Много шума из-за одного покойника

— У вас что-то случилось? — против воли поинтересовалась я.

Элва так долго хранила молчание, что я уже перестала ждать от нее объяснений нынешнего состояния.

Но в конце концов она заговорила с крайне угнетенным видом:

— Мы никому здесь об этом не рассказываем. Но тот преступник из округа Крик… Харли Дон Мюррелл, которого осудили за изнасилование… Так вот, он… Та девушка, его жертва, — это наша внучка Сара.

— Как это произошло? — Кровь отхлынула с моих щек, и я села напротив Элвы.

— Спасибо Господу за то, что имена потерпевших не публикуют в газетах и не объявляют в новостях, — сказала Элва. — Сейчас она уже дома, но Т. Л. считает, что ей надо было подольше побыть больнице — в психиатричке. Ей ведь всего семнадцать… А от ее мужа поддержки никакой — только бесится, что с ней такое случилось. Говорит, если бы она не вышла тогда из дому в лосинах, тот парень просто прошел бы мимо.

Элва, уставившись в кофейную чашку, подавила тяжкий вздох. Если бы она посмотрела на меня, то, пожалуй, приняла бы за незнакомку, но я надеялась, что она этого не сделает, и как можно шире раскрыла глаза, чтобы удержать в них слезы.

— Он не прошел бы мимо, — едва выговорила я.

Погруженная в свое несчастье, Элва откликнулась:

— Я это знаю, и ее мать, да и ты тоже. Но мужчины всегда сомневаются, даже женщины иногда. Видела бы ты ту дамочку, жену Мюррелла! С каким видом она присутствовала на суде, хотя ей больше пристало бы сидеть дома, сгорая со стыда. Эта особа вела себя так, будто не понимала, что такого плохого натворил ее муженек, рассказывала репортерам, какая Сара… испорченная. Мол, все в округе знали, какова она, и Сара сама подзадорила его… — Элва заплакала.

— Но его осудили, — напомнила я.

— Да, — согласилась Элва. — Он рыдал, вопил и умолял во имя Бога. Правда, ему это не помогло и его все-таки посадили. Но когда-нибудь он выйдет, если только кто-нибудь из сокамерников не прикончит его, о чем я не перестану молиться, и пусть Господь покарает меня за это. Говорят, в тюрьме не очень жалуют насильников и педофилов. Может, однажды ночью его потихоньку укокошат.

Я узнавала и тон, и сами слова. На мгновение паника овладела мной, и я была даже рада, что Элва полностью поглощена собственными переживаниями. Моя рука непроизвольно легла на грудь и под лимонного цвета футболкой нащупала рубцы от шрамов.

— Элва, я могу у вас только прибраться, — сказала я.

— Вот и хорошо, — нетвердым голосом отозвалась она. — Так мы с тобой и поступим.

Три последующих часа мы наводили порядок в их маленькой квартирке, начищая то, что никогда не было грязным, и расставляя по местам то, что и без того стояло на месте. Элва в жизни очень ценит рациональность. Мне не раз приходила мысль — вот кому надо жить на корабле! Все лишнее без всякой жалости отправлялось за борт, а остальное было подчинено логической, компактной системе. Я восхищаюсь таким подходом, поскольку сама не чужда его, хотя не впадаю в крайности, как Элва.

«Но нельзя забывать о том, какие ограниченные у нее интересы, — размышляла я, протирая шкафчики в ванной. — Поэтому уборка для Элвы — одна из немногих отдушин, способов самовыражения. Она иногда вышивает, но без фантазии, не шьет, читать не любит, а к готовке и телевизору равнодушна. Остается только приборка».

Элва — предостережение мне.

— Как насчет прицепа? — спросила я, видя, что мы почти расправились с делами в доме.

— Что? — переспросила Элва.

— Мы всегда наводим порядок в автоприцепе, — напомнила я ей.

У Йорков есть передвижной вагончик, который они прицепляют к своему пикапу. Когда супруги наведываются к дочери, то ставят машину на подъездную аллею. Они не раз признавались мне, что могут сами варить утром кофе и отправляться спать, когда им вздумается. Я припомнила, сколько раз за то время, что я у них работаю, оба заводили разговор о своей внучке Саре. Младшая в семье, она росла избалованной, а в прошлом году и вовсе учудила — выскочила замуж за своего сверстника. Но Йорки души в ней не чаяли.

— Помнишь, сколько раз Пардон придирался к нам из-за этого прицепа? — невпопад спросила Элва.

Конечно, я помнила. По бокам крытой стоянки, прямо возле дома, между стенкой гаража и забором есть пространство шириной примерно в корпус машины. Йорки спросили у Пардона разрешения поставить с северной стороны свой автоприцеп. Вначале он согласился, но потом отказал под предлогом того, что их вагончик загромождает стоянку и мешает прочим жильцам дома. Поскольку меня все это совершенно не касалось, я придавала мало значения их распре, но краем уха слышала, что Йорки не отступались, и сама видела Пардона на стоянке — он качал головой в адрес прицепа, словно выговаривая непослушному ребенку, и что-то вымерял вокруг него рулеткой. Пардон Элби был мастер делать из мухи слона, везде и всюду находил поводы для придирок. Как раз такой человек и будит лихо, пока оно спит.

Меж тем Элва не переставала плакать.

— Ты лучше иди, Лили. Из-за всей этой истории я в таком состоянии… сама не знаю, за что взяться. За последние несколько дней, пока мы ездили на суд, я будто побывала в аду. На следующей неделе мне уже полегчает.

— Конечно, Элва, — согласилась я. — Когда захотите повесить шторы или почистить прицеп, позвоните мне.

— Так и сделаю, — пообещала она.

Я не стала напоминать ей, что они мне задолжали. Факт был показателен сам по себе: щепетильная Элва всегда платила мне точно в срок.

«Вполне могу подождать и до завтра, — решила я. — Может, к тому времени их потрясение после суда над Мюрреллом немного сгладится. Но Саре еще долго придется страдать — не день и не месяц, а годы».

Не успев выйти из здания, я окончательно убедилась, что сегодня — не мой день. Навстречу мне к парадному входу спешила Дидра Дин. Я не перевариваю ее, особенно после нашей беседы, происходившей на прошлой неделе в прихожей ее квартиры на втором этаже. В тот день она заходила домой обедать и уже собиралась возвращаться в мэрию, где служит офисным клерком и этим, если можно так выразиться, кормится.

«Привет, домработница! — весело прощебетала Дидра. — Слушай, вот что я хотела тебе сказать. На прошлой неделе ты, кажется, забыла закрыть за собой дверь, когда уходила».

«Нет», — жестко ответила я ей.

Надежность — непременная часть моей работы, может быть, даже более важная, чем безупречная уборка.

«Этого я никогда не забываю. Вы сами могли забыть, а я — нет».

«Но в прошлую пятницу я пришла домой, и моя дверь была не заперта», — стояла на своем Дидра.

«Когда уходила, я запирала за собой, — не уступала я и вдруг внезапно кое-что припомнила. — Но по лестнице мне навстречу поднимался Пардон, а у него наверняка есть ключ-универсал».

«Зачем ему входить ко мне в квартиру?» — поинтересовалась Дидра, но как-то неуверенно, словно не удивилась бы такому обороту дела.

Повисла пауза, и лицо у Дидры приняло еще более странное выражение — сердитое и в то же время неловкое. Меня почти заинтриговало это неоспоримое отражение мыслительных процессов, блуждавших в ее пустой головенке.

Ах, Дидра Дин! Белокурая и крутобедрая, но все же не безупречная — ее лицу решительно недостает подбородка. Она всегда ярко накрашена и маниакально оживлена старанием отвлечь внимание собеседника от этого обидного дефекта. Дидра переехала в этот дом три года назад и успела перетрахать всех здешних жильцов мужского пола, за исключением, наверное, Пардона Элби и, почти точно, Т. Л. Йорка. Ее любящая родительница, очаровательная и состоятельная вдова, недавно вступившая в повторный брак, щедро субсидирует доченьку. Лэйси Дин Кнопп, вероятно, пребывает в уверенности, что девочка меняет ухажеров с единственной целью найти мистера Совершенство. Но для Дидры каждый мужчина таков и есть, по крайней мере на ночь или две.

Я без устали твердила себе, что в данном случае мое дело — сторона, но не могла взять в толк, почему повадки Дидры так бесят меня. Мало-помалу я пришла к заключению, что полное отсутствие самоуважения у этой особы обескураживает меня, ее рисковые замашки вызывают испуг, а легкость, с которой она случается с мужчинами, порождает зависть. Однако, поскольку мама Дидры всегда аккуратно расплачивается со мной, я каждые десять минут стараюсь напоминать себе, что Дидра — вполне взрослый человек, хотя бы номинально, и может устраивать свою жизнь по собственному выбору.

«В общем, чтобы это больше не повторялось», — выговорила мне Дидра на прошлой неделе в неуклюжем приступе строгости, предварительно обвинив меня в оставлении дверей незапертыми.

Но даже ее худосочные мозги смогли уловить мою ярость.

— Ой, все, убегаю! Надо еще успеть получить страховой полис. Я в обед сдала машину на техосмотр, а в почте сейчас нашла уведомление о продлении страховки.

Я очень хотела высказать Дидре об ее образе жизни что-нибудь этакое, припечатывающее, но не могла придумать ничего по-настоящему впечатляющего. К тому же ее жизнь и вправду меня не касается: Дидра все-таки уже не ребенок. Я видела из окна, как она семенила от парадного входа к красной спортивной машине, небрежно оставленной на повороте аллеи. Первый взнос за эту хлипкую, но броскую тачку заплатила ее матушка — об этом мне, как бы между прочим, обмолвилась сама Дидра.

— Удалось ли вам выяснить, заходил ли Пардон в вашу квартиру в прошлый раз? — спросила я ее сегодня.

На площадке первого этажа кроме нас никого не было, но я на всякий случай понизила голос. Выстраивая в голове цепь умозаключений, я упустила из виду, что Дидра в этот момент может размышлять о совершенно иных вещах.

Она взглянула на меня как на в высшей степени эксцентричную особу и с жаром выпалила:

— Нет!

Я вскинула брови и стала ждать продолжения.

— И тебе лучше не рассказывать полицейским о том, что ты задавала мне такие вопросы!

— Да?

— Иначе ты больше не найдешь в Шекспире никакой работы, — пригрозила Дидра. — Больно мне надо впутываться в убийство этого старого пердуна!

— Вы и вправду думаете, что кто-то в этом городе откажет первоклассной надежной уборщице ради того, чтобы вы спасли свою шкуру? — поинтересовалась я, кривя рот в сухой ухмылке.

Голубые глаза Дидры округлились от гнева, но в этот момент на втором этаже грохнула дверь, и на лестнице показался единственный чернокожий обитатель Садовых квартир, тридцатилетний красавчик Маркус Джефферсон. Он кинул на нас удивленный взгляд, пробормотал приветствие и устремился к выходу. Дверь парадного с тяжким стоном захлопнулась за ним.

Сегодня все в этом доме вели себя необычно. Когда я вновь взглянула на Дидру, оказалось, что она красна как рак и все еще не в силах оторвать глаз от двери, за которой скрылся Маркус Джефферсон.

Ого!.. Тут меня осенило, что могло послужить причиной, побудившей Пардона Элби выведывать всякое насчет Дидры.

— Мне приходить к вам в положенный день? — спросила я.

Вполне возможно, что Дидра теперь склонна отказаться от моих услуг. Я прибираюсь в ее квартире с утра в пятницу. Это своего рода прайм-тайм, потому что все хотят, чтобы их жилье к выходным сверкало чистотой. Я почти надеялась, что Дидра меня уволит.

— А… да! Послушай, давай возьмем и забудем все, о чем говорили тут на прошлой неделе насчет двери. Я сама забыла ее закрыть, идет? Я потом уже вспомнила. Жаль, что мне вообще пришло в голову, будто это ты сделала. Ты самая образцовая…

Голосок Дидры умолк. На ее лице расплылась притворная улыбочка, как нельзя лучше идущая ей.

Шагая по тротуару по направлению к дому, я мучилась вопросом, неужели Пардон действительно заглядывал к Дидре на прошлой неделе? Но с какой целью? Если да, то что он мог там обнаружить? Допустим, его интересовали сальные подробности ее личной жизни. Их в квартире предостаточно. В верхнем ящике комода она держит порнографические снимки, сделанные каким-то любовником. На них Дидра красуется в экзотическом белье, а то и совсем нагишом. У меня не было ни малейшего желания вдаваться в ее причуды, но ведь я занимаюсь у Дидры еще и стиркой, раскладываю чистое белье по полкам, когда убираюсь в квартире в тот же день после обеда. Поэтому мне волей-неволей приходится открывать верхний ящик. Под кроватью у Дидры, где мне приходится пылесосить, хранятся эротические журналы, причем весьма крутые, а простыни постоянно сбиты в кучу. Возможно, у нее найдутся и другие обличающие штучки, которые показались бы ее матери очень любопытными.

Неужели Пардон Элби решился позвонить маме Дидры, почтенной Лэйси Дин Кнопп? Боже, с него станется!

Буквально через пять минут после моего возвращения домой в дверь позвонили. Взглянув в глазок, я открыла. Посетитель был из разряда неожиданных, но безопасных — мой ненавязчивый сосед Карлтон Кокрофт. С тех пор как купила этот дом, я общалась с ним не чаще трех-четырех раз в год.

В Карлтоне присутствует что-то очень «съедобное». Зимой он стойко ассоциируется у меня с горячим шоколадом или карамелью, а летом от него постоянно веет кокосовым ароматом крема для загара и резковатым душком барбекю. Кокрофту слегка за тридцать, как и мне. Он кареглазый брюнет с густыми выгнутыми бровями и раздвоенным подбородком. Сосед примерно дюйма на четыре выше меня, ростом около метра восьмидесяти. Это учтивый, занятой, гетеросексуальный мужчина — вот, в итоге, все, что мне о нем известно.

— Здравствуй, Лили, — произнес он приятным, но не очень веселым голосом.

— Да, Карлтон. — Я кивнула в ответ на приветствие и приоткрыла дверь пошире, чтобы он мог войти.

На его лице отразилось крайнее удивление, и я сообразила, что раньше никогда не приглашала его к себе. Он наскоро оглядел комнату. Создавалось впечатление, что Кокрофт не очень представляет, что делать дальше, — не в пример вчерашнему самоуверенному гостю.

— Присаживайся, — предложила я, заняв кресло.

— Лили, я перейду сразу к делу, — начал Карлтон, расположившись на диванчике.

Он согнулся и устроил локти на коленях. На нем была рубашка в заурядную сине-белую клетку, джинсы с защипами и кроссовки «Рибок». Весь комплект исподволь производил впечатление благополучия и удобства.

Я стала ждать, когда Карлтон перейдет к делу. Большинство людей уверены, что вы непременно должны отреагировать на их заявление о намерении что-либо совершить, но мне всегда казалось более интересным выждать и посмотреть, исполнят ли они его.

Карлтон задержал на мне взгляд, будто чего-то ожидая. Да, так оно и было. Я сделала рукой приглашающий жест — мол, что у тебя за дело?

— Я видел, как ты выходила в ночь убийства. — Он помедлил, ожидая моего встревоженного восклицания. — Вставал принять таблетку от язвы.

— И что? — пожала я плечами.

— Лили, это ставит тебя в неприятное положение. Я ничего не говорил Фридриху, но он задавал мне чертову кучу вопросов о тебе. Если тебя видел еще кто-нибудь, то он ведь мог и заподозрить, что ты как-то причастна к смерти Пардона…

Секунду я размышляла, сложив руки на коленях, потом спросила:

— Зачем же ты пришел ко мне?

— Я просто хотел тебя предостеречь. — Карлтон выпрямился, переменив свою напряженно-непринужденную позу. — Ведь я как-никак волнуюсь за тебя.

Мои брови поползли вверх.

— Да-да, я понимаю, — застенчиво улыбнулся он. — Меня это не касается. Но ты женщина одинокая, вдобавок симпатичная, и раз уж я живу по соседству, значит, несу за тебя какую-то ответственность. Мне совсем не хочется, чтобы ты попала в плохую историю.

У меня возникло непреодолимое желание задрать футболку и дать ему возможность полюбоваться на следы той плохой, хуже некуда, истории, в которую я уже попадала. Но я понимала, что Карлтон пытается меня оберечь, оградить от неприятностей, видела, что он воспринял эту ситуацию как уместный повод поступить по-мужски. Мне в очередной раз подумалось, что мужчины создают больше хлопот, чем сами того стоят. Так не раз бывало у меня в общении с ними.

— Карлтон, ты живешь со мной по соседству, ты симпатичный мужчина, к тому же одинокий. Я тоже несу за тебя ответственность, — отозвалась я.

Кокрофт побагровел, хотел вскочить, но кое-как сдержался.

— Видимо, я заслужил такой ответ. Мне надо было сначала все проговорить в голове и посмотреть, как это будет выглядеть, а потом уже высказывать тебе. Но, Лили, черт возьми, я же тебе не враг!..

— Я понимаю, Карлтон, но зачем тебе выручать меня из возможных затруднений с полицией? Почему ты так уверен в том, что не я убила Пардона?

Мой привлекательный сосед посмотрел так, будто у меня выросла змеиная голова и зашипела на него. Карлтона уязвило, что его галантный порыв натолкнулся на категорический отпор.

— Хм, — натянуто промямлил он. — Я лишь зря трачу свое время. И твое.

Я мельком взглянула на свою правую руку. Зазубрина на ногте безымянного пальца увеличилась. Надо срочно достать пилку, пока не стало хуже.

— Я к тебе со всей душой… — недоверчиво произнес Карлтон.

Я в упор уставилась на него, колеблясь, стоит ли продолжать разговор.

— Карлтон, у тебя было предостаточно женщин, считавших твою персону окончанием своих поисков, — наконец сказала я.

Они тянулись к нему в дом и обратно бесконечной вереницей на протяжении всех четырех лет. Симпатичный мужчина без видимых недостатков и со стабильным доходом в таком малонаселенном городишке. Воистину, краса сельскохозяйственной отрасли.

— Спасибо за то, что не выдал меня полиции. На самом-то деле я знать не знаю, кто убил Пардона, и мне жаль тратить время на уверения копов в собственной невиновности.

Мне казалось, что я вполне любезна со своим гостем, но Карлтон обиженно произнес:

— До свидания, Лили, — и поспешно ретировался.

К счастью, он вовремя спохватился и не хлопнул дверью изо всех сил.

Отыскивая пилку для ногтей, я только качала головой. Под ссохшейся навозной коркой натуры Карлтона сохранилось доброе начало. Я задалась вопросом, как рисовал себе этот визит он сам.

«Лили, я красивый мужик и твой сосед. Своим молчанием я показываю тебе, какой я любезный и надежный. Тебе стоит в меня втюриться».