Прогноз прошлого

— Да будет так! — сказали все хором и начали подниматься.

Затем они вытянулись гуськом и зашагали в сторону селения. Владислав пошел следом, он хотел спросить у ближайшего аборигена, кто главный жрец храма пустыни, но тот, опережая вопрос, сам повернулся к нему и сказал:

— Жреца дожидайся в храме, скоро…

Они стали расходиться по домам. Владислав остался один. Он поднялся по главной улице, дошел до храма, вошел внутрь. Здесь было совсем темно, но следом появился служитель и стал раскладывать светящиеся камешки. Владислав знал, что это морские животные: высушенные, они светятся, и довольно долго. Это был основной и единственный способ освещения на планете, огня аборигены не признавали, хотя и пользовались им для обжига керамики и выплавки металлов.

Храм осветился слабым голубоватым светом. Владислав оглядывался, ожидая прихода жреца, но не заметил, откуда тот вошел. В длинной обрядовой накидке, он приблизился к Владиславу и, глядя на него в упор своими круглыми глазами, спросил:

— Что хотел узнать ты, пришелец?

Владислав принялся объяснять, но тут ощутил, что жрец просто читает его мысли. Это было неприятно, как будто ты совсем голый и нечем прикрыться. Как только Владислав подумал об этом, жрец сказал:

— Прости, пришелец, что поступаю так. Я слишком устал, а слова долго передают мысль. Вот что я могу сказать тебе. Я знаю тайну озера, но открывать не стану. Ты можешь не поверить мне. Открой ее сам, это не так сложно, надо просто заглянуть в прошлое. Осмыслить все, что ты здесь видел, и заглянуть в прошлое. Больше я ничего не скажу тебе… — Он оставил Владислава и исчез. Только теперь Владислав вспомнил, что этот же абориген руководил призывом дождя.

Владислав тоже вышел из храма, надо было возвращаться на корабль, но он почувствовал, что снова голоден. Спустился вниз, зашел в ближайший дом и попросил поесть. Хозяин принес плоскую раковину, в которой лежало высушенное мясо моллюска и несколько плодов, спросил:

— Я могу быть рядом или ты предпочитаешь есть в одиночестве?

— Мне все равно…

Владислав принялся за еду, он ел медленно, подолгу жевал кусочки терпкого мяса, откусывал кисловатые плоды. Хозяин сидел неподалеку и смотрел в сторону. Владислав доел почти все, оставив только по маленькому кусочку плода и мяса. Он знал, что, если съест все без остатка, ему принесут еще. Он поблагодарил, сложив по местному обычаю ладони крест-накрест, простился и вышел. Спустился вниз на берег, но, прежде чем покинуть селение, оглянулся на храмы. Каменная громада главного четко вырисовывалась на фоне фиолетового небосклона. Светло-серый, прямолинейный, он как будто стремился ввысь.

Владислав постоял несколько минут, затем повернулся и зашагал по прибрежному песку, немного погодя перешел на бег.

Похрустывал под ногами песок, на берег лениво наползали светящиеся волны, ярко горели звезды. Владислав думал:

«Мы только-только установили, что волевая психическая энергия имеет и физическое выражение. Правда, физический эквивалент ничтожен. Как же аборигены научились столь усиливать ее? А то, что они могут это, несомненно. И тайну озера они знают, хотя никогда не заходят в пустыню более нескольких километров. Кто помог им? Или помогал?»

Утром, после штатного осмотра аппаратуры, дежурные операторы прогуливались по берегу озера.

— Проклятая жара, — сказал старший, снимая шлем и вытирая пот с бритой головы, — скорей бы кончалась смена, на побережье все-таки лучше.

— Конечно, лучше, хотя, признаться, мне уже надоело и побережье, и планета, и эти безносые гуманоиды, из-за которых приходится работать по максимальной программе, — ответил напарник.

Они остановились. Было безветренно, в разогретых потоках воздуха горизонт был зыбок и непостоянен. Зеркальная гладь озера участками покрывалась пленкой соли, которая проступала матовыми пятнами, а затем тонула. Прибрежная полоса сверкала и переливалась режущими глаза бликами.

— А ведь есть в этой безжизненной дикости своя красота, — заметил старший. — Пойдем, однако, в бункер, время не для прогулок.

Они повернули и зашагали обратно. Под ногами хрустела соль, позади оставался легкий шлейф белесой пыли. Вдруг старший остановился:

— По-моему, смерч…

Они стали всматриваться в зыбкий горизонт. Красноватые округлые горы колебались в потоках раскаленного воздуха, разглядеть что-либо в этом мареве было трудно. Но вот обозначились две тонкие ниточки, которые тянулись вверх, через минуту они превратились в жгуты, а затем выросли в вихляющиеся столбы. Их число увеличивалось, они приближались. Зрелище гипнотизировало, люди стояли неподвижно.

Первым очнулся младший:

— Надо поторапливаться, — с тревогой сказал он, — смерч идет на нас.

Они двинулись быстрыми шагами, затем побежали. Когда приблизились к приземистому зданию насосной, налетевший порыв ветра поднял тучи пыли. Сразу потемнело, и в это же время родился звук. Вначале слабый, он нарастал, переходя в рев. Они заскочили внутрь, задраили бронированную дверь и расхохотались, взглянув друг на друга: одинаково белесые лица с запорошенными бровями и ресницами — пыль в считанные секунды облепила их потные физиономии. Смеяться долго не пришлось, соль начала есть глаза и кожу.

Они сменили одежду, вымылись и направились в контрольный комплекс. Здесь, бегло пробежав глазами, показания приборов, старший заметил:

— Возрастает мутность, видимо, придется останавливать насосы… Опять задержка! Почему на этой планете все против нас? А металла извлечено ничтожно мало.

В это время раздался зуммер аварийной связи. Запрашивала группа космохимиков, работавшая в районе озера:

— Шеф не у вас?

— Нет…

— Он не вернулся в бункер до начала урагана… Что делать?

— Ждать, когда кончится ураган… потом по аварийному расписанию общий поиск…

— Это мы знаем…

Связь отключилась. Повисла напряженная тишина, только снаружи доносился гул урагана, приглушенный метровыми стенами.

— Ну вот, дождались, — вздохнул старший, — поиск поиском, но без укрытия в таком аду не уцелеть… Ты его хорошо знаешь? Это тот самый чудак, который подружился с аборигенами и постоянно ходит к ним… Ходит… ходил…

Он слишком увлекся и поздно заметил приближение урагана. Работал в лихорадочном возбуждении, делал замеры, рисовал план, уже в который раз отбивал образцы. Сомнений не оставалось — перед ним был фундамент искусственного сооружения, и сооружения огромного. Его могли построить только странники.

Когда первый порыв ветра поднял пыль, он спохватился. Надо было срочно что-то предпринимать. Одноместный гравиплан, которым он пользовался, уже не поможет, его унесет как песчинку. Оставалось одно — закопаться в грунт и молить судьбу, чтобы столб смерча не задел этого места. Он начал копать углубление под одной из стен, грунт поддавался легко, но на глубине около метра пошел прочный камень, укрытие получалось слишком мелким. Он занервничал, но старался не поддаваться панике, еще несколько минут можно было работать. Ветер усиливался, потемнело от поднятой пыли, уже сдвинулись мелкие камешки и защелкали по комбинезону и маске. Отчаянным усилием он долбил с трудом поддающийся камень. И вдруг грунт просел, образовалась изрядная дыра, внизу была пустота. Он не удивился, только обрадовался. Быстро расширил отверстие и попытался рассмотреть, где дно подземной камеры. Оно было близко. Быстро пролез в дыру и спустился вниз. Следом за ним посыпались песок и камни, ураган набирал силу.

Он присел передохнуть и, оглядевшись, опять испытал радостное изумление. В свете фонаря на противоположной стене тянулись трубы. Он подошел поближе: да, именно трубы, они сильно разрушились, от некоторых остались лишь корочки ржавчины, но это были трубы, без сомнений. Значит, это техническое сооружение, и значит — странники! От возбуждения его стала колотить дрожь, заставил себя успокоиться и продолжил осмотр убежища.

Это была бетонная камера, переход в соседнюю завален, и расширить поиск не удалось, но и того, что он увидел, было достаточно. Кроме труб, он нашел металлический агрегат, тоже сильно разрушенный, но, самое главное, на нем было несколько алюминиевых деталей. Он присел передохнуть и собраться с мыслями.

Итак, в котловине близ озера имеются следы технического сооружения. Возможно, когда-то странники тоже добывали металл, в то время уровень озера был значительно выше. Загадочные странники, высокоразвитая цивилизация, оставившая во Вселенной немало следов, но так и не встретившаяся ни одной экспедиции.

Разумные существа гуманоидного типа оказались не столь уж редки, но все встреченные цивилизации стояли на низком уровне. Одни или поклонялись пришельцам как богам и одновременно попрошайничали, другие, более развитые, пытались заручиться дружбой и использовать в своих междоусобных конфликтах, третьи старались ознакомиться с техническими достижениями небесных гостей, просили помощи в своих исследованиях: тоже попрошайничество, хотя и на более высоком уровне. Главное, взаимополезного обмена не получалось. Он задумался. Попрошайничество малоразвитых цивилизаций не поощрялось, до многих достижений они не доросли не только технически, главное, духовно; но сами мы тоже стремимся найти высокоразвитую цивилизацию. Зачем? Чтобы перенять их знания? Сомнительно: это тоже своего рода попрошайничество. Чтобы найти равного? Или чтобы взглянуть на возможное свое будущее? А может, для того, чтобы почувствовать защищенность: есть другие, старше нас, значит, век нашей цивилизации еще долог? Да, именно защищенность. Вначале был всемогущий бог, но он развенчан, и человечество стало в открытую перед неизвестным. Это трудно, всегда хочется на кого-то опереться, — он усмехнулся. Даже при такой степени могущества, когда подвластны межзвездные перелеты, человечество ищет опору и защиту. Но как бы то ни было, именно следы странников более всего будоражили, взвинчивали интерес поисков и гнали все новые и новые экспедиции. Странники, загадочные странники, исчезнувшие безвестно куда.

С поверхности доносился монотонный гул, ураган бушевал вовсю. Владислав еще раз осмотрел находки, металлические детали были очень плохой сохранности. Решил определить возраст, ввел данные в микрокомпьютер и получил очень большой интервал: от тысячи пятисот до десяти тысяч лет назад. Для более точного определения недоставало данных, но неважно, прежние находки на других планетах укладывались в этот же интервал. Теперь оставалось дождаться конца урагана, доложить о своем открытии и начинать раскопки.

Ждать пришлось долго. Наконец гул начал стихать, барометрическое давление установилось и медленно стало расти. Он понял — ураган прошел. Приблизился к дыре, которую проделал накануне, здесь возвышался конус из щебнистого песка, вершиной упирающийся в потолок. Песок все еще стекал внутрь, то там, то здесь на склоне конуса возникал микрооползень, который скользил вниз, сверху сразу приходила новая порция. Владислав ступил на песчаный холм и потянулся к отверстию, но тут же сполз вниз вместе с песком, а сверху сыпанул целый водопад. Если наверху много песка, выбраться будет нелегко, придется спускать и спускать песок вниз, пока наверху не образуется воронка с устойчивым углом. Он принялся разгребать песок по сторонам. Вначале это было легко, песок послушно растекался под его ногами, затем пришлось работать и руками, потому что конус расширился, и новые порции приходилось сталкивать далеко в сторону. Он работал уже более часа, а поток песка сверху не прекращался. Уже треть камеры была завалена, работать становилось все труднее. Он отгребал песок руками, затем ложился на спину и толкал ногами дальше от дыры, и снова греб руками.

Стало не хватать воздуха, больше половины объема камеры теперь занимал песок, сверху воздух не поступал, наоборот, уходил туда. Аварийный запас кислорода был невелик, он берег его на крайний случай. На время прекратил работу и присел, чтобы обдумать положение:

«Так можно грести бесконечно и просто похоронить себя. Что же делать? Надо попытаться пролезть наружу сквозь песок».

Он дал полный отдых телу, сосредоточился, затем сделал несколько вдохов из аварийного запаса кислорода и полез к дыре. Втиснулся в сыпучую массу и стал пролезать вверх. Было неимоверно тяжело, наверху лежал явно толстый слой песка, но другого уже не оставалось. Открыв полностью аварийный баллон, он продавливал себя сквозь песок. Вот полтуловища прошло сквозь дыру, вот уперся в край коленями, стал приподниматься, уже встал на ноги, но голова так и не вышла наружу. Если он встанет во весь рост и не поднимется над уровнем песка, тогда конец. Подумал об этом, но как-то равнодушно. Стал подниматься, ожидая, что будет. Глаза увидели свет, когда вытянулся на носках. Дальше было проще, вытащил на поверхность руки и буквально выплыл из тягучей массы.

Выбравшись наверх, долго лежал, приходя в себя. Сердце колотилось неимоверно, воздуха не хватало, но дышать приходилось через фильтр, висела плотная пыль, не осевшая после урагана. Каждый вдох давался с трудом, а именно сейчас надо было дышать и дышать, чтобы восстановить затраченную энергию. Запас кислорода давно иссяк, Владислав чуть не терял сознание, сосредоточившись лишь на том, чтобы ровно и глубоко дышать.

Кое-как пришел в себя, дыхание успокоилось, сердце умерило ритм, наконец-то он мог отдохнуть.

Окончательно придя в себя, осмотрелся. Гравиплана, конечно, не было, но он и не рассчитывал найти его, хуже было другое, ураган полностью засыпал фундамент, местность вокруг была ровной с мелкими волнами ветровой ряби. Обернулся назад, то место, откуда он с таким трудом выбрался, представлялось лишь мелкой ямой, которая тоже скоро исчезнет. И тут он вспомнил, что не взял с собой ничего из вещественных доказательств, даже кусочка алюминия. На всякий случай осмотрел карманы и обнаружил, что нет передатчика. Это было серьезно: без транспорта, без связи и без воды в палящей пустыне. Подступил холодок страха, но Владислав быстро взял себя в руки, сутки-двое вполне можно обойтись, открытие стоило вынужденных лишений. Только покидать места нельзя, снова найти его будет очень трудно. Оставалось одно — ждать, покуда его самого не обнаружат. Он накинул на голову капюшон, закрыл лицо фильтром и лег на холодный песок.

Когда рассвело, он понял, что поисковой группе будет нелегко. Видимость оставалась слабой, менее километра, наэлектризованная пыль оседала слишком медленно, и не было ветра, который мог бы отогнать облако. Местами по песку проскакивали голубоватые полоски статических разрядов. Хотелось пить.

Он заставил себя забыть о воде. По окружности прокопал руками канавку и лег в центре круга, чтобы поисковому отряду было легче его обнаружить. Раскинул руки и ноги, максимально убавил сердцебиение и дыхание, оставив в памяти приказ очнуться через сутки.

Когда очнулся, ничего не переменилось, его не нашли, только бесследно исчезла круговая канавка. Видимость была достаточной, значит, его скоро обнаружат. Снова прокопал канавку, работалось тяжело, и все сильнее хотелось пить. Опять лег на песок в центре круга и уснул, теперь до вечера.

Вечером все оставалось по-прежнему, он был один в остывающей после дневного жара пустыне. Песок давно стер канавку, он попытался снова прокопать ее, но это не удалось, сил оставалось слишком мало. Если бы не палящий зной, он мог бы находиться в анабиозе десятки суток, но жара иссушала тело. Почему его не ищут? Или ищут в другом месте. Да скорее всего он слишком отклонился от первоначального маршрута, когда заметил прямоугольники фундамента. Снова занялся канавкой, но теперь не выкапывал ее, а просто обозначал следами. Когда сделал полный круг, увидел, что первые следы почти стерлись, песок как жидкость заполнял углубления.

Он сел и стал думать. Еще ночь он продержится, но день… Расслабился и как бы изнутри осмотрел свое тело: ткани сильно обезвожены, гортань болит от сухости, кожа будто затвердела. На сколько его еще хватит? Ближайшее место, где можно получить помощь, — лаборатория по извлечению металлов, это больше полусотни километров. Сможет ли он их пройти? Придется, другого не оставалось.

Мысленно окинул предстоящий путь — бесконечный песок, который проседает под ногами, идти по нему трудно, но идти надо. Опять мысленно осмотрел свое тело: ноги, теперь нужны будут прежде всего ноги. Переместил возможную влагу к ногам, они окрепли. Потом стал снимать лишнюю одежду, сбросил на песок шлем-маску, ботинки, перчатки, остался в комбинезоне и носках. Затем вытряхнул карманы, оставил только микрокомпьютер. Поднялся, разложил вещи так, чтобы они указывали направление хода, точнее сориентировался по звездам и зашагал.

Первые шаги давались, с трудом, но постепенно организм привык, и он увеличил скорость. Мыслей не было, все силы уходили на движение: правая-левая — выдох, правая-левая — вдох. Он шел, несмотря на крайнюю истощенность, сердце с трудом гнало загустевшую кровь, руки безвольно болтались по сторонам, вся энергия шла к ногам, он шел.

Вслед за оборотом планеты медленно вращались звезды, одни уходили за горизонт, другие появлялись. В бледном их свете маячила человеческая фигура, упорно идущая по песку. Остающиеся под ногами следы быстро затягивались, и за человеком оставался недлинный шлейф точек-ямок. Он шагал.

Это длилось всю ночь, но он не замечал времени, да и сознания не было. Он стал животным, бездумным, но с заданной программой: идти. Изредка тормозная реакция организма бросала в мозг панический сигнал: нет сил, остановись! Он глушил его и шел дальше.

Заметил бункер, немного сменил направление, теперь шел на реальный ориентир. Радости не было, на это не осталось сил. К бункеру подошел как раз, когда над горизонтом показалась оранжевая полоска светила. Остановился перед дверью, попытался взяться за ручку, но руки не повиновались, он заставил их ожить, но сразу ослабли ноги. Потянул дверь на себя, она не поддавалась, с отчаянием напрягся и упал без сознания.

Поиски главного космохимика начались, как только стих ураган. В течение ночи и первого дня ничего обнаружить не удалось, да и поиски велись почти вслепую, над пустыней висела плотная пыльная завеса. Сам Владислав сигналов не подавал, это означало не самое лучшее. На вторые сутки поиск вела уже вся экспедиция, и очень скоро был найден гравиплан. Искореженная машина находилась в трехстах километрах от участка работ космохимиков, там и были сосредоточены дальнейшие поиски. Утешало то, что следов крови в машине не было. Поисковые группы вели планомерное прочесывание пустыни, но безрезультатно. Только к концу третьих суток были обнаружены вещи Владислава и совершенно не там, где прежде искали, а именно недалеко от его рабочего маршрута. Через час около бункера насосной нашли и самого космохимика, он был мертв.

Он почти высох, как мумия: черное лицо, черные руки. Тело немедленно доставили на корабль и поместили в консервационную капсулу. Погибших космонавтов доставляли на Землю, в надежде, что наука когда-нибудь сможет оживить их. Так поступали со всеми, не использовавшими жизненный ресурс.

Этот трагический случай послужил главной причиной того, что работы на планете решено было сворачивать. В целом экспедиция выполнила задачу: изучены лито- и биосфера, местная цивилизация тоже была достаточно ясна, оставалось завершить строительство маяка и аварийного ангара, на что и были нацелены все силы экспедиции. Загадка внутриконтинентального озера хотя и оставалась нерешенной, но тратить на нее ресурсы и время, тем более в столь опасном районе, посчитали нецелесообразным. Скоро работы по строительству были закончены, космонавты готовились к возвращению, опробовались системы корабля, завершались последние дела.

Накануне дня отлета к кораблю пришли пятеро аборигенов. Это был первый случай, когда они пришли сами. Весть об этом сразу облетела корабль и вызвала почти сенсацию. Но согласно немедленно последовавшему распоряжению навстречу к ним вышли только представители группы контакта. Одновременно была включена система многоканальной записи.

Когда представители вышли навстречу гостям, один из аборигенов без обычных приветствий сразу спросил:

— Мы давно не видели нашего друга и перестали чувствовать его. Он не выходит из корабля или с ним случилась беда?

— Он умер…

— Как?

— Умер в пустыне, от жажды…

— Можно нам увидеть его?

Представители растерялись, но руководство, следившее за встречей, разрешило посещение.

Аборигенов проводили на корабль. Во время переходов и в лифте они ни о чем не спрашивали и не оглядывались по сторонам. Перед телом космохимика, помещенным в прозрачную капсулу, аборигены стояли очень долго. Их тактично не тревожили. Наконец один из аборигенов, ни к кому не обращаясь, сказал:

— Очень слабый свет, но я вижу его…

Ему не ответили, но остальные аборигены подошли ближе и, став полукругом, склонились над капсулой.

А затем что-то произошло, был момент, который ощутили и запомнили все, но как ощутили, каким чувством, что это было, объяснить никто не мог. Более того, на всех записывающих кассетах был отмечен импульс длиною в миллионные доли секунды, который так и не смогли расшифровать.

Аборигены выпрямились и отошли от капсулы, их лица были измождены. Медленно, гуськом, не обращая ни на кого внимания, они направились к выходу. Их не задерживали и не сопровождали, все присутствовавшие находились в каком-то оцепенении. Затем обратили внимание на капсулу, кожа Владислава посветлела, а датчики среды показали изменение температуры и газового состава. Владислав дышал.

Последовало всеобщее замешательство, затем кто-то попытался догнать аборигенов, но они пропали, никто из членов экипажа не мог сказать, когда они покинули корабль и куда ушли.

Вначале был сон. Он видел и обнимал целую планету. Жизнь неистово кипела на ней. Жизнь была многолика и разноцветна. Она разделялась на бесконечное число маленьких жизней, но была едина. Все: звери и птицы, цветы и рыбы, пленки лишайников и плесень бактерий жили одним разумом, сообща. Жизнь была счастьем, никто не искал его, просто жил и, чувствуя себя клеточкой великой общей жизни, радовался этому. Счастье было во всем: в лучах светила и темноте ночи, в порыве ветра и утренней росе, в запахе трав и рокоте волн. И смерть не была горем, ибо давала жизнь другим. Так было и так должно было быть.

Но вот появился двуногий. Вначале он был как все, и общего счастья вдосталь хватало и ему. Но он решил, что имеет право на большее, и стал отнимать у других.

— Что ты делаешь, зачем тебе так много? — спросили у него.

Он не ответил, он просто не слышал, потому что утратил связь с великим единством жизни, а вместе с этим и счастье, которым обладал. Потом двуногий создал свой разум, это был очень маленький разум по сравнению с великим разумом единой жизни, но он очень гордился этим, ибо считал себя единственным обладателем разума. Но маленький разум не мог дать счастья, одиночество тяготило его, и тогда он задал вопрос: «Зачем?»

Потом сон отступил, и Владислав стал чувствовать чужие мысли. Это были воспоминания о доме и желание скорее вернуться туда, повседневные заботы по уходу и обслуживанию корабля, споры о результатах экспедиции. Он понял, что корабль в полете.

Затем пошли воспоминания. Вначале всплыло самое последнее: закрытые двери бункера, свое бессилие и страшная досада, что не может добраться до желанной воды. Поочередно стали вспоминаться более давние события: непонятное озеро, последняя вылазка к аборигенам, твердые семена, которые швыряют в песок, храм, строящийся в совершенно незаселенном месте. Вспомнил слова жреца: осмыслить все, что есть, и оглянуться назад. Он стал осмысливать, перебирать в памяти дни пребывания на планете, факты, открытия, обычаи аборигенов.

Стали намечаться связи между совершенно казавшимися несвязанными вещами: внешнее равенство и бич надсмотрщика, недоброжелательность аборигенов к пришельцам и его пешие прогулки в поселение, храм пустыни и промышленные постройки в центре континента. Он мыслил, хотя абсолютно ничего не ощущал: ни света, ни звука, ни собственного тела, но неопределенность тревожила мало, он верил, что чувства вернутся к нему.

Он работал как машина, собирал данные, намечал связи, оценивал результат. Если результат не удовлетворял некоторым фактам, даже самому незначительному, отметал несовершенное решение и начинал снова. И наконец он нашел, это было единственно верное решение, оно вбирало в себя все и всему соответствовало. Он ощутил огромную радость, а затем забылся.

Когда очнулся, увидел свет, просто белое пятно. Оно стало разделяться на цвета и полутени, постепенно он понял, что находится в камере реанимации. Повернул голову, рядом никого не было, но приборы отметили его движение, и через минуту в камеру вошла врач. Он видел ее улыбку, но одновременно чувствовал ее необыкновенное возбуждение, смешанное со страхом. Люди прибывали, никто не заговаривал с ним, только смотрели, и он снова ощущал их изумление.

— Что вы на меня так смотрите? — хотел спросить он, но не смог.

Врач как будто поняла его и, положив ладонь на лоб, сказала:

— Не надо, пока не надо… потом.

Заговорить он смог только на третий день:

— Я нашел, — сказал он, — я докажу, это удивительно.

На десятый день он смог подняться и немедленно направился в ВЦ.

— Идите со мной, я докажу, — говорил он всем встречным.

Его поддерживали, поддакивали, помогали идти, но он чувствовал — не верят, для них он был просто диковинный больной.

На ВЦ попросил ввести в память машины все собранные данные и поставить задачу на интерполяцию в прошлое с выдачей результатов в зрительных образах. Районом интерполяции поставил озеро.