Помоги проекту - поделись книгой:
29 ноября (12 декабря) 1916 г., выступая в германском рейхстаге, канцлер Т. Бетман-Гольвег открыто заявил о готовности Германии заключить перемирие со своими врагами и начать переговоры о всеобщем мире. Однако это заявление не заключало в себе никаких конкретных предложений. В обстановке, когда германская армия находилась на земле своих противников, именно она могла бы диктовать условия мира. Неудивительно поэтому, что западные союзники России отказались обсуждать предложение германского канцлера. К ним присоединился и Николай II.
В своем приказе по армии и флоту от 12 (25) декабря 1916 г. Николай II, среди прочего, говорил: «Враг еще не изгнан из захваченных им областей. Достижение Россией созданных войной задач, обладание Царьградом и проливами, равно как создание свободной Польши из всех ее ныне разрозненных областей — еще не обеспечено. Заключить ныне мир — значило бы не использовать плодов несказанных трудов ваших, геройские войска русские и флот. Труды эти, а тем более, священная память погибших на нолях сражений доблестных сынов России, не допускают и мысли о мире до окончательной победы над врагом, дерзнувшим мыслить, что если от него зависело начать войну, то от него же зависит в любое время ее окончить».
25 декабря 1916 (7 января 1917) г. Николай II официально отказался выдвинуть российские условия мирного соглашения в ответ на предложение о посредничестве президента США В. Вильсона. Ранее аналогичный отказ заявили правительства Англии и Франции.
В царском приказе и ответе на мирные предложения представлен твердый и ясный взгляд на идущую войну именно как на войну Отечественную. Всякое замирение невозможно, пока вторгнувшийся враг стоит на Русской земле — этот принцип прост и понятен каждому. Однако произошедшие вскоре события, возможность которых давно предвидел государь, не позволяют ограничиться этим объяснением. Необходимо более подробно ответить на вопрос: действительно ли Николай II не использовал представившийся ему шанс закончить войну почетным миром и сохранить свою власть?
Еще летом 1916 г. русская парламентская делегация посетила с дружественным визитом союзные страны — Италию, Францию, Англию. Ее глава — товарищ (заместитель) председателя Государственной Думы октябрист А.Д. Протопопов — на обратном пути заехал в Стокгольм, где в частном порядке встретился с советником германского посольства банкиром Вартбургом. Через некоторое время по возвращении, в октябре 1916 г., Протопопов был назначен исполняющим обязанности министра внутренних дел. Оппозиция устроила бурную обструкцию Протопопову, припомнив ему, среди прочего, и ту встречу в Стокгольме. Действительно ли Протопопов привез оттуда Николаю II мирные предложения германского кайзера?
Новейшие исследования показали, что косвенные каналы связи между русским и германским императорами все же существовали{80}. А какой же разумный политик не будет держать для себя подстраховочного варианта?! Наличие таких каналов и таких контактов лишний раз доказывает политическую деловитость Николая II. Но те же исследования наглядно выявили отсутствие каких бы то ни было встречных движений к заключению мира со стороны государя. Инициативу же в этом деле всякий раз проявлял Вильгельм II.
Вот какими на самом деле были (и не могли быть иными) мотивы государя в этих обстоятельствах. Нет сомнения, что позиции России в конце 1916 — начале 1917 гг. были достаточно сильными, чтобы добиться не просто сносных, но и выгодных мирных условий. Политический аналитик Владимир Ульянов, писавший под псевдонимом Николай Ленин, в это время даже рассматривал теоретически возможные внешнеполитические расклады такого мира: приобретение Россией Галиции, части Румынии, турецкой Армении за счет отказа от Польши и от притязаний на Проливы… Однако тут же признавал невозможность этого по причинам внутренней политики{81}.
Царь знал, что во всей огромной России только кучка оппозиционных политиков да послы союзных стран были бы недовольны заключением мира. Страна бы лишь вздохнула свободно и благословила бы царя. Это, действительно, могло на время отодвинуть опасность, нависшую над престолом.
Но надолго ли? Когда с неизбежностью прошел бы этот краткий миг облегчения, страна начала бы подсчитывать потери. Ради чего погибли два миллиона русских людей? Демобилизуемая армия после проигранной войны уже показала в 1905 г., на что она способна. Тогда во многих городах Сибири возникли «республики», управляемые рабоче-солдатскими Советами. Да и но возвращении домой эти солдаты стали бы весьма беспокойным элементом, начали бы требовать земли, свободы… Великая война взбудоражила, подняла вверх пласты народной энергии. Требовалась немалая сила, чтобы привести их в равновесие. Без ясной, окончательной победы над врагом на это нельзя было рассчитывать. Если в 1914 г. самодержавие с легкостью приняло военный вызов, чтобы избежать близкой революции, то теперь, в случае сепаратного мира без победителей и побежденных, оно возвращалось бы даже не к исходной точке, а в еще худшую, чем до войны, позицию, с точки зрения внутренней политики.
Неблагоприятными были бы и внешнеполитические последствия. России пришлось бы выдержать конфронтацию с бывшими союзниками. Ценой за нее стало бы сближение с Германией. Но кредит международного доверия России, преступившей прежние обязательства, уже не мог стоять высоко. А большая часть золотого запаса России, отправленная в Англию и США как залог за поставки оружия, была бы конфискована этими странами.
Самый главный вопрос здесь был чисто технический. Каким образом в тот момент — начало 1917 г. — Российская империя могла вступить в переговоры о мире, не порывая сразу открыто с союзниками? И смогла бы она потом продолжать войну, если бы эти переговоры пришлось прервать из-за непомерных требований Германии, что было весьма вероятно? Можно ли было заставить русских солдат воевать, заронив в них поначалу надежду на мир? События после Февраля 1917 г. наглядно показали — нельзя. Николаю II это было заранее ясно и без практических экспериментов такого рода.
В общем, никакой реальной возможности у Николая II закончить войну компромиссным миром без ущерба для собственной власти в конце 1916 — начале 1917 гг. не было. Такая альтернатива просто не учитывает всей сложности создавшейся ситуации.
Что же касается Протопопова, то он зондировал почву для мира с Германией по заданию оппозиции, к которой тогда еще всецело принадлежал. Это доказывается тем фактом, что оппозиция не вспоминала публично про эту встречу несколько месяцев — до того момента, когда Протопопов принял предложение царя возглавить МВД. Конечно, оппозиция, на случай прихода к власти, готовила для себя запасной вариант в виде сепаратного мира (которым потом не воспользовалась также, как и царь, и, очевидно, по сходным причинам). Нет сомнения, что Протопопов полностью посвятил царя в курс дела, возвратившись в Россию. Едва ли мы ошибемся, предположив, что такое доверие к царю одного из признанных вождей оппозиции стало решающим мотивом его назначения в правительство.
Накануне крушения
В последние месяцы существования русской монархии можно выделить некоторые ключевые моменты, всякий раз заметно приближавшие ее к краю гибели.
Первый — выступление лидера партии кадетов П.Н. Милюкова в Государственной Думе 1 ноября 1916 г. Либералы позже назвали эту речь своего вождя «штурмовым сигналом революции». Это было явным преувеличением. Но значительную роль в дискредитации монархии она сыграла. Милюков умело (уж что-то, а в технологиях черного пиара, как мы бы сказали сейчас, российская буржуазия поднаторела!) инспирировал версию о том, будто сама царская чета готовит сепаратный мир с Германией. Фраза Милюкова, которой он неоднократно перемежал чтение цитат из статей иностранных газет о русской политике — «Что это: глупость или измена?» — стала в те дни крылатой. На этот вопрос со всех концов думского зала, а потом и со всех концов страны несся один убежденный ответ: «Измена!»
Задним числом многие монархисты упрекали Николая II в том, что он не арестовал Милюкова сразу после этой речи, не распустил Думу. Но ведь таким шагом государь скорее заставил бы поверить страну, уже изрядно сдвинутую с катушек, в правдивость обвинений, выдвинутых Милюковым! А разве роспуск Думы помог бы избежать революции? Ведь не Дума же ее совершила! Да, она использовала обстановку восстания для создания органа власти — Временного правительства. Но не будь Думы в февральские дни 1917 г. в Петрограде, ее вполне могли бы заменить Земгор или любой другой из многочисленных органов буржуазии, задолго до Февральского переворота создавшей готовую альтернативную конструкцию власти.
Проницательный политолог В.И. Ульянов (Ленин) совершенно верно указывал, что к началу 1917 года «этот новый класс “почти совсем” был уже у власти», предварительно захватив «в свои руки и местное самоуправление, и народное образование, и съезды разных видов, и Думу, и военно-промышленные комитеты и т.д.».{82}. Под «т.д.» следует в первую очередь разуметь периодическую печать — единственный вид СМИ того времени. Итак, рассматривая возможную реакцию режима на подстрекательское выступление Милюкова, мы видим уже знакомую картину: как ни поступи, лучше не будет.
Эта безысходность еще отчетливее проступает после убийства Распутина 16 декабря 1916 г. Николай II воздержался от строгих наказаний убийцам, фактически не преследовал их, тем более что среди убийц были члены императорской фамилии. Это возымело только такой эффект: «Ага! Самодержавие спасовало! Царь боится! Убили Распутина безнаказанно — можно добраться и до царя!». Но наказать убийц как следовало по закону — не стало бы это признанием правоты всех домыслов о влиянии «клики Распутина» на политику власти?
Обстановка, в которой оказалось самодержавие к началу 1917 г., напоминала шахматный цугцванг, когда любой ход приводит лишь к ухудшению позиции. В этих условиях единственно возможной стратегией для Николая II оставалось продолжение войны любой ценой для достижения победы. Только военная победа давала шанс переломить ситуацию и нанести удар по оппозиции и по революции. Никакие внутренние реформы, никакие внешнеполитические комбинации не устраняли опасности для династии. Стихийно сложившиеся обстоятельства непреодолимой силы фатально сужали пространство для политического маневра самодержавия. Выход мог быть только один. И все действия царя в начале 1917 г. были подчинены этой цели — добиться военной победы, а до этого момента — никаких перемен ни во внутреннем, ни во внешнем курсе.
Оставляем за пределами книги подробный разбор того, был ли расчет на это реален. Состояние материального снабжения русской армии в 1917 г. позволяло надеяться на крупный военный успех весной — летом этого года. Но мы не можем утверждать, что, продержись самодержавие еще несколько месяцев, победа России была бы обеспечена. Ведь германская армия в 1918 г. потерпела решающее поражение все-таки не от врагов на поле боя, а от революции в своем родном фатерлянде. И есть все основания считать, что революция в Германии не могла состояться без победы революции в России или состоялась бы позже, чем в действительности. Следовательно, России пришлось бы воевать и в 1918-м, и, возможно, также и в 1919 г. Был ли у самодержавия хоть маленький шанс дожить до этого срока?.. Разбор альтернатив такого рода увел бы нас слишком далеко.
Наверное, со стороны Николая II могла иметь место некоторая недооценка каких-то конкретных угроз. Успешная (до поры до времени) борьба с революцией и оппозицией была способна притупить бдительность. Политический кризис, симптомы которого грозно обозначились в ноябре 1916 — январе 1917 гг., был для самодержавия всего лишь очередным кризисом. Он, по всей видимости, ничем существенно не отличался от кризисов января 1905, октября — декабря 1905, июля 1914, августа 1915 гг. А ведь все они были самодержавием успешно преодолены. Почему надо было как-то особенно опасаться нового надвигающегося кризиса?
Между тем даже одно перечисление критических моментов, пережитых самодержавием в начале XX века, снимает вопрос о том, почему 1917 год стал последним годом русской монархии. Удивляться следует, пожалуй, другому: как этот строй, несмотря на широко разлитую враждебность к нему в самых разных слоях населения России, сумел продержаться до этого времени?..
Два десятилетия российский трон колебался на лезвии бритвы. Удивительно не то, что он рухнул, а то, что он удерживался столь долго в состоянии весьма зыбкого равновесия. В этом велика заслуга последнего императора. Он, как мы видели, был способным государем, талантливым стратегом, твердым в своих решениях руководителем. В лице Николая II русская монархия достойно увенчала свою многовековую историю. Но даже такой человек был не в силах побороть объективные процессы, ведшие старый строй к гибели.
Февральско-мартовский переворот
В событиях восьми бурных дней (23 февраля — 2 марта) 1917 г., завершившихся крушением многовековой российской монархии, до сих пор много неясного. Настолько неясного, что историки обоснованно сомневаются в том, был ли манифест Николая II об отречении от престола собственноручно им подписан{83}. Впрочем, такое обстоятельство, интересное для любителей исторических детективов, ничего не меняет в факте революционной смены власти. Ведь и большевики, как свидетельствует приведенное ранее высказывание Троцкого, никогда не сомневались в том, что последнюю точку в свержении царя поставила угроза физической расправы над ним со стороны его ближайшего окружения.
Выше мы писали, что главная вина за то, что война не была доведена до решительной победы России, падает не на полководцев, а на политиков. Однако это нельзя понимать в том смысле, что военная элита России не разделяет эту вину. Совсем напротив. Она виновна постольку, поскольку смыкалась с элитой политической, входила в нее. Многие полководцы Русской армии в годы Второй Отечественной войны охотнее занимались не прямым своим делом — защитой Родины от супостата, а закулисными политическими интригами. Согласно планам буржуазной оппозиции, смена власти должна была совершиться без большого шума, путем дворцового переворота (российская традиция на протяжении долгого времени, но к началу XX века изрядно подзабытая). Решающая роль в этом перевороте отводилась военным приближенным царя.
Вряд ли можно будет когда-нибудь точно доказать, что перебои с подвозом хлеба в Петроград, спровоцировавшие массовые беспорядки, были созданы искусственно. Но, учитывая общее политическое настроение тех, от кого этот подвоз зависел, это всегда будет выглядеть весьма и весьма правдоподобным.
Уезжая в очередной раз из столицы в Ставку вечером 22 февраля, Николай II мог волноваться не больше обычного. «Затишье перед бурей» длилось уже не один месяц. Начавшиеся на следующий день после его отъезда демонстрации с требованиями «Хлеба!» тоже не выглядели поначалу грозным симптомом. Петроград уже не раз бурлил с начала войны, последний раз — 14 февраля 1917 г. Поэтому, отправляя 25 февраля командующему Петроградским военным округом генерал-лейтенанту С.С. Хабалову повеление «завтра же прекратить беспорядки», царь, руководствуясь имеющейся у него информацией, мог обоснованно надеяться, что оно будет выполнено.
До 27 февраля было неясно, кто возьмет верх в уличных столкновениях в столице, и многим революционерам казалось, что восстание потерпело крах и правительство победило{84}. Положение стало меняться с началом массового неповиновения воинских частей приказам командования округом. Этот процесс часто неправильно называют «переходом солдат на сторону революции». На самом деле, большинство воинских частей оставались нейтральными по почину своих непосредственных командиров, просто отказавшихся выполнять приказы Хабалова выводить своих подчиненных на улицы для противодействия демонстрантам. В этом можно увидеть если не следствие разветвленного армейского заговора, то по крайней мере проявление офицерской оппозиции режиму. Воинских частей, напрямую присоединявшихся к манифестантам, было меньшинство.
Расчет Николая II в этой давно предвиденной ситуации делался на вызов верных войск с фронта. Этот план начал осуществляться с 27 февраля. Но на его пути встал… начальник царского штаба генерал от инфантерии М.В. Алексеев. Давно показана его роковая роль в дезинформации командующих фронтами относительно происходящих событий и в фактическом саботаже царского распоряжения{85}, даже если он был не инициатором, а лишь исполнителем (как иногда уверяют) чьих-то советов но распространению неточных сведений и замалчиванию царских приказов.
Поезд, на котором Николай II кружным путем (чтобы не задерживать движение эшелонов с фронта, как позже выяснилось — несуществующих) направлялся из Могилева в Царское Село, чтобы возглавить прибывающие войска, 28 февраля в Малой Вишере был остановлен. Царю сообщили, что в Тосно дорога перекрыта некими «революционными войсками». Известие оказалось совершенно ложным, и нет сомнения, что оно было искусственно инспирировано. Государь отправился в Псков к командующему Северным фронтом генералу от инфантерии Н.В. Рузскому по его приглашению, чтобы сделать Псков штабом по подавлению мятежа. Это приглашение оказалось западней.
Между тем вожди Февраля в своих мемуарах не могли скрыть своего страха в те дни перед вступлением с часу на час в столицу верных государю войск с фронта{86}. Когда опасность миновала и царь был надежно изолирован в штабе у Рузского, туда для принятия «безоговорочной капитуляции» выехал главный вдохновитель антидинастических заговоров Л.И. Гучков. Для вящей убедительности, вождь оппозиции взял с собой В.В. Шульгина, известного своими монархическими взглядами. Лично честный, но недалекий Шульгин был уверен, что порядок в России может быть спасен только немедленным отречением царя. Теперь ему предстояло убедить в этом Николая II. Одному Гучкову царь не поверил бы ни за что.
Парализовав любые политические действия царя, сознательно его дезинформируя, военная хунта во главе со штатским Гучковым вынудила у Николая II согласие на отречение. Таким образом, заговор политиканствующих генералов стал одним из важнейших звеньев в механизме устранения монархии.
«Кругом измена, трусость и обман», — написал государь в своем дневнике 2 марта 1917 г., и эти полные горечи и скрытого драматизма слова давно стали хрестоматийными. В роковые дни Февраля по существу вся российская элита изменила своему вождю, стремясь к власти (как Гучков) или уверовав (как Шульгин и, возможно, Алексеев) в то, что без царя они лучше справятся с управлением Россией. «Сдав» государя, они надеялись, что смогут избежать развития революции (многие и в эмиграции продолжали уверять, что не смогли этого лишь потому, что не избавились от царя раньше!). Ошибочность этого расчета была ясна здравомыслящим людям (как П.Н. Дурново) задолго до его практического испытания. Неадекватность российской элиты задачам России и интересам народа вряд ли способствовала благоразумию ее политических поступков.
То, что Россия восприняла Февральский переворот без сопротивления, позволяет представить, как развивались бы события, если бы в те дни царю все-таки удалось подавить восстание в Петрограде и обезглавить оппозицию. Корни оппозиции в виде разветвленных организаций Земгора, Военно-промышленного комитета и т.д. остались бы нетронутыми. Точно таким же «выстрелом вхолостую» оказался бы и роспуск Государственной Думы до новых выборов, предстоявших осенью 1917 г., возможность чего рассматривалась царем в начале 1917 г. Бурное одобрение Февральскому перевороту на местах показывает, что все общественные организации находились под полным контролем буржуазной оппозиции. Царь не мог руководить армией без генералитета — на смену Алексееву, Рузскому и иже с ними пришли бы другие, настроенные не более лояльно к царю, чем они. При первой благоприятной возможности они бы повторили попытку отстранить царя от власти. Более того, условия для такой попытки были бы созданы самой оппозицией, обладавшей реальными рычагами влияния на экономическую и социальную ситуацию. Монархия продлила бы свое существование еще на несколько месяцев, но ее крушение, при отсутствии у нее опоры в элите, было неизбежным.
Завершая рассказ о Николае II, необходимо поставить точку в давнем споре. Кем же был последний русский царь? Роковым для России правителем, своей неумной и неумелой политикой подтолкнувшим страну к краю пропасти? Или одним из тех немногих людей, кто был в состоянии повести Россию к прекрасному будущему, но натолкнулся на непонимание и противодействие слишком многих? Николай II ли не отвечал передовым запросам общества? Или, напротив, он оказался слишком хорошим правителем для этого упадочного общества?
Для того, кто считает русскую революцию XX века закономерным результатом объективных процессов, такой дилеммы существовать не может. Эти вопросы о положительной или отрицательной роли Николая II оказываются начисто лишенными содержания и смысла. Было бы нелепо искать в мотивах действий последнего императора реализацию классовых интересов русских рабочих и крестьян! Между тем историческая практика показала — будущее именно за этими классами. Следовательно, Николай II боролся не просто против тех или иных политических врагов — он боролся против объективного хода исторического развития. Но он боролся не как частное лицо, а как государственный вождь элитных классов. Поэтому только с позиции интересов этих классов имеет смысл оценивать политику Николая II в категориях «хорошо» или «плохо».
Проведенный нами анализ, как считаем, убедительно показывает, что политическая линия Николая II, невзирая на отдельные частные ошибки, отвечала интересам российской элиты настолько, насколько это вообще было в тот момент достижимо на практике. Не царь был плох для элиты, а элита была плоха для России. Но элитные круги, конечно, не могли признать свою ненужность, историческую исчерпанность для страны. Поэтому они неминуемо должны были прийти к мнению, что в этом их положении «лишних людей» виноват… сам институт самодержавия! Отчасти они были правы. Ведь именно и только самодержавие два столетия перед тем создавало, пестовало и насаждало эту европеизированную элиту. Она и приложила все свои старания для его ликвидации, не желая замечать, что тем самым уничтожает свой единственный питавший ее исток. Так свинья, наевшись желудей, подрывает корни дуба…
Глава третья.
КРАХ ЛИБЕРАЛЬНОГО ЭКСПЕРИМЕНТА
Главный парадокс Февраля
Если бы военные действия происходили всегда между противниками, различающимися только по своей численности, по количеству и качеству вооружения, по выучке бойцов и командиров, по опытности полководцев, их ход и результат представлял бы собой лишь механическую равнодействующую этих сил, поддающихся количественному подсчету. Однако, как учил Наполеон Бонапарт, в войне значение морального фактора втрое выше материального. Самое главное, что этот моральный фактор уже не может быть измерен в абсолютных величинах.
Политика находится с моральным состоянием нации в самой тесной взаимосвязи. В новейшее время армии перестали быть теми профессиональными корпорациями, какими они были еще в эпоху наполеоновских войн. Армии тотальных войн XX века стали по сути вооруженными нациями. Политика превратилась в важнейший фактор морального состояния собственной армии и в средство психологической войны с врагом.
Казалось бы, в Отечественной войне все должно быть ясно. Враг, вторгнувшийся на нашу территорию, должен быть разгромлен и выброшен с нес. Осознание этой цели войны красной нитью проходит в умонастроениях и действиях всей русской нации как в 1812-м, так и в 1941—1945 гг.
С этих позиций характер войны, начавшейся в 1914 г., как войны Отечественной, может вызвать (и вызывает у некоторых) глубокое сомнение. В 1917 г. в России развернулось мощное политическое движение, требовавшее любой ценою покончить с войной. Причем разворачивалось оно главным образом именно в среде рядовых солдат и матросов. Стремление к миру во что бы то ни стало явилось политическим мейнстримом 1917 г. в России. Оно формировало настроения десятков миллионов русских людей, подвигало их на активные политические действия, среди которых важное место занимали насильственные (чтобы добиться внешнего мира, приходилось воевать внутри страны!).
Как объяснить главный парадокс Февральской революции 1917 г.? Народное недовольство старой монархией было во многом возбуждено слухами о том, будто она готовит сепаратный мир с немцами. Однако уже в дни восстания в Петрограде кое-где начинают мелькать лозунги «Долой войну!» И хотя после свержения самодержавия официальным лозунгом власти становится «Война до победного конца!», в народе, а особенно в армии, все шире распространяется и в конце концов делается непреодолимым стремление положить конец войне. И уже неважно, что станет с Россией потом…
Что это? Свидетельство, как считали буржуазные патриоты, темноты и полуживотного эгоизма народных масс, не отдававших себе отчета в национальном характере войны, вообще не поднимавшихся до осознания национальных задач? Или же подтверждение тезиса Ленина и большевиков о прозрении народа, понявшего наконец «империалистический», «захватнический» характер данной войны? Как видится это сейчас, ни то и ни другое.
Чтобы лучше понять ту чисто внешнюю метаморфозу, которая произошла с русским народом всего за несколько месяцев 1917 г., давайте попробуем ее представить на более близкой к нам по времени аналогии. Предположим, что в критический период Великой Отечественной войны, в 1941—1942 гг., в результате верхушечного переворота был бы свергнут Сталин.
В данном случае неважно, кто именно составил бы заговор. Допустим, что военная верхушка РККА во главе с Тухачевским сумела пережить 1937—1938 гг. Усыпила ли она бдительность Сталина своей мнимой лояльностью или как-то иначе — для результата нашего моделирования несущественно.
Нетрудно представить себе дальнейшее. Людям, свергнувшим вождя, надо как-то оправдать происшедший переворот и легитимировать свою власть. Как? Самое логичное средство — полностью дискредитировать предшествовавший режим. Сталин и его подручные обвиняются в неподготовленности армии к войне, в ошибочности внешней политики и в преступлениях перед собственным народом. Изо дня в день по радио и в официальной печати идет длинный перечень преступных деяний свергнутого режима Сталина. Все это — во время и без того тяжело протекающей войны.
При всем этом новые правители не отказываются от ее продолжения. Более того, они подчеркивают ее патриотический характер, по-прежнему призывают к Отечественной войне, но уже не «за Родину, за Сталина!», а, допустим, «за Родину и свободу!». Какой в этом случае могла быть развязка?
Достаточно простого здравого смысла, чтобы увидеть: все это могло обернуться только катастрофическим падением боеспособности армии. Вместо того, чтобы откликнуться на призыв продолжать Отечественную войну, армия вышла бы из повиновения узурпаторам. И если бы не повернула свои штыки против них, то как минимум стала бы оказывать на них давление с требованием заключить мир. А то и просто стала бы расходиться но домам. Последствия зависели бы уже только от оперативной обстановки, предшествовавшей перевороту…
А как иначе? И в том, и в другом случае рухнула власть, верность которой привычно воодушевляла народ на борьбу. Как бы в народе ни ругали представителей этой власти, ее верховное лицо всегда обладало ореолом священности и неприкосновенности. На него могли сетовать, выражать недовольство им (плохие министры окружили нашего вождя/царя, плохие советы ему дают и т.д.) или же рассказывать о нем анекдоты.
Но от этого до намерения его свергнуть — всегда дистанция огромного размера.
Мы наметили возможные последствия, если бы в ходе Великой Отечественной войны свергли Сталина. Но ведь власти большевиков было меньше четверти века… А царской власти — многие столетия! Такой катаклизм, как падение монархии, просто не мог не перевернуть все в сознании народа, в сознании миллионов рядовых русских солдат!
В Февральскую революцию восстал только Петроград. Остальная страна была поставлена перед переворотом как перед свершившимся фактом. Ей оставалось подавить или принять его. Но политическая активность народа за абсолютную монархию — вещь абсурдная. И не из-за несочувствия ей. А лишь потому, что этот тип власти держится на патриархальной опеке над народом. Следовательно, самостоятельную политическую активность народа он исключает. Для защиты царя есть полиция, жандармы, армия наконец. Выступать вперед них, хотя бы и с верноподданическими целями — в глазах монархиста признак нелояльности.
Если революционное движение развертывается постепенно, как в 1905 г., а власти оказываются бессильны ему противостоять, тогда навстречу ему также постепенно из толщи народа поднимается контрреволюционное движение (примером чему было черносотенство). Но если политический переворот совершается почти в одночасье, а монархические организации, как было в 1917 г., находятся в глубоком кризисе?.. Отсутствие структурированного монархического движения и дискредитация династии в печати и методом сплетен сделали в феврале — марте 1917 г. свое дело. Страна могла только принять совершившийся переворот. Но это не означало, что страна согласна с объяснением этого переворота, преподнесенным ей столичной прессой и политиками, ставшими у власти!
Еще раз повторю: для массы рядовых солдат, рабочих, крестьян между вполне естественным недовольством тем, как режим монархии управляет страной и ведет войну, и намерением эту монархию свергнуть — большая пропасть. Возможно, даже питерские рабочие и солдаты гарнизона, активно участвовавшие в событиях, не сразу осознали, что именно они совершили. А придя в себя после пятидневного сражения с полицией и жандармами, поняли: власть взяли самые удачливые или самые нахрапистые, народу снова — шиш. Однако эти новые у власти уже не обладают такой силой, как старый режим. Значит, с ними вполне можно разговаривать языком ультиматумов и добиваться своего силой. Чем мы хуже тех, кто сумел в эти шальные дни встать у руля власти?
Освященная многовековой традицией привычная старая власть, повиновение которой наполняло смыслом жертвы на фронте, сгинула. Во имя кого или чего теперь проливать кровь? Во имя Отечества? А как быть, если испокон веков Отечество не мыслилось вне сочетания с царем? К Отечественной войне призывал царь. Раз царя нет — выходит, должен был измениться характер войны? Кто они, люди, составившие Временное правительство? Жертвовать собой за Отечество — значит, жертвовать собой ради них, тех, кто заняли место царя и говорят теперь о нем плохо? А сами-то они каковы? Что они дали народу?
Это были естественные сомнения простого солдата. Да для любого человека, какого бы уровня образования и культуры он ни был, понятие Отечества неотделимо от представления о власти во главе оного! Всегда и во все времена люди сообразуют верность Отечеству с верностью властям, им правящим. Власть должна уметь создать вокруг себя ореол, который побудит человека повиноваться ей за совесть. Особенно это необходимо во время войны, когда повиновение властям подразумевает собой жертвование собственной жизнью. В противном случае неизбежен обратный эффект: правители будут рассматриваться как недостойные, как позорящие Отечество, именем которого они прикрываются. И лояльность им будет расцениваться уже как не имеющая ничего общего с патриотизмом. Свержение же их станет интуитивно восприниматься как национальный долг.
Здесь нет никакого отвержения патриотического чувства. Просто патриотизм, как осознание принадлежности к единому «мы», в этом случае будет носить характер противопоставления не только внешнему миру, но и той части своей нации, которая не вписывается в это ценностное «мы». Причем второе противопоставление в какой-то момент актуализируется как наиболее значимое. И для такой переоценки ценностей совершенно не нужно никакой пропаганды. Достаточно одной лишь политики властей, которая будет формировать общественное сознание «от противного». Указанный процесс и происходил в толще русского народа неравномерно, но неуклонно после Февраля 1917 г.
Поэтому между объективным характером войны, начавшейся в 1914 г., как Отечественной, и массовым стихийным движением русского народа за мир в 1917 г., нет коренного противоречия. Никуда не делось и патриотическое чувство масс. Просто в непривычных политических условиях оно оказалось в какой-то степени дезориентированным. А обострение социальных противоречий и отсутствие сдерживающих скреп в виде традиционной власти выдвинуло на первый план такую составляющую патриотического сознания, как чувство внутреннего врага. Выдвинуло настолько, что внешний враг стал представляться даже менее опасным, чем враг внутренний.
Ясно, что понять и принять описанное явление сложнее, чем скопом обвинить десятки миллионов русских рабочих и крестьян 1917 г. в «предательстве национальных интересов». Уже сама эта формулировка абсурдна: получается, что большинство нации предало свои собственные интересы?! Еще труднее для многих будет принять такой факт, что внешний враг раньше всего перестал представляться опасным тому меньшинству нации, которое в 1917 г. на каждом углу не переставая вещало про свой патриотизм и костерило на чем свет стоит большевиков как «предателей Отечества». Как мы явственно увидим из дальнейшего, этой части населения было свойственно восприятие большинства русского народа как врага, более страшного для России (ее России!), чем немцы.
Армия в шоке
«Войска были ошеломлены — трудно определить другим словом первое впечатление, которое произвело опубликование манифестов. Ни радости, ни горя. Тихое, сосредоточенное молчание. Так встретили полки 14-й и 15-й дивизий весть об отречении своего императора. И только местами в строю непроизвольно колыхались ружья, взятые на караул, и по щекам старых солдат катились слезы»{87} — так описывает восприятие Февральской революции на фронте будущий вождь Белого движения, а тогда всего лишь командир 8-го армейского корпуса Антон Деникин. Примерно так же, по свидетельствам очевидцев, полки русской гвардии больше ста лет назад восприняли весть о смерти «от удара» государя Павла I…
Но не везде в вооруженных силах смена власти прошла так спокойно. Убийства «старорежимных» командиров, наиболее одиозных в глазах массы рядовых, начались в февральско-мартовские дни 1917 г. Так, в Кронштадте были убиты командующий Балтийским флотом вице-адмирал А.И. Непенин и немало офицеров чинами пониже. «Группа матросов вела капитана 1-го ранга Степанова, за которым, кстати, “ничего плохого не числилось”, в тюрьму. “Куча разъяренных баб [работниц Кронштадтского порта. —
В февральско-мартовские дни 1917 г. сложились два крупных политических лагеря русской революции. В первый лагерь, главным органом которого было Временное правительство, объединялись те, кош тогда называли «цензовыми элементами», а в просторечии «буржуями». Фактически единственной партией «цензовой общественности» в то время стали кадеты, после Февраля вобравшие в себя многие более правые группы. Второй лагерь, организованный в Советах рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, стихийно возникших во время Февральской революции, включал в себя различные социалистические партии, перечисленные нами в предыдущей главе. Этот лагерь, ввиду его монопольного положения в большинстве возникших после Февраля классовых организаций трудящихся, часто называл себя «революционной демократией».
Наличие двух лагерей не противоречит тому, что мы выше писали о надпартийной масонской организации. В условиях, когда на арену политики вышли широкие народные массы, для соцпартий, позиционировавших себя защитниками народных интересов, было бы самоубийством совсем игнорировать чаяния трудящихся классов. Фактор совместной борьбы против самодержавия, сплачивавший либералов и радикалов, исчез, и противоречия между ними стали играть первостепенную роль. Впоследствии эти два лагеря снова сблизятся между собой, но уже на почве борьбы против большевиков. Большевики же первое время после Февраля составляли незначительную левую группу «революционной демократии».
1 марта 1917 г. Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов выпустил «приказ № 1», который, как многие до сих пор считают, положил начало разложению армии. Приказ этот предписывал частям столичного гарнизона избирать солдатские комитеты для контроля над своими командирами; выдавать оружие только по распоряжению этих комитетов; устанавливал подчинение частей гарнизона Совету; отменял отдание чести вне строя и титулование офицеров «их благородиями» и т.п. Представляется более верной точка зрения тех историков, которые считают, что данный приказ вовсе не дал старт расшатыванию воинской субординации, а «лишь узаконил случившееся»{89}. 5 марта петросовст выпустил «приказ №2», который «разъяснял» положения «приказа № 1» в том духе, что из него отнюдь не следует принцип выборности командиров. Дело в том, что многие части петроградского гарнизона под шумок революционных дней поспешили де-факто сместить неугодное начальство. Отсюда явствует, что стремление к коренному изменению армейских и флотских порядков присутствовало в солдатской и матросской среде помимо всякой агитации.
Будущий прославленный Маршал Советского Союза Г.К. Жуков, бывший в то время унтер-офицером в запасном полку, дислоцировавшемся в Харьковской губернии, вспоминал, как происходила у них Февральская революция. По его рассказу выходит, что уже 27 февраля, когда еще был неясен исход восстания в самом Петрограде, в их полку уже устанавливались новые порядки. Данное свидетельство, конечно же, не заслуживает доверия в плане даты и некоторых эпизодов, но главное в нем вполне правдоподобно. Некие революционеры вышли к строю, зачитали приказ и предложили солдатам избрать комитет. Так происходило повсеместно в России в те дни. Верно то, что в подавляющем большинстве воинских частей новые порядки, отвергающие старую дисциплину, вводились приказом сверху. Но также верно и то, что масса рядовых оказалась в психологическом отношении вполне готова эти новые порядки встретить на «ура!».
Введение новых уставных порядков в вооруженных силах стало одним из главных полей, на которых развернулась политическая борьба двух лагерей первого этапа русской революции — либерального и «умеренно»-социалистического). Второму лагерю было важно утвердить свое влияние в солдатской и матросской среде, и сделать это он мог только уничтожением старой дисциплины и традиционной власти командиров. Необходимо было противопоставить последним массу рядовых, чтобы командиры охотнее приняли правительственных комиссаров, назначенных для политического контроля над армией и командным составом. Пока власть над воинскими частями находилась в руках «старорежимного» офицерства, «умеренные» социалисты оставались без таких важных инструментов политической борьбы, как армия и флот. Институт комиссаров Временного правительства вкупе с выборными армейскими и флотскими комитетами должен был предоставить вооруженные силы в распоряжение «революционной демократии». Таков был внутриполитический замысел, перед которым отступали на второй план все соображения об обороноспособности Отечества. И снова подчеркнем, что все это происходило еще до того, как на арену борьбы за власть смогли решительно выступить большевики.
Результатом успешной борьбы «революционной демократии» за влияние на армию стало издание «Декларации прав солдата», повсеместное введение (по образцу петроградского гарнизона) выборных армейских и флотских комитетов и учреждение института правительственных комиссаров в войсках. Неприятие этих новшеств военным и морским министром первого состава Временного правительства — А.И. Гучковым — стало одной из причин его отставки, последовавшей 2 мая 1917 г. Эсер А.Ф. Керенский, ставший во втором — «коалиционном» (см. ниже) — составе Временного правительства военным и морским министром, приказом от 9 мая ввел в действие упомянутую Декларацию. «Но содержание ее, — признается П.Н. Милюков, — было введено в жизнь еще ранее, фактически»{90}.
«Декларация прав солдата» провозглашала равенство всех военнослужащих армии и флота, независимо от звания, в гражданских и политических правах между собой и с остальными гражданами. Офицерам, солдатам и матросам разрешалось состоять в политических партиях и общественных организациях, вести пропаганду и агитацию. Декларация запрещала телесные и вообще вредные для здоровья и унизительные наказания, подчеркивала, что «взаимоотношения военнослужащих должны основываться при строгом соблюдении воинской дисциплины, на чувстве достоинства граждан свободной России, и на взаимном доверии, уважении и вежливости». В ней, кроме пункта, отменявшего обязательное отдание чести и вводившего «взаимное добровольное приветствие», трудно найти что-либо другое, серьезно разрушавшее дисциплину в войсках, если только не учитывать условий момента, в который Декларация появилась на свет.
Керенский учредил также посты правительственных комиссаров при каждой полевой армии, при каждом фронте, при штабе Ставки ВГК, а также на Балтийском и Черноморском военных флотах. Так в ходе войны начался либеральный эксперимент над российскими вооруженными силами.
Милюков впоследствии утверждал, что «первый месяц или полтора после революции армия оставалась здоровой»{91}. Здесь очевидно желание приписать все разложение армии исключительно пропаганде большевиков и не признавать наличия стихийных солдатских настроений, а также бессилия буржуазного крыла Временного правительства перед своими ближайшими врагами-союзниками из лагеря «умеренных» социалистов. Многое говорит о том, что Милюков задним числом выдавал желаемое за действительное.
Левый депутат 4-й Государственной Думы трудовик Н.О. Янушкевич, побывавший на фронте в первые недели революции, свидетельствовал на заседании Временного Комитета Думы 13 марта 1917 года: «Настроение не пессимистическое, дисциплина держится, но солдаты чего-то ждут». Это «что-то», по мнению депутата, заключалось лишь в желании новых порядков в армии.
Однако люди, по своему служебному положению глубже осведомленные в армейских делах, констатировали на совещании в Ставке 18 марта 1917 г.: «Армия переживает болезнь. Наладить отношения между офицерами и солдатами удастся, вероятно, лишь через 2—3 месяца. Пока же замечается упадок духа среди офицерского состава, брожение в войсках, значительное дезертирство. Боеспособность армии понижена, и рассчитывать на то, что армия в данное время пойдет вперед, очень трудно».
Командиры различных частей Западного фронта доносили в конце марта — начале апреля 1917 г.: «Нравственная упругость войск сдала. Наступательные действия следует отложить до тех пор, когда острое положение уляжется (1—3 месяца)… Боеспособность войск не уменьшилась, но солдаты отлично сознают неравенство средств наших и противника, это действует угнетающе. Желание идти в бой есть, но есть и раздумье, что жертвы не принесут ожидаемой пользы… Наравне с высоким подъемом духа замечается упадок дисциплины и взаимное недоверие между офицерами и солдатами. Наступательные операции до восстановления полного спокойствия в полках невозможны… Дисциплина упала. Солдаты определенно высказывают взгляд, что мы можем только обороняться, а не наступать… Вообще, настроение загадочное, и трудно сказать, во что оно выльется». Многие отмечают низкое качество пополнений, их необученность и недисплинированность.
Квинтэссенцией противоречивых впечатлений и неоправданно оптимистических надежд звучит в этом хоре донесение командующего 3-й армией генерала Л.В. Леша: «Настроение войск хорошее, отношения офицеров и солдат начинают налаживаться. Сознание вести войну до победы есть. Идеи противодисциплинарных течений расшатывают войска. Вредно отзывается печатание в газетах предполагаемых изменений в уставах. Престиж офицера сильно пал. Активные действия пока невозможны. При помощи организующихся комитетов удастся, вероятно, привести жизнь армии в нормальную колею и утвердить сознательную дисциплину». Напомним, что Ленин еще не вернулся в Россию в «пломбированном» вагоне.
К этому же периоду времени относятся первые случаи братания на фронте русских солдат с солдатами противника. Что характерно: большинство этих случаев вызывалось с немецкой стороны, а русские, как правило, успешно подавляли эти попытки, не останавливаясь перед стрельбой по своим товарищам. Так, на участке 12-й армии Северного фронта 14 марта «высунулся немец с белым флагом и начал что-то кричать, но после обстрела нашим огнем скрылся». 28 марта «на участке 2-го Сибирского корпуса, близ реки Кеккау, немцы вышли с белыми флагами, а на участке 21-го корпуса в Икскюльском предмостном укреплении подбросили прокламации, в которых приглашали солдатских депутатов войти с ними в непосредственное сношение, и пытались заговорить с нашими солдатами, но в обоих случаях были разогнаны нашим огнем». В 10-й армии Западного фронта 2 апреля «у д. Ушивцы (12 верст к северо-востоку от Сморгони, участок 29-й дивизии XX корпуса) немцы обменялись с нашими солдатами хлебом и колбасой, а на участке 16-го Мингрельского полка немцы успели вручить нашим двум солдатам прокламации. Все сходившиеся сейчас же разгонялись нашим артиллерийским огнем». 25 апреля в 12-й армии «на участке 21-го корпуса три наших солдата 129-го полка сели в лодку с тем, чтобы поехать в гости к немцам, но после уговоров и угроз своих товарищей вернулись обратно».
Правые депутаты Государственной Думы Л.М. Масленников и П.М. Шмаков, в середине апреля 1917 г. посетившие ряд частей на Юго-Западном фронте, резюмировали в своем докладе: «Сравнивая дух армии в настоящее время и в первые дни после революции… приходится констатировать, что та пропаганда, которую вела Германия у нас в тылу через своих вольных и невольных провокаторов и шпионов, а также пропаганда на фронте, под видом перемирий и братаний, сделала свое губительное дело. Солдаты более не рвутся в бой, чтобы доказать, как русский гражданин защищает свою свободную Россию, а идут разговоры лишь об обороне, да и то с боязнью защитить мифические английские и французские капиталы».
Все приведенные свидетельства взяты из весьма авторитетного источника{92}, подготовленного белоэмигрантским историком. И они говорят о том, что настроение армии мало изменилось на протяжении марта — апреля 1917 г. Просто свои настроения солдаты стали чаще воплощать в действиях. Мнениям Милюкова и цитированных правых депутатов Думы противоречат другие многочисленные факты. Конечно, Германия неустанно вела пораженческую пропаганду среди русских солдат. Но что только не приписывали в той войне «проискам врага»! В «продажности немцам» кого только не обвиняли в те годы — и царя с царицей, и большевиков! Да и не слишком ли это унизительно и клеветнически по отношению к собственному народу — связывать его настроения исключительно с деятельностью вражеской пропаганды?!
Несомненно, что в первые дни после революции упадок духа и дисциплины в войсках еще не мог развиться в полной мере. Те процессы осмысления совершившихся событий и выработки новой линии социального поведения, о которых говорилось выше, в солдатской массе еще только начинались. Нужно было время, чтобы солдаты по-своему адаптировались к новой ситуации — без царя, без власти, внушающей привычный трепет. Пытаясь выдать эти сложные процессы лишь за результаты активности «немецких агентов», обанкротившиеся деятели Февраля просто расписывались в собственной профнепригодности как руководителей нации и армии.
Великий подлог
В дни Февральской революции большую роль в мобилизации масс на уличную борьбу играли, помимо лозунгов «Хлеба!» и «Долой самодержавие!», также лозунги «Мира!» и «Долой войну!» Правда, после победы революции эти лозунги временно исчезли, как бы подобно двум другим — за ненадобностью. Но жестоко ошибались те, кто думал, будто эти требования сгинули навсегда вместе со старым режимом. Нет, страна и армия просто выжидали конкретных заявлений новой власти по вопросу о целях войны.
То «что-то», чего, по верному наблюдению депутата Думы Янушкевича (см. выше), ждали солдаты на фронте, было ожидание ответа правительства на вопрос: когда же наступит мир? И в этом не было непонимания характера войны как Отечественной. Солдатам нужно было разобраться в обстановке. Раньше все было ясно и просто: воевали «за веру, царя и Отечество». Царя не стало, значит, должно было измениться содержание всей исстари привычной формулы. За что же воевать теперь?
6 марта 1917 г. Временное правительство выступило с очередной декларацией о своих намерениях (их было много за восемь месяцев февральского режима, этих пустых широковещательных деклараций). Среди целей указывалось «доведение войны до победного конца». При этом Временное правительство торжественно обещало, что «будет свято хранить связывающие нас с другими державами союзы и неуклонно исполнит заключенные с союзниками соглашения». В те дни, в обстановке всеобщей эйфории, эти слова правительства прошли как бы незамеченными в народе. Спустя всего лить полтора месяца аналогичное заявление одного из министров привело к первому серьезному политическому кризису февральского режима.
В декларации обращает на себя внимание то, что она почти ничего не говорила именно русскому народу о целях войны, зато клятвенно заверяла союзников России в том, что новая власть исполнит перед ними свой долг, вытекающий из обязательств, взятых на себя еще старым режимом. Вряд ли будет ложным впечатление, что данная декларация была рассчитана главным образом «на экспорт», а не на «внутреннее потребление». Милюков косвенно признает это, сообщая, что фраза о соблюдении Россией своих обязательств «союзникам… показалась тогда слишком сухой»{93}. Об отношении русского народа к этой декларации он ничего не говорит, видимо, считая этот фактор несущественным.
«Умеренные» социалисты тоже выступили со своей декларацией о целях России в войне. Петроградский Совет 14 марта выпустил воззвание «К народам всего мира!» В нем провозглашалась принятая большинством социалистов стран Антанты формула всеобщего мира «без аннексий и контрибуций», «на основе свободного самоопределения народов». С этой формулой мы встретимся еще не раз. В той политической обстановке «самоопределение народов» означало прежде всего расчленение Австро-Венгрии и Турции и пересмотр границ Германии.
Но не только. Этот же лозунг использовался для оправдания сепаратизма российских окраин. Требование самоопределения народов, однако, не включало в себя освобождения британских и французских колоний. В устах политиков Антанты оно адресовалось лишь народам, считавшимся «созревшими» для такого самоопределения. А какие именно созрели — это представлялось на благоусмотрение тем, кто выдвигал и трактовал данный лозунг. По сути дела, он представлял собой оружие западных держав для ликвидации имперской государственности не только своих официальных противников, но и самой России.
Вместе с тем лозунг мира «без аннексий и контрибуций» находил опору в здравом политическом чувстве русского народа. Понятно, что если война — справедливая, Отечественная, то всякие захватные стремления в ней стоят не на первом месте. Кроме того, требование таких захватов и прочих материальных компенсаций подхлестнет сопротивление врага, вынудит его сражаться дольше, а следовательно, отдалит заключение мира.
Воззвание подразумевало, что без принуждения враг не склонится к миру. Это была позиция «революционного оборончества», ставшего официальной точкой зрения «умеренных» социалистов. Продолжение войны необходимо: «Русская революция не отступит перед штыками завоевателей и не позволит раздавить себя внешней военной силой».
Очень много места воззвание уделяло надеждам на революцию во вражеских странах. Обращаясь к их солдатам, Петросовет призывал: «Сбросьте с себя иго вашего самодержавного порядка, подобно тому, как русский народ стряхнул с себя царское самовластие; откажитесь служить орудием захвата и насилия в руках королей, помещиков и банкиров — и дружными усилиями мы прекратим страшную бойню». В то же время воззвание обращало внимание социалистов вражеских стран на то, что им теперь больше не нужно «защищать культуру Европы от азиатского деспотизма».
Нетрудно увидеть, что в ответе на главный вопрос — о мотивации русского солдата к продолжению воюем — обращение Петросовета не отличалось в выгодную сторону от декларации Временного правительства. В самом деле, если единственный путь к миру лежит через революцию во вражеских странах, то зачем нужны военные усилия? Достаточно развернуть пропаганду, в том числе и методом братания на фронте. Ряд фраз воззвания мог посеять только тревогу и нигилизм в умах русских солдат. Получается, что прежде они олицетворяли для Европы «азиатский деспотизм». Этой фразой Петросовет полностью обесценивал и опошлял героические усилия Русской армии но защите Отечества в предшествующие годы войны. А слова обращения к солдатам противника порождали закономерное опасение: сами-то мы, русские солдаты, разве не служим таким же «орудием захвата и насилия» для «своих помещиков и банкиров»?
Итак, в первых же документах Февральской революции, творивших о целях двух главных ее лагерей в войне, ценности защиты Отечества были затушеваны и девальвированы. Ни Временное правительство, ни Совет не смогли, да и не особенно старались объяснить русскому народу, за что теперь, после свержения царя, ему нужно и дальше проливать свою кровь. И неудивительно: для участников развертывавшейся политической игры куда важнее победы над внешним врагом было укрепление своего влияния внутри страны. Этим целям и служили означенные заявления. Закономерно, что спустя какое-то время солдаты просто перестали принимать всерьез слова обоих лагерей революции и стали поворачиваться к набиравшему силу третьему лагерю — большевикам.
Первый кризис Временного правительства
Временное правительство, не желая уступать «революционной демократии» инициативу внешнеполитических акций, 28 марта 1917 г. выступило со специальным «Заявлением о целях войны». Указывая на то, что «государство в опасности» и необходимо «напрячь все силы для его спасения», правительство объявляло, что «цель свободной России —…утверждение прочного мира на основе самоопределения народов. Русский народ не добивается усиления внешней мощи своей за счет других народов… Русский народ не допустит, чтобы Родина его вышла из великой борьбы униженной, подорванной в жизненных своих силах». В «Заявлении» содержался намек на создание независимой Польши в результате войны, а в конце вновь подчеркивалось, что Временное правительство будет действовать «при полном соблюдении обязательств, принятых в отношении наших союзников».
Союзная дипломатия была недовольна этими расплывчатыми формулировками. Нет, она была совсем не против добровольного отказа России от присоединения Константинополя. Но ей было нужно, чтобы Россия не выступала против стремления Англии и Франции разделить германские колонии и турецкие владения, против присоединения Эльзаса-Лотарингии к Франции и Южного Тироля к Италии. Антанте нужна была полная солидарность нового российского правительства с ее целями. И тогда, чтобы успокоить союзников, министр иностранных дел Милюков решил разъяснить им истинные намерения России в особой конфиденциальной ноте, которую послы России должны были вручить министрам иностранных дел союзных держав.
Эта нота была передана 18 апреля 1917 г. Она опровергала «вздорные слухи, будто Россия готова заключить сепаратный мир с срединными монархиями» и выражала уверенность Временного правительства в том, что «поднятые этой войной вопросы будут разрешены в духе создания прочной основы для длительного мира и что проникнутые одинаковыми стремлениями передовые демократии найдут способ добиться тех гарантий и санкций, которые необходимы для предупреждения новых кровавых столкновений в будущем».
Поделиться книгой: