал, не будет нудных сборов и попыток вспомнить о забытых мелочах. Сколько времени? О, первый час. Неплохо же храпанул. Черт, а если бы проспал? Вот тупица, мог бы и будильник поставить!

Я прошлепал на кухню, налил воды из графина. Теплая вода неприятно скользнула по небу и провалилась в желудок, но стало лучше. Я зажег конфорку, поставил греться белый эмалированный чайник. Сладкий чай сейчас не помещает.

Убеждаясь в мысли о том, что выпитый накануне коньяк был паленым, я бегло пробежался по квартире. Собрал рассыпанную мелочевку в виде сотового телефона, часов и монет от сдачи в магазине, которые высыпались на ковер из кармана брюк. Наскоро почистил зубы, рассматривая свое опухшее лицо. Да, раньше после попоек я выглядел получше. Старею.

Чай пил пустой, потому как запамятовал купить хотя бы сыру. Чашку мыть не стал, оставив в раковине.

Ровно через час я был готов покинуть свою ночлежку. Я стоял в коридоре с сумкой в руке, бросил последний взгляд на квартиру Дениса Краснова. Внутри что-то неприятно потянуло, такое стыдливое беспокойство. Нужно ведь было могилку посетить. В шкафах фотографии поискать, взять с собой. Тут же есть какие-нибудь ценные для Дениса вещи, чем он дорожил. Ему было бы, наверное, приятно, возьми я их себе на память. А то все же разворуют.

Что-то последнее время слишком много раз мне становится стыдно. А отчего? Я просил эту квартиру? Просил отрывать меня от повседневных забот и дел? Нет. И квартира мне эта не нужна. Только в горячечном бреду можно променять мою трехкомнатную на эту, в богом забытой дыре. Хоть компенсацию получу за все неудобства.

Но самооправдательная злость не помогла, неловкость и стыд не отступили. Тогда я схватил с трюмо маленькую металлическую статуэтку африканской девушки, бросил ее в карман пальто и скорым шагом вышел в подъезд. Захлопнул дверь, гулко защелкнул замок на два оборота. Вдыхая прохладную сырость каменных пролетов, пошагал по ступеням вниз.

Улица встретила меня легким запахом пряностей. Я обвел взглядом двор, внутренне поежившись от окружающего запустенья. Разросшиеся кусты вдоль тротуара тяжелыми ветками топорщатся в разные стороны. Песочница с поломанными деревянными бортиками, ржавая качель, покосившиеся скамейки. Как все же быстро слетает налет ухоженности с забытых вещей. Как же быстро природа ломает созданное человеком. Впрочем, мы нисколько не уступаем ей в скорости.

Шагая по пустынной улице, я невольно озирался по сторонам. Вспомнился виденный по телевизору город Припять, из которого радиация выгнала все живое. А мой крестовый поход в продуктовый? Кому рассказать, так не поверят. Надо же было заблудиться в крапиве. Читал где-то, что в пустыне, при отсутствии ориентиров, всегда ходят по кругу, потому как толчковая нога направление задает. Хотя, расстояния немного не те, да ну и ладно, голову потом ломать буду. Если захочется.

А ведь я таким и запомню Славинск, безлюдным и немного мистическим. Запомню не место, но атмосферу.

Чем ближе я подходил к аэродрому, тем сильнее повышалось настроение. Шаг стал бодрее, я даже улыбнулся одинокому прохожему, попавшемуся навстречу. И все равно, что он даже головы не повернул. Мне уже, по большому счету, было все равно на этих суровых шахтеров вместе с их умирающим городом-недоразумением.

Проспект Труда я пролетел не заметив. Прошагал мимо закрытых магазинов, мимо курящего на ступеньках подъезда старика, мимо покрытой толстым слоем грязи припаркованной «копейки». Бросил взгляд на часы. Пять минут третьего. Целый час до прилета Шишова, ну да не беда. Посижу на скамеечке. Можно, конечно, зайти к Степанову, но отчего-то не хочется. Видимо, я уже всем существом был по ту сторону гор и не хотел лишний раз контактировать с местными. Да и решительно не знаю о чем с ним разговаривать.

Обойдя громоздкое здание администрации, я вышел на финишную прямую. Невольно ускорил шаг, поправляя съезжающую с плеча сумку.

На встречу попалась полная женщина с тележкой, на которой она тащила огромную клетчатую сумку-баул. Еще через несколько метров — коренастый мужчина в натянутой на глаза кепке и с перетянутой бечевой коробкой из-под микроволновки в руках. За ним — еще один, в мятом плаще и в фетровой шляпе, с черным кожаным чемоданчиком. Вид у них был, прямо скажем, подавленный и раздраженный. Женщина держала у лица платок, поверх которого влажно поблескивали покрасневшие глаза, мужики в голос матерились.

Что за еще демонстрация? Трое человек вместе? Это по меркам Славинска, уже толпа. И идут от аэродрома. С вещами.

В душе вдруг проклюнулась неясная тревога. Я оглянулся на прошедших мимо, словно ища ответ. Неужели вертолет не прилетел? Так ведь рано еще. Или прилетел, но уже улетел? С Шишова станется, ему на график наплевать.

Я почти пробежал оставшееся до взлетного поля расстояние и, вытянув шею, устремился дальше. Слава богу, вертолет был на месте. Он застыл зеленой махиной в центре посадочного круга, уныло развесив длинные лопасти. А возле него копошилась толпа народа, словно муравьи возле сахара.

Почуяв неладное, я припустил по покрытому трещинами асфальту, придерживая бьющую по боку сумку. Ботинки гулко стукали каблуками, хлопали по лужам, обдавая грязными каплями брюки. Краем глаза заметил стоявшего возле дверей диспетчерской Карчевского, геолога-рецидивиста. Бородач расслабленно привалился плечом к дверному косяку и, казалось, с нескрываемым интересом наблюдает за происходящем, попыхивая сигаретой.

Я добежал до скопления людей, остановился, чуть не врезавшись в стоявших. Тяжело дыша, попытался разобраться в чем же дело.

Гул голосов неодобрительной нотой висел в воздухе. Здесь было человек двадцать, все с вещами, с баулами, рюкзаками. И все они были недовольны, рассержены, злы. Они качались, силясь рассмотреть кого-то впереди, ругались друг с другом, топали ногами. Спустя секунду я все же различил в этом многоголосье отдельные фразы, услышал знакомый хамовитый голос и все тут же встало на свои места.

— Граждане, вертолет не резиновый! Нечего напирать грудью! — этот гневный крик принадлежал пилоту Шишову, которого я никак не мог разглядеть. По-видимому, он стоял возле пассажирского люка. — Больше, чем есть, все равно не подниму!

И тут же нестройные голоса вторят ему хором:

— У меня муж в больнице, мне нужно…

— Мне обещали, что…

— Сколько можно ждать…

— Прозябайте тут сами…

Я немного отошел в сторону и смог разглядеть макушку пилота, который отчаянно махал руками, отталкивая от себя людей.

— Идите вы в жопу, уважаемые! — рявкнул Шишов. — Я с вами по-хорошему, а вы как…

— Мне нужно на большак…

— Довели страну…

— Да поймите же вы…

— Я горбатился не ради того, что бы…

Пилот грубо вырвал рукав из чьих-то цепких пальцев, застучал ботинками по лесенке, поднимаясь в кабину.

— К вечеру вернусь за второй партией, — бросил летчик через плечо, злобно скалясь.

Как так вышло, что Шишов появился в Славинске раньше срока раньше и все места тут же оказались занятыми? Я бросил взгляд на часы. Да нет, все верно, еще оставалось почти сорок минут до назначенного времени.

С хлопком закрылась дверь кабины пилота. Толпа в общем порыве качнулась было вперед, но тут же, под общий разочарованный выдох, подалась назад, когда Шишов завел турбины. Дрогнули лопасти, стали медленно раскручиваться.

Увлекаемый расходящимся народом, я сделал несколько деревянных шагов прочь от вертолета. И с грустной обреченностью, с обидой обманутого ребенка проводил взглядом улетающую машину. Как же так вышло, что я не оказался на ней?

Шишов сказал, что вернется позже, ближе к вечеру. Что ж, похоже, еще есть шанс покинуть Славинск сегодня. Жаль, конечно, что придется проторчать еще несколько часов, ну да что уж теперь. Сам виноват, мог бы догадаться, что возможен такой ажиотаж с отбывающими. Буду умнее впредь, сделав скидку на местный фактор.

Аборигены расходились, покидая взлетную площадку. Я с презрительным неодобрением посмотрел на удаляющиеся серые фигуры. Как они некрасиво вели себя, словно дикари. Кричали, ругались, толкались. Устроили самый настоящий базар. Шишову можно лишь посочувствовать, возить такую публику занятие крайне неприятное. Ну и что, что не хватило мест, не конец же света? Нужно как-то по-людски, не теряя лицо, достоинство. Я вот, к примеру, расстроен, но не впадаю же в истерику… Наверное, они тут все много пьющие…

— Что, не влезли? — окрикнул меня Карчевский, который все так же подпирал косяк двери диспетчерской.

Я посмотрел на него, на его прищуренные глаза, на криво ухмыляющийся в недрах бороды рот. И решил не затевать перепалки с этим грубым типом, который явно насмехается над моим положением.

— Да, сами видели, — я позволил себе улыбнуться. — Не успел.

— Бывает, — философски протянул геолог и вновь продемонстрировал мне свойство местных быстро переходить на «ты». — Ладно, не стой там. Пошли, чаю попьем.

Он махнул рукой, приглашая идти за собой, и скрылся внутри ветхого здания.

Что мне оставалось делать? Шишов сказал, что прилетит вечером. В свете увиденного мной, покидать вертолетную площадку до его прилета было бы верхом глупости. Что ж, скоротаем время до отлета в обществе мало знакомых людей.

Я еще раз бросил взгляд вслед улетевшему вертолету. Того уже и след простыл, винтокрылая машина скрылась за горной грядой. Ничего, зато вечером я буду в числе первых, это к гадалке не ходи.

Я усмехнулся, отмечая, что настроение немного улучшилось. И пошагал в диспетчерскую уже бодрой походкой уверенного в будущем человека.

Внутри зала регистрации все так же царил мягкий полумрак, который не мог разогнать бледный солнечный свет, льющийся из узких окошек. В глубине играла музыка, что-то классическое.

— Проходите, Игорь, не стойте на пороге, — помахал мне из-за стойки Степанов. — Идите к нам. У нас есть кофе.

Я кивнул, протопал по пыльному полу. Создавалось впечатление, что с момента моего ухода ничего не изменилось. К слову, здесь вообще с каких пор ничего не менялось?