Святая Русь против варварской Европы

Хмельницкий направил к царю Бурляя и Мужиловского, писал в грамоте: «Шире о всем словесно предреченные посланники наши твоему царскому величеству подлинно скажут». А «словесно» они везли просьбу о помощи «думою и своими государевыми ратными людьми» и о принятии Украины под покровительство. Но еще до того, как посольство добралось до Москвы, Алексей Михайлович начал мобилизационные мероприятия. В армии было уже 15 полков «нового строя». Благоприятствовала и внешнеполитическая ситуация – в Швеции вспыхнули крестьянские восстания, и за западную границу можно было не опасаться. 19 марта по уездам были разосланы грамоты с приказом всем стольникам, стряпчим, московским дворянам к 20 мая быть в столице на конях «со всей службой» – с поместными воинскими отрядами. 23 марта был издан указ воеводам переписать по городам «старых солдат» – в дополнение к существующим начиналось формирование новых полков.

Последовали очередные указы о наборе в них. Кроме всяких «племянников» и «захребетников» теперь призывали «даточных людей» – по 1 человеку со 100 крестьянских дворов из монастырских, церковных владений и из поместий, оставленных на прокормление престарелым дворянам, их вдовам и детям (т. е. тех, кто сам не нес службу). Родес доносил, что «полковнику Бухгофену было объявлено быть готовым со своим полком в поход, чтобы он мог, когда ему будет выдан приказ, тотчас выступить». А старому генералу Лесли, ветерану Смоленской войны, была поручена ревизия запасов пороха, и «теперь на всех пороховых мельницах усиленно работают». В Германию и Голландию поехал купец Виниус – закупить дополнительно порох и фитили для стрелкового оружия, «навербовать и принять хорошее число иностранных офицеров». Но уже вступили в строй и русские капитаны, поручики, прапорщики. Просьбы, переданные Бурляем и Мужиловским, в Москве выслушали благосклонно. И к Хмельницкому поехало посольство Матвеева и Фомина с положительным ответом.

А на Украине события развивались своим чередом. Чарнецкого встретило под Монастырищем войско Богуна, разбило и прогнало. Однако тут же обозначилась другая опасность. Альянс Хмельницкого с Молдавией обернулся для него не выигрышем, а крупной ошибкой. Потому что мелкие подунайские государства постоянно грызлись друг с другом, при дворах там беспрерывно зрели интриги. И польская дипломатия этим воспользовалась, активизируя врагов Лупула. Валашский воевода Бессараб и трансильванский князь Ракоци организовали в Молдавии заговор, который возглавил Георгица, один из приближенных господаря. Соседи послали ему войска, и он произвел переворот. Лупул бежал к Хмельницкому. И гетман вместо того, чтобы сосредоточить все силы против Польши, вынужден был выручать родственника. В апреле отправил в Молдавию Тимоша с 20 тыс. казаков, а следом выступил сам с большим войском. Но Тимофей был хорошим воякой, без помощи отца разгромил Георгицу и восстановил тестя на престоле. А Богдан, постояв в Подолии, вернулся в Чигирин. Где его уже ждали Матвеев и Фомин с долгожданной вестью. Впервые, хотя пока лишь на словах, уведомили, что царь склонился принять Украину в подданство.

Тем не менее, Москва еще не отбросила путь мирного урегулирования. В Польшу прибыло посольство князя Репнина-Оболенского. Он начал с прежних претензий о пропусках в титуле царя, о «бесчестных» книгах, потребовал казнить шляхтича, который в Варшаве демонстративно высказывал оскорбления в адрес Алексея Михайловича. Но паны к подобным придиркам успели привыкнуть и отмахнулись от них. После чего Репнин вдруг ошарашил их ультиматумом: «Великий государь, его царское величество, для православной христианской веры и святых Божиих церквей сделает брату своему, королевскому величеству, такую поступку, что велит отдать вины людям, которые объявились в прописке с государевым именованием, если король и паны рады успокоят междоусобие с черкасами, возвратят православные церкви, которые были оборочены под унию, не будут впредь делать никакого притеснения православным и помирятся с ними по Зборовскому договору».

Но и ультиматум уже не подействовал. Поляки отказались даже рассматривать такие условия примирения. Напротив, Репнин узнал о решении вообще искоренить украинцев и православную веру. Тогда он прервал переговоры и объявил, что великий государь «будет стоять за свою честь, сколько подаст ему помощи милосердный Бог». Однако и эту, предельно откровенную угрозу, в Варшаве явно недооценили. Король выступил к Каменец-Подольску, где формировалось 60-тысячное наемное войско и собиралось шляхетское ополчение.

А Алексей Михайлович 28 июня провел смотр своим полкам на Девичьем поле и послал к Хмельницкому стольника Лодыженского, который повез уже официальную грамоту: «И мы, великий государь… изволим вас принять под нашу царского величества высокую руку… А ратные наши люди по нашему царского величества указу збираютца и ко ополчению строятца». На Украину прибыли отряды донских казаков Сергеева и Медведева. Донцы рейдировали и по степям, отбили у татар большую партию пленных украинцев.

Им выделили охрану под командой Семена и Максима Федоровых, которая сопроводила освобожденных до Киева.

Ян Казимир планировал сокрушить Украину ударами с трех сторон. Литовский гетман Радзивилл получил приказ наступать вдоль Днепра на Киев. А с Валахией, Трансильванией и мятежником Георгицей был заключен договор – Польша послала им 8-тысячный отряд Кондрацкого, а они за это обещали тоже напасть на Хмельницкого. Но планы сразу нарушились. Радзивилл докладывал о сосредоточении русских войск на границе и выступить отказался. Король настаивал, не веря во вмешательство Москвы. Папа римский, отслеживавший все эти события, даже грозил Радзивиллу проклятием. Но литовские паны лучше знали обстановку и остались для защиты собственных владений. А польская шляхта, как обычно, собиралась медленно. И Яну Казимиру пришлось ждать, когда подойдут войска из Молдавии.

Там в сентябре Бессараб, Ракоци и Георгица вместе с поляками опять свергли Лупула. Он с немногими сторонниками отступил в крепость Сучава и снова воззвал к Хмельницкому. Гетману пришлось послать туда Тимоша. Его корпус прорвался в Сучаву, но был там окружен противниками Лупула. И уже Тимофей слал к отцу просьбы о подкреплениях. Богдан разрывался, куда идти – к сыну или на короля? И разделил армию надвое. Часть оставил защищать Украину, а с другой двинулся в Молдавию. Но опоздал. В боях за Сучаву Тимош был ранен и умер. Хотя и осаждающих казаки сильно потрепали и добились права свободно уйти из крепости. Богдан, спешивший на выручку, встретил по дороге гроб с телом сына. И сказал, что так и подобает умирать казаку – с саблей в руках. А венгры, валахи, молдаване и отряд Кондрацкого после падения Сучавы пошли на соединение с Яном Казимиром.

И в этот момент, 1 октября, в Москве открылся Земский Собор, на который царь вынес вопрос о принятии Украины в подданство и войне с Польшей. Делегаты от разных сословий, опрошенные «по чинам порознь», постановили единогласно «против польского короля войну весть» и «чтоб великий государь… изволил того гетмана Богдана Хмельницкого и все Войско Запорожское з городами и з землями принять под свою государеву высокую руку». Было решено собирать «десятую деньгу» и исполчать рати. Уже 5 октября для мобилизации армий в Новгород поехал боярин Шереметев, во Псков – окольничий Стрешнев, в Вязьму – князь Хованский. А 9 октября на Украину отправилось представительное посольство – боярин Василий Бутурлин, окольничий Иван Алферьев, думный дьяк Лопухин, стольник Григорий Ромодановский, стрелецкий голова Матвеев с многочисленной свитой из дворян и 200 стрельцов. Наконец, 23 октября в Успенском соборе было всенародно и торжественно объявлено, что царь повелел и бояре приговорили «идти на недруга своего польского короля» за многие его «неправды».

У Хмельницкого же гибель сына не подорвала, а как будто разбудила внутренние силы. Он снова стал тем же полководцем и народным вождем, каким был под Пилявцами и Зборовом. Привел к нему орду и Ислам-Гирей. Вместе подступили к Жванцу, где встретили армию короля. Но единодушия не было ни в том, ни в другом войске. И сперва это сказалось у Яна Казимира. Казаки и татары несколькими атаками нанесли ему поражения, захватили даже казну, предназначенную для уплаты жалованья. Грамотными действиями рассекли неприятеля на части, отрезали польский лагерь от союзников, стеснили. Запахло полным разгромом. Запаниковали и ушли молдаване, венгры, валахи. А среди поляков пошли раздоры. Не получив жалованья, стали разбегаться солдаты. Кончалось продовольствие, и жолнежи принялись грабить обозы панов…

Но в это время король узнал о вступлении в войну России. Немедленно известил хана, и встревоженный Ислам-Гирей вступил в сепаратные переговоры. Согласился на мир за 100 тыс. злотых и разрешение пограбить Украину. Правда, он предпринял последнюю попытку удержать казаков от перехода к русским, настоял на подтверждении Зборовского трактата. Но дополнил его тайным пунктом, по которому следовало заставить украинцев идти с ханом на Москву. А если откажутся, поляки и татары окружат их и перебьют. Однако Хмельницкий в выработке и заключении Жванецкого договора не участвовал. А цену своим крымским «друзьям» он знал хорошо и удара в спину ждать не стал. Едва дошли сведения, что хан мирится с королем, гетман снял с фронта свои части и повел в глубь Украины.

Посольство Бутурлина, узнав, что Хмельницкий в походе, остановилось в приграничном Путивле, а Богдан с дороги разослал грамоты о созыве в Переяславле рады, на которую объявлялась «явка всему народу» – всем, кто сможет приехать. Гетман чувствовал себя куда более уверенно, чем прежде. Татары, возвращаясь в Крым, нахватали огромный полон, и если раньше Хмельницкому приходилось смотреть на их бесчинства сквозь пальцы, то теперь он отдал приказ ударить на «союзников». Богун с полком налетел на крымцев, совершенно не ожидавших подобного, разгромил и освободил тысячи соотечественников. Ислам-Гирей был настолько поражен, что стал… жаловаться на Богуна Хмельницкому. На что гетман отписал однозначно – отныне он разорять Украину не позволит.

Русское посольство ехало навстречу Богдану. При виде отрядов бравых дворян и стрельцов люди рыдали от счастья. 31 декабря Бутурлина и его свиту с чрезвычайной пышностью встретили в Переяславле полковники, горожане, священники. Нет, рада не была случайным сборищем людей, оказавшихся поблизости. Сюда съехались представители почти всех полков (а они, напомним, были и административными единицами), многих городов, гетман персонально пригласил всех знатных и старших казаков. 3 января свое решение прислала Запорожская Сечь, проголосовавшая на кругу за воссоединение: «Даемо нашу вийсковую вам пораду». А 6 января приехал Хмельницкий. Во время встречи послы передали ему от царя знаки власти – знамя, булаву, ферязь и шапку.

8 (18) января 1654 г. рада открылась. Перед ее началом гетман сказал пленным полякам: «Теперь мне кажется, что мы уже навек разлучимся… Не наша вина, а ваша, а потому жалуйтесь на самих себя». Перед собравшимся на городской площади народом и делегациями он произнес речь, перечислив выбор, с кем может идти Украина: с Польшей, Турцией, Крымом или Россией. «Царь турецкий – басурманин… Крымский хан – тоже басурманин… Об утеснениях от польских панов не надобно вам и сказывать… А православный царь одного с нами греческого благочестия… Кроме его царской руки мы не найдем благоспокойнейшего пристанища». После чего «весь народ возопил: волим под царя восточного, православного». Полковники, обходя ряды, «на все стороны спрашивали: все ли тако соизволяете?». Народ отвечал «Все, единодушно», и рада постановила, «чтоб есми во веки всем едино быть». Послы огласили царский указ о принятии Украины и текст присяги, что «быти им з землями и з городами под государевой высокою рукою навеки неотступно».

Простонародье присягало на площади, старшина – в церкви Успения Богородицы. При этом «было в церкви всенародное множество мужского и женского полу и от многия радости плакали».

Украина получила все, на что она могла только надеяться. Жалованной грамотой Алексея Михайловича за казачьим войском (т. е. Украиной) сохранялись все прежние права и вольности, в дела его не имели права вмешиваться ни воеводы, ни бояре. Судиться украинцы должны были своим судом – «где три человека казаков, тогда два третьего должны судить». Утверждались выборность гетмана и старшины, реестр в 60 тыс. – а если без жалованья, то можно и больше. Гетману предоставлялось право сношений с другими государствами, кроме Польши и Турции, но о переговорах с чужеземцами он должен был извещать государя, а послов, «пришедших с противным государю делом», задерживать. Сбор податей отдавался местным властям, из этих доходов содержалось казачье войско. Представители России осуществляли только надзор за правильным сбором налогов и должны были принимать то, что останется для царской казны. Города, землевладельцы, крестьяне сохраняли все имеющиеся гражданские права, землю, торговлю, имущество.

После Переяславской рады Бутурлин разослал сопровождавших его дворян принимать присягу по всем городам. «Летопись самовидца» сообщает: «Присягу учинили гетман, старшина и чернь в Переяславле и во всех городах охотно с надеждою тихомирия и всякого добра». 17 января присягнул царю Киев. Воссоединение приветствовали и жители православных областей, оставшихся под властью поляков и венгров. Монах А.Суханов, проезжая через Буковину, писал, как там «гораздо рады все, что казаки подклонились под царскую руку». И все же абсолютного единогласия в вопросе о воссоединении не было. Отказалось присягать киевское духовенство во главе с Косовым (и еще 50 лет существовало независимо, не подчиняясь Московской патриархии – и никто его, собственно, не принуждал, не давил). Отказалась присягать часть старшины – полковники Сирко, Богун.

И Ян Казимир попытался привлечь недовольных на свою сторону, издав универсал: «Дошло до нас, что злобный изменник Хмельницкий запродал вас на вечные мучения царю московскому под нестерпимое ярмо, противное вашим свободам, и принуждает вас присягать помимо воли этому мучителю». Но когда вслед за этими воззваниями король сам вступил на Украину, он встретил ожесточенный отпор со стороны тех же Богуна, Сирко и жителей Побужья, которых они возглавили – поскольку даже ярые самостийники, отвергавшие подчинение царю, еще меньше были склонны терпеть кошмары панских «свобод»… Вот так произошло воссоединение России и Украины. Но учебники истории почему-то заканчивают описание этих событий Переяславской радой. На самом же деле радой ничего не завершилось, наоборот, главное только началось. И отнюдь не напрасно Москва так долго взвешивала этот шаг, так тщательно готовилась в нему. Потому что принятие Украины втянуло Россию в полосу жестоких войн, которым суждено было продлиться аж 27 лет…

Гонор и шпаги

Французскую Фронду одни авторы пытались рассматривать с позиций «классовой борьбы», другие – религиозной, третьи – борьбы сторонников войны и мира. И все это не выдерживало критики. Потому что, как показали современные французские историки, это была вообще борьба не идей, а амбиций. Амбиций принцев, дворянской вольницы, парламентариев. То есть сил разнородных, заведомо не способных договориться между собой. А сходных лишь в одном – в оппозиции центральной власти. У принцев щедрые подачки королевы только разожгли аппетиты. А Конде, выступив опорой власти, совершенно обнаглел, счел себя первым лицом в государстве. Мазарини, кстати, и свой карман не забывал, приписывал себе богатые аббатства, губернаторства, пристраивал многочисленную итальянскую родню. Но когда решил выдать одну из племянниц-«мазаринеток», Лауру Манчини, за внебрачного внука Генриха IV де Менкера, Конде учинил скандал. Объявил, что не допустит союза «отпрыска короля и простолюдинки». Саму же попытку брака квалифицировал как «фамильное оскорбление», нанесенное ему лично, и потребовал за это денежных «милостей» и несколько городов в Нормандии. Королеву Конде тоже достал. Подослал к ней своего капитана Жерзе, чтобы тот объяснился ей в любви. Анна высмеяла и прогнала нахала. Но Конде и это объявил личным оскорблением с намеком на материальную «компенсацию». И сговаривался с другими принцами, угрожая бунтом.

Тогда и королева пустилась в интриги. Поскольку принцы и между собой враждовали, Анна через свою наперсницу де Шеврез сговорилась с Гонди и Гастоном Орлеанским. Они охотно пошли на контакт, рассчитывая хапнуть дополнительные выгоды. Королева и Мазарини понадеялись, что обрели достаточную опору, и арестовали смутьянов – Конде, Конти и Лонгвилля. Это вызвало бурный восторг у парижан. Но знать восприняла арест как наступление на свои «свободы», и забурлило по всей стране. Аристократы собирали отряды, Тюренн со своей армией перешел на сторону испанцев. А в награду за «верность» пост главнокомандующего на северном фронте пришлось дать Гастону Орлеанскому. Его сразу разбили, и в августе 1650 г. испанцы и сторонники Конде подступили к Парижу. Франция была в панике, противники разграбили окрестности столицы – но таким образом сами себя оставили без источников снабжения и вынуждены были уйти обратно.

Правительство попыталось использовать для усмирения авторитет короля – как водилось во Франции, многие города и дворяне отказывались выступать персонально против монарха. Весь двор снялся с места и с теми войсками, которые удалось собрать, поехал по стране. В Руан, потом в Бургундию, в Аквитанию, Бордо. Там, куда прибывал король, действительно удавалось достичь согласия, но едва он уезжал, волнения возобновлялись. И двор вернулся в Париж, по сути ничего не добившись. Бунтовали Гиень, Ангумуа, Перигор, собирали отряды фрондеров Буйонн, Латремуй, Ларошфуко, Ленэ. А аристократы, сохранившие «верность» Анне, откровенно ее шантажировали, вымогая пожалования. Гонди пришлось дать ряд аббатств и сан кардинала, Нуармутье – г. Аррас, принцам Вандомским – адмиралтейство. Единственную удачу обеспечили королевские полки Дюплесси-Пралена на восточном фронте. Они нанесли поражение Тюренну и испанцам, и мятежный маршал одумался. Оставив армию, приехал на переговоры, и Мазарини снова его перекупил.

Кромвель в это же время подавлял своих противников куда жестче и решительнее. Утопив в крови Ирландию, он с корпусами Ламберта и Флитвуда обрушился на Шотландию.

В сентябре 1650 г. в Данбаре они внезапно атаковали втрое превосходящую армию шотландцев и роялистов под командованием Лесли и разбили, противник потерял 4 тыс. убитыми. В британской литературе нередко округло указывается, будто с протестантами-шотландцами Кромвель обходился более гуманно, чем с ирландцами. Ну что ж, в нашем мире все относительно. В этом смысле можно и впрямь сказать, что английские солдаты в Шотландии вели себя «более гуманно». Потому что убивали не всех подчистую, а только взрослых мужчин. А мальчикам от 6 до 16 лет «всего лишь» рубили правую руку, чтобы не были мстителями за отцов. И женщин тоже не убивали. Захватив шотландок, кромвелевцы «всего лишь» отрезали или выжигали им груди – чтобы не рожали новых мстителей.

А вот в военном деле Кромвель опять показал себя не блестяще, потерпел ряд поражений. Из-за этого планы «блицкрига» сорвались, и война приняла затяжной характер. Зимой обе стороны несли куда большие потери не от боев, а от холодов и болезней. Перелом обеспечил Ламберт. Одержал победы под Гамильтоном и Инвенкейтингом. Лесли попытался прорваться на юг, в Англию, но корпуса Кромвеля, Ламберта и Харрисона соединились, вынудили противника дать сражение и окончательно разгромили при Ворчестере. Шотландцы вступили в переговоры и покорились. Карл II бежал во Францию. Его приближенные и военачальники, попавшие в руки врагов, были повешены.

Франция же скатывалась в хаос. Пользуясь общим раздраем, снова принялся качать права Парижский парламент. Требовал «свобод», удаления Мазарини, расследования «злоупотреблений». На сторону парламента переметнулись Гастон Орлеанский и Гонди, понадеявшись таким способом добиться большего, чем от королевы. Гонди стал настоящим хозяином Парижа – он содержал целую свору куплетистов, готовых опорочить любого, завел штат платных подстрекателей, способных в любой момент поднять сотни воров и грабителей из городских трущоб. А парламент, получив высокопоставленных лидеров, в 1651 г. вообще сорвался с цепи. И учинил переворот. Провозгласил Гастона наместником престола и главнокомандующим, войскам предписывалось повиноваться только ему. Чтобы завоевать симпатии дворян, Гастон и Гонди потребовали освобождения Конде, Конти и Лонгвилля (арестованных при их активном участии).

А чтобы королева не сбежала из-под контроля, как в прошлый раз, мятежники блокировали Пале-Рояль.

Анна с сыном и кардиналом и впрямь тайно готовились к отъезду, но удрать успел только Мазарини. Королеве и Людовику пришлось пережить жуткие часы – чернь ворвалась во дворец проверить, на месте ли монарх. Короля, уже одетого для бегства, уложили в постель под одеяло, объявили, что он спит, и простолюдины с великим почтением долгой вереницей шли мимо на цыпочках, любуясь на «почивающего» юношу. А тем временем у дворца шел митинг и народ орал, что Анну надо бы отвезти на Гревскую площадь и оттяпать голову. Но лидеры сумели удержать толпу от крайностей. Для них было выгоднее сохранить королеву живой, но полностью зависимой от себя. И в ходе переговоров ей пришлось соглашаться на все требования. Впрочем, она считала себя вправе обещать что угодно – Людовику скоро исполнялось 14, а после совершеннолетия он вовсе не обязан был соблюдать договоренности матери.

А сбежавший Мазарини заехал в загородный замок, где содержались арестованные принцы, сам освободил их и не преминул извиниться, свалив их заключение на Гастона и Гонди. После чего кардинал обосновался в замке Брюле и установил связь с королевой, надеясь на скорое изменение ситуации. Его прогнозы вполне оправдались. Прибытие в столицу Конде, Конти и Лонгвилля легкомысленные парижане приветствовали столь же бурным восторгом, как и их арест. Но все немедленно перессорились – принцы, дворяне, парламент. Конде был возмущен тем, что пост главнокомандующего достался Гастону, Гонди напоминал парижанам, как Конде их подавлял. А королева играла на этом и по подсказкам Мазарини лавировала между группировками.

Смуты охватили в это время и «благополучную» Голландию. Здесь усилилось противостояние между оранжистами и олигархами. Конфликт усугубился отношением к событиям в Англии. Оранжисты поддерживали Карла II и роялистов – для дворян это было вопросом чести. А олигархи делали ставку на индепендентов. Сочли, что власть радикалов усугубит британский развал. И сперва это было действительно так, чем и пользовались голландцы, беспардонно вытесняя англичан с рынков, прижимая в колониях, захватывая их корабли. Но и внутри Голландии политические ссоры дошли до того, что штатгальтер Вильгельм II Оранский предпринял попытку вооруженного переворота. Имел частный успех, но народ, которому драки в верхах были безразличны, его не поддержал. А работодатели-олигархи запугали зависимые от них массы «диктатурой», и Вильгельму пришлось идти на компромисс с тузами и банкирами. Хотя как раз их всевластие было для простонародья сущим бедствием. Из-за мизерной зарплаты и роста цен люди не выдерживали, и в 1651 г. произошли восстания мануфактурных рабочих в Бриле и Мидельбурге.

Ну а в Англии междоусобицы завершились, и Кромвель усиливал собственную власть. Своего зятя Флитвуда он поставил наместником Ирландии, а близкого ему Монка – Шотландии. «Охвостье» парламента послушно принимало любые предложения диктатора. Например, закон о смертной казни всем ирландцам, причастным к восстанию (и казнили 100 тыс.). Был принят и «Закон о богохульстве», по которому вводились преследования инакомыслящих, ничуть не уступающие инквизиции. Правда, клика Кромвеля, дорвавшись до управления страной, примеров моральной чистоты отнюдь не подавала, а ударилась в откровенный разгул обогащения. Сам диктатор нахапал себе имения, приносившие годовой доход 7 тыс. фунтов стерлингов. Разворачивались невиданные по размаху спекуляции вокруг конфискованных земель и имущества, и юристы сколачивали целые состояния, обосновывая права на спорные приобретения, обеляя вымогателей и грабителей.

Но и с беспределом голландских хищников новые хозяева Англии мириться не собирались. Сначала Кромвель предложил Генеральным Штатам заключить союз, что нидерландским олигархам не понравилось. Ведь это значило отказаться от идеи мировой монополии, ограничить притязания в отношении британских колоний. И союз отвергли. В ответ Кромвель издал «Навигационный акт», по которому в Британию разрешался ввоз товаров только на английских судах или на судах стран-производителей. А это ущемляло интересы голландцев – они-то были в основном не производителями, а посредниками. Олигархи возмутились, потребовали отмены акта. А когда Кромвель отказал, объявили Англии войну.

Голландцы при этом были уверены в явном превосходстве своего флота. И действительно, их эскадры под командованием адмирала Тромпа в лобовых сражениях начали громить англичан. Но и в Британии нашлись отличные флотоводцы – Блейк, Монк, которые в полной мере оценили уязвимые места Нидерландов. «Морская империя» жила на привозных товарах и сырье, богатела за счет колоний и перепродажи чужих изделий. То есть имела огромные коммуникации. И отряды английских рейдеров и корсаров ринулись захватывать и уничтожать суда противника, разбросанные по океанским трассам. Вдобавок Монк применил другую тактику. Стаи мелких кораблей и лодок, базирующиеся по разным портам и бухтам английского побережья, начали перехватывать вражеские суда в Ла-Манше и Северном море. И таким образом установили блокаду нидерландских берегов…

Пока по морям гремели пушки и шли ко дну нидерландские и английские парусники, во Франции противостояние вступило в новую фазу. Анна Австрийская, подготовив соответствующую почву, устроила торжественное празднование совершеннолетия короля – тем самым автоматически завершилось «наместничество» Гастона. А скандалист Конде вообще не явился на церемонию. Королева этим немедленно воспользовалась и объявила, что он нанес оскорбление королю. При такой постановке вопроса ее поддержали многие дворяне, примкнули враги Конде. Он обиделся, уехал на юг в свою крепость Мострон, завязал переговоры с Испанией и Кромвелем и стал собирать войска против Людовика и его союзников. Правда, стекался всякий сброд – мятежные дворяне, крестьяне, дезертиры. Но на сторону Конде перешли 4 полка Маршена, державшие фронт в Каталонии, многие города, а испанцы прислали деньги и боеприпасы.

Тем, кто уже считал себя властителями Франции: Гастону, Гонди, Конти, Парижскому парламенту во главе с Брусселем, пришлось признать Конде мятежником – он же выступал и против них. И тогда король вдруг выразил готовность самому возглавить подавление бунта. «Правителей» это нисколько не обеспокоило, и сами они отнюдь не поспешили присоединиться к Людовику и менять столичные развлечения на походную жизнь. Хотя король действовал по плану, разработанному вместе с Мазарини. И целью его было наконец-то выбраться из-под опеки парижских лидеров, чтобы раздавить не только Конде, но и их. Людовик назначил сбор войск в Пуатье. Следом за ним туда выехала Анна Австрийская. И весь двор. Такому «постепенному» бегству легкомысленная столица не придала значения.

Солдат у короля было всего 4 тыс. Но Людовик с матерью сочли, что важнее разделаться с внутренними врагами, и начали снимать части с внешних фронтов. С севера вызвали д’Аркура с 3 тыс. бойцов – хотя испанцы из-за этого захватили Дюнкерк. Полки Омона и Лаферте-Сентерра направили против мятежной армии Маршена, и она была разгромлена – хотя из-за этого пришлось сдать испанцам Каталонию. На сторону короля перешел герцог Буйонн, прибыл со своими частями Тюренн – потому что всегда был соперником Конде. Ну а Мазарини купил у курфюрста Бранденбурга и рейнских князей, как он писал, «старые полки, шведы и гессенцы, лучшие, но очень дорогие», и явился с 8 тыс. солдат.

Заносчивый Конде пытался действовать нахрапом, перешел в наступление. Захватил Сент, Тайбур, Тонне-Шаранте, осадил Коньяк и Ангулем. Но Людовик с миру по нитке уже собрал солидные силы, назначил Тюренна главнокомандующим. Натиск противника отразили и стали брать реванш. Королевская армия подступила к мятежному Анжеру, и здешний епископ сумел договориться о сдаче на единственном условии – чтобы победители грабили не город, а только предместья. Потому что обойтись вообще без грабежей было никак нельзя. Ни наемникам, ни своим же французским солдатам такая победа очень не понравилась бы.

Людовик двинулся на Орлеан. Но там возглавила оборону дочка Гастона, создавшая себе штаб из трех буйных графинь, «женщин-маршалов» де Монбазон, де Шатильон и де Фьеси. Они выдвинули лозунг, что если во Франции не хватает «настоящих мужчин», на их место найдутся достойные женщины. И обстановка в Орлеане напоминала весьма причудливую фантасмагорию. Предводительницы создали свою ставку вроде «амазоночьего» лесбийского царства. Но и «настоящих мужчин» из офицеров и солдат щедро поощряли собственными телами. Зато и дисциплину среди гарнизона и горожан установили жесточайшую. По одному лишь подозрению в измене или желании капитулировать людей тащили в тюрьму, подвергали пыткам – «амазонки» любили принимать в этом личное участие. А после истязаний провинившихся, как «не мужчин», лишали соответствующих органов и вешали на стенах.

Поэтому королевская армия наткнулась в Орлеане на стойкое сопротивление. Но осаждать и штурмовать его не стала – главное было перехватить самого Конде. Его сбродное войско быстро таяло, примкнувшие было крестьяне дезертировали. Армии встретились 7 апреля 1652 г. при ТоннеШаранте, и Тюренн разгромил мятежника вдребезги. Бунташные города тут же стали присягать Людовику, а Конде с небольшим конвоем бросился через всю Францию к Парижу, куда и вступил, встреченный… ну, конечно же, бурными восторгами жителей.

Хотя населению провинций было не до восторгов. Им доставалось ото всех. Отряды фрондеров устраивали чудовищные расправы над сторонниками короля, чиновниками, откупщиками – варили в котлах кожевников, сжигали, резали. Королевские солдаты вешали фрондеров, а, войдя в любую деревню, рассыпались по курятникам, винным подвалам и начинали охоту за женщинами. А наемники грабили и резали всех без разбора. И по пути армий, двигавшихся туда-сюда по Франции, оставались широкие полосы полного разорения.

Людовик выступил вдогонку Конде и осадил Париж. Шли бои за Этамп, Сен-Клу. С востока заявилась армия Карла IV Лотарингского – в свое время изгнанного французами из своего герцогства и превратившегося в профессионального кондотьера. Он предложил услуги обеим сторонам. Принцы согласились купить его, чтобы он ударил и вызволил гарнизон блокированного Этампа, но Мазарини заплатил ему больше, чтобы ушел. И орда Карла удалилась, уничтожая попутные деревни и истребляя жителей. 2 июля Конде предпринял вылазку, но Тюренн, следивший за ним, бросил части в атаку, прижал неприятеля к Сент-Антуанским воротам и уничтожил бы, если бы Конде не спасла его кузина. Она помчалась в Бастилию, заставила ее гарнизон развернуть пушки против королевских войск и прикрыла огнем отступление.

Засевшие в столице лидеры сформировали было «временное правительство», Гастона снова провозгласили наместником престола, Конде – главнокомандующим. Но все соперничали друг с другом и грызлись между собой. Дошло до междоусобной драки, где погибло 300 человек. К тому же в Париже начался голод, и чернь, не подчиняясь уже никому, громила богатые дома, это дополнялось поджогами и пожарами. Король понял, что настал подходящий момент расколоть противников, и объявил – дескать, он собирает парламент в Понтуазе. Главный раздражитель «общественности», Мазарини, временно уехал. А парламентарии забеспокоились, как бы им не очутиться в пролете, и один за другим потянулись к Людовику. Вслед за ними призадумались горожане и прислали делегацию с изъявлением покорность. Конде осознал, что его дело проиграно, и в октябре 1652 г. уехал к испанцам. Французский исследователь П. Губер резюмировал: «Фронда потерпела неудачу и кончила плохо или жалко, утратив свое достоинство (если оно у нее когданибудь было)».

Теперь уже парламент в Понтуазе стал заложником в руках правительства. Людовик отменил все его оппозиционные решения и разрешил вернуться в Париж только при условии, что «никогда в будущем он не станет принимать участия ни в делах государства, ни в финансовых делах». После чего король въехал в столицу – и был встречен… да-да, опять бурными восторгами парижан. Вскоре вернулся и Мазарини, без особой помпы, просто занял свое место. Гастона Орлеанского «попросили» удалиться в Блуа и жить там безвыездно. Сослали Бофора, Ларошфуко, Брусселя, орлеанских «амазонок». Гонди арестовали, но ненадолго – ведь он был кардиналом, и ему предоставили возможность сбежать в Италию. А Конти покаялся и согласился в знак покорности жениться на «мазаринетке», его простили и назначили наместником в Лангедок.

Но по провинциям еще бузили очаги Фронды. Где-то бунтовали парламенты, где-то губернаторы, желавшие сохранить независимость от правительства, где-то крестьяне или дворяне. В Бордо образовался вообще странный альянс. Тут обосновались английские левеллеры во главе с Сексби, сбежавшие от преследований Кромвеля, и среди французов возникла аналогичная секта-партия, провозглашавшая «уравнительные» идеи – ормисты. Но радикальные пуритане вполне смогли найти общий язык с католиками-испанцами и пустили в Бордо их войска. Восстановившаяся центральная власть постепенно приводила к порядку всю эту кашу. Войска Людовика подавили восстание в Гиени, Перигоре. А Бордо блокировали с суши и с моря, голод и лишения вызвали распри среди осажденных. И в августе 1653 г. горожане согласились на мировую, а своих предводителей-ормистов выдали, они были казнены.

В результате шести лет гражданской войны Франция по степени опустошения почти «догнала» послевоенную Германию, Украину и «перегнала» Англию. На ее территории бесчинствовали все кому не лень – немцы, испанцы, лотарингцы, банды французских мятежников и солдат. Чтобы спастись от них, крестьянам приходилось прятаться, бросая дома и хозяйство. Аббатиса монастыря Пор-Рояль Анжелика Арно писала: «Никто больше не пашет поля, нет лошадей, все украдено… мы не сможем посылать вам хлеб, у нас его не будет… Крестьяне доведены до того, что спят в лесу и счастливы, что можно там спрятаться и избежать печальной участи быть убитым солдатами». Урожаи не выращивались и не убирались, начался голод. В некоторых провинциях дошло до людоедства. Добавилась и эпидемия чумы, унесшая 200 тыс. жизней в Бретани и Анжу, а потом покатившаяся по Лангедоку, Аквитании, Парижу.

Среди общего хаоса бродили осколки разбитых армий, сбивались в банды дезертиры, беженцы из голодных и чумных мест. Историки Фейе и Февр приводили множество примеров творившихся зверств. Мародеры хватали путников на дорогах, нападали на деревни. Развлекались «шуточками», распространенными у тогдашних наемников, – взрывали заряды пороха, забитые жертвам между ног, устраивали «качели» с подвешиванием женщин за груди, а мужчин за половые части. Ворвавшись на ферму, подвергали хозяев диким пыткам, вымогая спрятанное достояние. Появился особый термин «шоферы» – «крутильщики». Так называли любителей привязывать нагого человека к вертелу и поворачивать, поджаривая у очага или костра. А кое-где возникли даже банды каннибалов. Испробовав человечинки от голода, охотились за людьми уже систематически. С пойманными пленниками и пленницами устраивали безумные оргии, используя их как для сексуальных забав, так и для пиршества…

В общем досталось Франции очень крепко. По оценкам исследователей, в деревнях Иль-де-Франс погибло 25–30 % жителей, а в некоторых приходах количество могил за несколько лет возросло в 5-10 раз. В деревнях Лотарингии население уменьшилось на 2/3… А в более благополучных районах как раз в это время изменились формы землевладения. Разоренным крестьянам и мелким дворянам ссужали деньги и зерно крупные буржуа. Под большие проценты и под залог имущества. Итог получался всегда одинаковым.

Бедняки теряли все, становились арендаторами на собственной земле, середняки попадали в зависимость от богатых, а богатые – от банкиров. Впрочем, не обязательно банкиров – во Франции ростовщичеством широко занимались члены парламентов. И, например, к парламентариям Дижона отошли абсолютно все общинные леса, виноградники и пахотные земли в окрестностях этого города.

Между прочим, XVII в. Златоглавой Руси почему-то запечатлелся в истории как «бунташный век». Но если взглянуть на тогдашние европейские реалии, нетрудно увидеть – куда уж было русским состязаться в «бунташности» с французами, англичанами, голландцами…

Как укрепляются государства

В захваченных районах Китая маньчжуры решили восстановить те же самые административные схемы, которые существовали в империи Мин. С той разницей, что над китайцами теперь стояла «высшая каста» завоевателей. В 1650 г. был издан указ осаживать крестьян на землю и прикреплять к деревням. При императоре реставрировался чиновничий аппарат по прежнему образцу, монарху подчинялось маньчжурское «восьмизнаменное войско». Страна делилась на 10 провинций во главе с наместниками, имевшими собственные войска из китайцев. Провинции делились на области, округа и уезды, а уезды – на тысячи, сотни и десятки крестьянских дворов. В десятидворках устанавливалась круговая порука как за сдачу налогов, так и за проступки. Нарушил один – накажут всех, если они не донесут. Каждый хозяин должен был под страхом смерти вывешивать на воротах табличку со списком проживающих в доме. А обнаружение постороннего приравнивалось к преступлению.

Строго регламентировалось все: условия труда, одежда, жилище. Под угрозой смертной казни запрещалось строить большие суда, чтобы люди не эмигрировали и не бежали к пиратам. Запрещалось разрабатывать руду, чтобы не изготовляли оружие. Запрещались контакты с иностранцами и торговля с ними – за исключением особых правительственных компаний. Все китайцы должны были в знак покорности выбривать часть головы и носить косу. Любому ослушнику, сохранившему волосы, предписывалось на месте рубить голову и выставлять ее на шесте. Вводилось рабство для пленных и за долги. Маньчжуры составляли привилегированную прослойку, имели собственные кварталы, отделенные от китайских. Китайско-маньчжурские браки категорически возбранялись.

В ответ на эти меры вспыхнули восстания в Сычуани, Шэньси, Ганьсу. Чем воспользовались державшиеся на юге армии империи Мин во главе с Ли Джи-го. Они перешли в наступление, к 1652 г. семь провинций были полностью очищены от поработителей. Китайские генералы, сражавшиеся на стороне маньчжуров, тоже стали переходить на сторону национального сопротивления. Но Абахай пустился в хитрую дипломатию и интриги. Он объявил амнистию повстанцам, что внесло раскол в их ряды. А генералов-перебежчиков стал переманивать обратно. И тех, кто возвращался под маньчжурские знамена, награждал, назначая губернаторами южных провинций. Хотя тем самым им предоставляли подавлять вчерашних соратников. Маньчжуры привлекли монгольскую конницу, за торговые льготы получили от голландцев орудия и поддержку флота. И Китай «сломался» окончательно. Империя Цин вернула под свой контроль провинции Чжэцзян, Фуцзянь, Цзянси. Город Нанчан сдаваться не хотел, долго оборонялся, но его взяли и в отместку за сопротивление полностью истребили население. Кантон, снабжаемый с моря пиратами Чжэн Чэн-гуна, держался в осаде 8 месяцев. Однако и его захватили благодаря измене и подвергли аналогичной экзекуции. Та же жуткая судьба постигла г. Гуйлинь…

Завоеватели продложали строительство своей империи. В правах официальной государственной идеологии было восстановлено конфуцианство – новые властители сочли, что культ почтения к властям, к родителям, консервативного поддержания древних традиций им вполне подходит. И потомка Конфуция в 65-м колене демонстративно возвысили, пожаловав титул «продолжателя рода великого мудреца». В рамках конфуцианских ценностей внедрялись некоторые гуманные меры вроде заботы о стариках. Людям старше 70 лет разрешалось оставить при себе 1 сына для прокормления, этот сын освобождался от трудовой повинности. А людям старше 80 лет бесплатно выдавались от государства рис, мясо, холст, шелк. Но подобных долгожителей в разоренном Китае были единицы.

Для пополнения чиновничьих кадров маньчжуры возобновили прежнюю практику сдачи экзаменов – к ним допускались все желающие, кроме выходцев из семей актеров, проституток и рабов. Сдавшие экзамены получали звание «шэньши», вместе со своими семьями освобождались от трудовой повинности и телесных наказаний, формируя «ученую прослойку». Но на долю этой прослойки оставлялись чисто исполнительские функции. Указом 1652 г. чиновникам и ученым было под страхом смерти запрещено письменно или устно высказываться по вопросам управления страной, по военным и гражданским делам. Вводилась персональная ответственность старших чиновников за подчиненных. И за своих протеже. Если чей-то выдвиженец проштрафился, рекомендовавший его получал наказание, равное с преступником.

В области науки и культуры были введены ограничения. Занятия естественными науками не поощрялись. Чиновникам и прочим «приличным людям» запрещалось посещать театральные представления. Запрещались «развратные» романы (под «развратным» понималось любое отклонение от конфуцианской морали). А основной задачей культурной прослойки провозглашались «сбор и упорядочение литературного наследия». Что на деле выливалось в нудную схоластику, тиражирование всевозможных комментариев к Конфуцию, а главное – в фальсификацию истории. Редактировались летописи, древние исторические труды, в них вписывались абзацы, восхваляющие маньчжуров, и удалялось все неугодное захватчикам.

Малейшая нелояльность влекла суровые кары, даже положительные упоминания о предшествующем царствовании. Например, ученый Чжуан Тин-лун написал «Краткую историю Мин». На него донесли, арестовали. До конца следствия он не дожил – видимо, не выдержал пыток. Но казнили его помощников, их жен, детей, издателей, продавцов и покупателей книги – всего 70 человек. А тело автора вырыли из могилы, расчленили и сожгли. Литератор Дай Мин-ши в своих работах всего лишь упомянул годы правления минских императоров. Но и этого оказалось достаточно, чтобы его четвертовать и предать смерти его родных и друзей.

Запретили сочинения уже умершего историка Люй Люляна, оплакивавшего гибель империи Мин. Его останки эксгумировали и изрубили на кусочки, казнили его потомков и учеников. Под запрет попадали и труды, сами по себе «крамолы» не содержащие, но упоминающие опальных авторов. Сослался где-то на Люй Лю-ляна или Чжуан Тин-луна – все, книга объявлялась вредной. А нескольких поэтов казнили за «двусмысленности», хотя китайская иероглифическая письменность заведомо допускает неоднозначное понимание, и отыскать в ней «двусмысленности» при желании очень просто. И в результате подобной политики блестящая и богатейшая культура эпохи Мин возродиться уже не смогла.

Ну а главным маньчжурским союзникам, голландцам, приходилось несладко. В конце 1652 г. их военный флот попал в бурю, погубившую много кораблей и 2 тыс. моряков. Кромвель не преминул объявить это «знаком свыше» и признал очередным доказательством собственной «избранности». Британские каперы, рыскавшие по морям, существенно поубавили количество торговых и рыболовецких голландских судов. И нидерландская Ост-Индская компания признала путь через Атлантику слишком опасным, стала направлять корабли вокруг Африки. Чтобы создать на этой трассе перевалочную базу, на м. Доброй Надежды высадили отряд колонистов во главе с Яном ван Рибеком, и возник г. Кейптаун. Но блокада побережья была для Голландии губительной. Мануфактуры останавливались без сырья, скакнула безработица. Нарушился подвоз продовольствия, а своего не хватало. Цены полезли вверх. В 1653 г. вспыхнули масштабные восстания рабочих и черни, охватившие ряд городов. А при попытке прорвать блокаду погиб лучший адмирал Мартин Тромп…

Успехам англичан немало способствовало то, что голландской децентрализации они смогли противопоставить свою централизацию. Власть Кромвеля приближалась к абсолютной. Даже покорное парламентское «охвостье» его уже не устраивало. Первые разногласия возникли, когда парламентарии в связи с окончанием гражданских войн предложили «Акт всеобщего прощения и забвения». Диктатор его с возмущением отверг, заявив, что акт представляет «угрозу законному судопроизводству над соратниками короля». Но ведь и большая армия, содержание которой влетало в копеечку, для борьбы с голландцами не требовалась – война шла на море. И парламент осмелился поднять вопросы о сокращении армии, о назначаемости главнокомандующего. Да еще и вздумал самостоятельно, без согласования с диктатором, рассматривать новый избирательный закон.

Кромвель это воспринял почти как бунт. Явился в палату общин с мушкетерами и заорал: «Час ваш настал: Господь отступился от вас; он избрал для исполнения своей воли орудия более достойные… Вон! Вон! Я положу конец вашей болтовне!» Вот таким образом «Долгий парламент», избранный 13 лет назад и инициировавший начало смуты, окончательно прекратил существование. Он так всех достал, что народ отнесся к разгону совершенно равнодушно. Сам Кромвель откровенно резюмировал: «Даже ни одна собака не тявкнула, не то чтобы раздался хоть какой-то заметный ропот». А британская газета «Mercurius Politicus» преподнесла события во вполне респектабельных тонах: «Вчера лорд-генерал представил парламенту разные причины, по которым он должен в настоящее время закрыть свои заседания, что исполнено. Председатель и члены разошлись».

Взамен Кромвель создал госсовет из 10 человек и новый «парламент», 144 депутата коего «с одобренной верностью и честностью» вообще не избирались, а были назначены. По имени продавца кож Бербона этот парламент прозвали «бербонским». На первом заседании диктатор произнес напутственную речь: «Власть переходит к вам по неизбежности путем божественного провидения». А его агенты в парламенте начали озвучивать идею, что власть этому органу в общем-то и не нужна, и надо попросту передать всю ее полноту «Божьему избраннику» – Кромвелю. Для чего, собственно, бербонский парламент и предназначался. Но большинство депутатов оказались слишком непонятливыми. Потому что отбирали «верных и честных» по принципу оппозиционности прежнему парламенту. И в палате общин оказалось множество крайних сектантов: анабаптистов, милленариев, хилиастов.

Тон задавали Гаррисон и Фок – стали доказывать, что мир до потопа просуществовал 1656 лет, а значит, в 1657 г. ожидается второе пришествие Христа. И любое правительство будет незаконным, поскольку установится «пятая монархия», где миром будут править только Бог «и его наместник Христос». А перед этим, мол, уже настало «царство святых». То бишь самих сектантов-парламентариев, предназначение которых – временно управлять «царством», пока не придет Христос принять у них власть. Но в том, каким должно быть «царство святых», единства не было. Посыпались проекты отменить налоги, суды, частную собственность, ввести гражданские браки. В общем, круши-ломай все старое! В умах пошел полный разброд. Появились и анархисты-«рэнтеры», проповедовавшие «отмену страха перед грехом». Мол, кому суждено спастись – все равно спасется. Поэтому истинная вера как раз в том и состоит, чтобы не бояться греха. А для утверждения в такой «вере», рэнтеры поощряли людей воровать, хулиганить, развратничать. И чем круче, тем лучше – с общими групповухами, извращениями.

Тут уж и Кромвель схватился за голову. И этот парламент тоже был разогнан. По сути, последняя видимость «республики» приказала долго жить. И офицеры предлагали Кромвелю не мудрствуя лукаво восстановить монархию и стать королем. Но от этого титула он «скромно» отказался. Правда – только от титула. В декабре 1653 г. разыгралась пышная комедия. Было организовано парадное шествие по Лондону лорд-комиссаров государственной печати, лорд-мэра и других нотаблей. Они явились к Кромвелю, и генерал Ламберт «от имени армии и трех наций» просил его принять протекторат над Англией, Шотландией и Ирландией. Прочли «конституционный акт», по которому «верховная и законодательная власть» сосредотачивалась «в одном лице и народе, собранном в парламенте». Пост лорда-протектора объявлялся пожизненным, ему присваивался титул «ваше высочество», передавались внешняя политика, командование армией и флотом, контроль над финансами и судами.

И Кромвель милостиво «удовлетворил» просьбу. Ему были отданы королевские дворцы Уайт-Холл, св. Якова, Вестминстерский, Сомерсет-Хауз, Гринвич-Хауз, Виндзор-Касл, Хэмптон-Корт. А в Сити по прозрачному намеку диктатора в его честь был устроен обед. Кромвель прибыл на него при всех королевских регалиях, кроме короны, и возвел лордмэра в рыцари – по британской традиции так делали короли при восшествии на престол. Себе в помощь он создал «орудие управления» из 21 человека, жаловал приближенным потомственное пэрство. В официальных и неофициальных документах писал о себе «мы» и от единственного лица издавал ордонансы, имевшие силу законов.

Но в военной области сосредоточение всех ресурсов в одних руках давало положительные результаты. Англия быстро наращивала флот. По предложению Блейка стали строиться огромные многопушечные корабли-крепости, с которыми не могли состязаться суда противника. К тому же Нидерландам пришлось воевать не только с британцами – естественной союзницей англичан стала Португалия. Она активизировала наступление в Бразилии, и в 1654 г. пал Ресиф, последний опорный пункт голландцев в этой колонии. Внутреннее положение Нидерландов из-за блокады продолжало ухудшаться, и Генеральные Штаты запросили мира.

Переговоры стали ярким примером эгоизма и близорукости олигархов. Возглавлявший нидерландскую делегацию Ян де Витт совместил их с внутренними интригами и приватно попросил англичан о маленькой «услуге» – чтобы они добавили требование никогда не допускать к военному командованию представителей дома Оранских. Кромвель охотно согласился, ведь Оранские поддерживали Стюартов. И к тому же их устранение ослабляло обороноспособность Нидерландов. Обязательство относительно Оранских было включено в Вестминстерский мирный договор секретным пунктом. И олигархи сочли это крупным выигрышем для себя. За такую «услугу» они согласились уступить по всем прочим пунктам. Признали британский «Навигационный акт», обещали не помогать Карлу II и возместить ущерб, причиненный англичанам на морях и в колониях с 1611 г. В общем, стороны удовлетворили друг друга. И Кромвель заверил, что «мир достаточно широк для нас обоих». Даже предложил «по-честному» поделить его – голландцам уступить Азию, себе взять Вест-Индию и Америку, а сферы влияния в Африке и Европе разделить пополам.

Укреплялась центральная власть и во Франции. Хотя разброд и фрондерские настроения здесь были еще сильны. Бузили провинциальные дворяне, некоторые из них брали на себя защиту крестьян от сборщиков налогов и солдат короля (и за это взимали плату). Опять шумели о своих «вольностях». Тогда король издал воззвание, требующее от дворян забыть о внутренних дрязгах. Надо, мол, сплотиться и думать о том, как победить внешнего врага, Испанию. На многих подействовало. Воодушевились, достали старые шпаги и приехали к Людовику – дескать, располагайте нами, ваше величество! Однако он принял их сухо, велел ехать обратно в поместья и ждать, когда он их призовет под свои знамена. Но так и не призвал. Кому они были нужны? В отличие от героев «Двадцати лет спустя», большинство французских дворян эпохи Фронды никогда в жизни в армии не служило, пороху не нюхало, ну и как с такими воевать?

Пытался своевольничать и Парижский парламент, отказавшись зарегистрировать очередной указ. Королю пришлось прийти в парламент самому. При нем ослушаться не посмели и проголосовали единогласно. Но когда он ушел, парламентарии объявили, что голосование было не свободным и отменили регистрацию. Людовик узнал об этом, будучи на охоте. Тут же приехал как был, в охотничьем костюме (что считалось оскорблением для парламента), учинил разнос и изрек свою знаменитую фразу: «Вы думаете, что государство – это вы? Нет, государство – это я!» Ну а попутно Мазарини поработал другими методами. Попросту купил часть парламентариев (президента – за 300 тыс. ливров). И послушание главного судебного органа восстановилось.

К 1654 г. Людовик уже счел свое положение достаточно прочным и наконец-то, с запозданием, решил короноваться в Реймсе. Церемония, в общем-то, прошла скомканно. Не осталось старых пэров и большинства принцев, обязанных присутствовать на коронации. А архиепископ Реймсский, получивший этот пост в качестве доходного места, не знал церковной службы – ее пришлось проводить рядовым священникам. Сразу после церемонии Людовик с полками отправился на север, взял Седан, а потом осадил и захватил Стеней – последний оплот Конде на французской территории. Самого же Конде, вставшего во главе испанских войск, под Аррасом встретила армия Тюренна и нанесла поражение.

На фоне увязших в войне Франции и Испании, потерпевшей поражение Голландии, пребывающей в упадке Германии чрезвычайно вырос рейтинг Англии. Лорд-протектор железной рукой наводил порядок в стране. Искоренил дуэли, заставил ремонтировать дороги, издал ордонанс о полном слиянии Англии с Шотландией и Ирландией. Важное место занимала и «защита религиозных свобод». Хотя этот лозунг стал лишь флагом для борьбы с политическим инакомыслием. Была инспирирована петиция, врученная диктатору от Лондона, в которой требовалось введение религиозного единообразия и решительные действия против «атеизма, гнусности, еретиков, папства, распущенности и богохульства». В результате появился «Test-Act» – закон, запрещающий католикам занимать государственные должности (кстати, «демократическая» Англия отменила его лишь в 1884 г.)

И покатились религиозные преследования. «Папистов» и роялистов Кромвель клеймил как «нехристей и не англичан». Когда, например, в 1654 г. католический священник, изгнанный еще 37 лет назад, решил на старости лет вернуться в Британию, он по доносу был схвачен, осужден и повешен. Гонениям подверглись и «епископалы» – сторонники прежней англиканской церкви. Им запретили быть духовниками и наставниками в семьях, за отправление своих обрядов сажали. Но и сектантам досталось. Их, правда, в отличие от католиков, не казнили, их лидеров Кромвель принимал во дворце, беседовал как «свой», предлагал помолиться вместе и убеждал, что правит страной вынужденно, а по душе хотел бы удалиться от мира и стать пастухом. Тем не менее сажал их и ссылал, а их книги объявлялись еретическими и сжигались.

Для контроля за единомыслием лорд-протектор создал специальную комиссию из 38 человек, которая должна была оценивать претендентов на церковные должности, чтобы они были «честными, набожными и правоверными». А в графствах назначались особые уполномоченные, «эжекторы», в их обязанности входило шпионить за христианами и удалять неугодных служителей церкви. Но, обрушиваясь на христианских «еретиков», Кромвель более чем благосклонно отнесся к евреям. Раввин Менессах бен Израэль обратился к нему с просьбой – разрешить евреям жить, торговать в Англии и исповедовать свою веру. Для рассмотрения данного вопроса лорд-протектор созвал «консульскую комиссию» и разъяснил, что евреи «принесут много богатства в республику». И, несмотря на то, что даже верный ему госсовет счел это недопустимым (ведь он состоял из фанатиков-пуритан), Кромвеля такое решение не смутило, и он открыл евреям въезд в страну неофициально.

Стоит отметить, что лицемерие (подкрепленное уверенностью в собственной исключительности) было вообще характерной его чертой. Он подписывал указы об «исправлении нравственного порядка», запрещал любые развлечения, требуя от народа пуританского аскетизма. Но сам при этом жил так, как представлял себе «королевское» времяпрепровождение. В его дворцах допускались музыка, балы, буйные пиршества. И на свадьбе своей дочери Френсис с лордом Ричем Кромвель, по воспоминаниям очевидцев, изволил шутить, «плескал вино на платья приглашенных дам и перемазал все стулья, на которых они должны были сидеть, растаявшими сладостями». Как видим, чувство юмора у диктатора было «еще то».

Он находился в пике своего могущества. Имел мощный флот, 60-тысячную постоянную армию – другой такой не было ни у кого в Западной Европе. И об убийстве короля в других государствах предпочли «забыть», все теперь искали дружбы с Кромвелем. Дипломатические связи с Англией восстановили Испания, германские княжества, Венеция, Генуя, Дания, Португалия, Швеция, Франция. Прежнюю принципиальную позицию сохранила только Россия. И диктатора стало откровенно заносить. Например, при строительстве корабля «Нейзби» нос украсили статуей – «Оливер на лошади, топчущий ногами шесть народов: шотландцев, ирландцев, голландцев, французов, испанцев и англичан». Англичан – имеется в виду роялистов, но вот когда он «топтал» французов и испанцев, трудно сказать. Кроме того, в композицию входила фигура Славы, держащей над головой Кромвеля венок, и надпись – «С нами Бог».

Уверившись в собственной «избранности», он объявил себя покровителем всех протестантских конфессий наподобие «папы римского» в протестантском мире. И заявлял: «Если бы я был на 10 лет моложе, не было бы короля в Европе, которого я не заставил бы дрожать». Дошел он уже и до планов… мирового господства. Вынашивал идеи «крестового похода против папизма» и могущественного союза, в коем под руководством Англии объединились бы Нидерланды, германские протестанты, Швеция и Дания. Однако подобные проекты являлись чистейшим абсурдом. Голландцы, несмотря ни на что, оставались непримиримыми конкурентами англичан, датчане – врагами шведов.

Впрочем, Швеция в данный период погрязла во внутренних проблемах и тоже оказалась на грани гражданской войны. Правление Христины довело ее до критической точки. Уже весь народ возненавидел «молодую партию» как разорителей страны. Обираемое крестьянство не выдержало, вспыхнули двухлетние мощные восстания в провинциях Смоланд и Нерке. Их жестоко подавили войсками, предводителей колесовали, рядовых бунтовщиков вешали. Но роптали и горожане, видя, как огромные средства вылетают в трубу и утекают в карманы окружения королевы. Возмущалось мелкое дворянство, мечтающее обогатиться на войне – препятствием к которой была Христина. Один за другим возникали заговоры в пользу ее кузена Карла Густава. Их раскрывали, выявленных участников отправляли на колесо, на плаху, на кол.

И все же королева считалась умной женщиной. Поняла, что рано или поздно ее свергнут или прикончат. Но и менять свой образ жизни ей не хотелось, и она вступила в переговоры с Оксеншерной. Сошлись на том, что она добровольно отречется, а за это за ней останутся острова Готланд, Эзель, Изедон, Аланды, города Нордкеппинг, Вольгаст, часть Померании и Мекленбурга. В этих владениях Христина сохранит права королевы, все доходы с них, но отчуждать их не сможет, и после ее смерти они вернутся к Швеции. И в 1654 г. она отреклась от престола (по официальной формулировке – «чтобы отдаться служению музам»). Корону получил Карл Густав под именем Карла Х.

А Христина, обеспечив источники финансирования для своих забав, покатила по Европе. Верхом, в мужском костюме и ботфортах, окруженная толпой фаворитов, проходимцев и авантюристов, она проехала по Дании, Германии, Голландии, всюду эпатируя публику театрализованными въездами в города, пирушками в трактирах, шокирующими выходками. В Брюсселе ей предложили перекреститься в католичество, и она согласилась – это было новым, еще не испробованным развлечением. Когда о ее вероотступничестве узнали в Швеции, там поднялось бурное возмущение. И Карл Х с канцлером получили хороший предлог лишить Христину королевской власти в оставленных ей провинциях. Но оговоренные деньги высылали по-прежнему, а остальное ее не волновало…

«Громи поганых латынян!»

Западное сознание во все времена формировалась потоками пропагандистской информации. И поляки в XVII в. не были исключением, находясь под гипнозом своей же собственной пропаганды. Поэтому они напрочь игнорировали тот факт, что в войнах с Россией начиная с Ивана III граница неуклонно сдвигалась на запад. Забывали, как громили их Скопин-Шуйский и Пожарский – зато помнили, как их предки захватывали Москву. Забывали, как потрепали их в прошлую войну – но помнили поражение Шеина под Смоленском. Вся польская литература о столкновениях с Москвой носила весьма тенденциозный и хвастливый характер. Соотношение сил и потерь безбожно искажалось, собственные успехи раздувались до небес, а неудачи замалчивались или объяснялись «случайностями». Добавлялись и «свидетельства» вроде записок дьяка Котошихина, сбежавшего в 1654 г. в Польшу и, как все «диссиденты», постаравшегося в угоду новым хозяевам оплевать Россию и ее армию. Все это складывалось в карикатурную картину: русские – «варвары» и воевать не умеют. Поэтому Речь Посполитая была настроена довольно беспечно и не ждала от Москвы ничего серьезного.

А Златоглавая Русь готовила сокрушающий удар. Развертывались три группировки общей численностью 80—100 тыс. бойцов. Северная, под командованием В.П. Шереметева, из 15 тыс. человек сосредотачивалась в Великих Луках. Центральная – Я.К. Черкасского, из 41 тыс., собиралась в Вязьме. Южная, из 20–30 тыс., во главе с Алексеем Трубецким – в Брянске. Кроме того, для поддержки Хмельницкого к нему был направлен полк Василия Бутурлина из 4 тыс., а 7 тыс. оставались в Белгороде для прикрытия «крымской украины». Планировалось наступление по сходящимся направлениям: от Великих Лук – на Полоцк и Витебск, от Вязьмы – на Смоленск, Оршу и Борисов, и от Брянска – на Рославль и Борисов. А Хмельницкий должен был во взаимодействии с южной группировкой нанести глубокий удар по польским тылам.

Продолжалось дополнительное формирование войск. Сохранилась запись Алексея Михайловича о срочном наборе шести новых рейтарских полков, создавался и первый в России гусарский полк. Ствольный приказ докладывал, что в войска отпущено 31 464 мушкета, 5317 карабинов, 4279 пар пистолетов, и в приказе еще осталось 10 тыс. мушкетов и 13 тыс. стволов к ним. Это – отечественного производства. Но при таком размахе подготовки своего вооружения не хватало, и снова докупали за границей: 32 тыс. мушкетов, орудия, шпаги, латы из Германии и Швеции. В марте на Девичьем поле прошли маневры солдатских и рейтарских полков.

Важное событие произошло и в семье Алексея Михайловича. После смерти сына Дмитрия у него рождались дочери – Марфа, Евдокия, но наследника не было. Царь и царица истово молились, ездили в паломничества по святым местам. (Кстати, это был один из факторов, способствовавших возвышению Никона и усилению его влияния на государя, «собинный друг» часто сопровождал его в этих поездках, морально поддерживал, помогал «отмолить грехи»). И в 1654 г. наконец-то родился долгожданный сын Алексей Алексеевич. Это окрылило Алексея Михайловича, было воспринято как добрый знак перед началом кампании.

Первыми боевые действия начали поляки. 20-тысячное королевское войско вторглось на Украину, разметало несколько казачьих частей и подступило к Белой Церкви, а конные авангарды выплеснулись рейдами до Умани и Ивангорода. Хмельницкий воззвал к Трубецкому в Брянск, требуя «с нами сойтись под Киевом». Царь тоже послал воеводе наказ «итить к Богдану Хмельницкому и промышлять вместе». Но Трубецкой был опытным полководцем и весьма авторитетным лицом – за государевым столом он занимал первое, самое почетное место. Поэтому он мог себе позволить отступить от буквального выполнения приказа. Он понимал, что идти к Киеву – значит растрепать свою группировку и сломать общий план наступления. И верно оценил, что силы поляков невелики, украинцы сами смогут с ними справиться. Поэтому к гетману послал лишь отряд В.Б.Шереметева в 4 тыс. человек, но с большим количеством артиллерии, которой не хватало у казаков. И оказался прав, Хмельницкий с Бутурлиным отразили удар.

Более серьезные приготовления поляки начали только в мае. Сейм объявил посполитое рушенье, определил командующих. Коронным гетманом стал Станислав Потоцкий, сын прошлого гетмана, польным гетманом коронной армии – Лянцкоронский. Великим гетманом Литовским остался Радзивилл, а его заместителем, польным гетманом – Гонсевский. Польша готовилась выставить 60-тысячную армию из наемников и ополчения. Спешно усиливалась система крепостей. Союзником поляков стал Крым. Но наемников теперь приходилось распределять по двум фронтам, а шляхта проявляла обычное разгильдяйство даже в Литве, которой грозило вторжение. Радзивилл писал королю: «И то наказанье и заслепление Божье, что шляхта не единые охоты к сбиранью и деянию отпору неприятелю не чинят».

А русские не ждали. 18 мая царь выступил на войну. «С утра, перед его государевым походом, сбирались его государева полку сотенные головы с сотнями, и рейтарские, и гусарские, и солдатские полковники и начальные люди с полками, и головы стрелецкие с приказами на поле под Девичьим монастырем. А собрався, из-под Девичья монастыря с поля шли Москвою через дворец сотнями, а на дворце в столовой избе в то время был и ратных людей всяких чинов из окна святою водою кропил святейший Никон, патриарх Московский и всея Руси». Никон в отсутствие царя оставался главой правительства, ему были даны огромные полномочия.

Пока Алексей Михайлович с полками двигался к Вязьме, три собранных на границе «кулака» уже начали вторжение. На правом фланге армия Шереметева 1 июня взяла Невель. Затем подошла к Полоцку, перерезав дорогу на Витебск и Вильно. После короткого боя на подступах к Полоцку город счел за лучшее капитулировать и принести присягу царю. Одновременно в центре части Якова Куденетовича Черкасского – стрельцы, дворянское ополчение и полки Буковена, Мартота и Закса овладели Дорогобужем, захватили крепость Белую. На левом фланге войска Трубецкого подступили к Рославлю, который сдался без боя. А поляков, напавших на Украину, окончательно разбили и изгнали, и Хмельницкий даже сам смог отправить к царю 20 тыс. казаков – Нежинский, Черниговский и Стародубский полки и запорожцев под командованием наказного атамана Золотаренко.

Таким образом путь основным силам был расчищен, они были надежно прикрыты от угрозы фланговых ударов, и 28 июня войска царя и Черкасского подошли к Смоленску. Сразу начали осадные работы: строили лагерь – «земляной город», батареи на Покровской горе, шанцы и острожки, перекрывшие дороги. Подтягивались части генерала Лесли, полковников Бутлера, Гипсона, Траферта, Дестервилля, Яндера, Гундермахера, Энгли. В городе насчитывалось 2 тыс. немецкой пехоты, 4 тыс. шляхты (не считая вооруженных слуг), 1,5 тыс. «жилецких людей» и 6 тыс. ополчения из мещан. Для обороны столь мощной крепости, как Смоленск, этого было вполне достаточно. Но большинство горожан воевать не желало, было много перебежчиков. Литовскому воеводе Обуховичу и коменданту Корфу приходилось изворачиваться. Пушки сосредотачивали по башням и воротам, где ставили немцев и верных гайдуков. А горожан расставляли на менее ответственных участках, по стенам, под надзором башенных гарнизонов.

Поляки использовали обычную в подобных случаях тактику. Защитники Смоленска должны были сдерживать и сковывать царские силы, а поблизости, в Красном, разместился Радзивилл с 15-тысячным полевым войском, чтобы бить осаждающих по тылам, проводить в город подкрепления, а после того, как у него соберется достаточная армия, обрушиться на русских и зажать между крепостью и своим войском, как было в войну 1632-34 гг. Но на этот раз наши воеводы не собирались выжидать подобного развития событий. Под Смоленском остался Алексей Михайлович, а Черкасский с частью войск выступил против Радзивилла. Первый бой обернулся не в пользу русских. Авангард вел себя легкомысленно, шел без разведки, на привалах не выставлял охранения. И Радзивилл, скрытно приблизившись по лесам, напал на него ночью. Среди необстрелянных новобранцев возникла паника, они побежали, бросив пушки и обоз. Пленных поляки не брали, перебили тех, кто был захвачен сонным или пытался сдаться. Большинство русских удрало. И Радзивилл раззвонил о полном разгроме противника, о тысячах убитых. Хвастал, что русским не видать Орши, как своих ушей. Разумеется, приврал. Разбит был лишь передовой отряд. А основной корпус Черкасского только выдвигался. Бойцы учли горький урок. И озлобились на поляков за расправу над товарищами. «Победитель» с полками Черкасского предпочел не встречаться, вопреки своим заверениям бросил Оршу и отошел южнее, к Копыси.

Однако на Россию в это время обрушилось другое, неожиданное бедствие. В Москву прибыло посольство из Грузии. Царя в столице уже не застало, но завезло из Закавказья «моровое поветрие». Чуму. Эпидемия оказалась страшной, стала косить москвичей десятками и сотнями. Находившиеся в городе дворянские и боярские семьи с прислугой начали разъезжаться по поместьям – и разносить заразу по стране. Никон отписал царю, предлагая эвакуировать его семью в Калязин монастырь. И Алексей Михайлович согласился, разрешил выехать и самому патриарху и боярам Пронскому и Хилкову, оставшимся управлять столицей. Объявил, что он никого не неволит оставаться в Москве. Но Пронский и Хилков покинуть свой пост отказались. А Никон повел себя двойственно. Скорее как глава правительства, а не патриарх. Собрал царский двор, штат основных приказов, и огромный обоз спешно покатил прочь из столицы. То есть, с одной стороны, Никон сберег близких государя и работоспособный аппарат управления. А с другой, получалось, пренебрег духовными обязанностями.

Это стало причиной «чумного бунта». Ведь далеко не все имели возможность эвакуироваться, люди продолжали умирать. Собственно бунта как такового не было – москвичи ударили в набат, собрались по колокольному сигналу к Успенскому собору, где шла служба и находился Пронский. Народ обратился к нему встревоженно и возмущенно – почему, мол, патриарх бросил паству в бедствии? Указывали, что некому даже поставить священников взамен умерших, и жертвы эпидемии приходится хоронить не по-христиански. Пронскому удалось успокоить москвичей. Он пояснил, что Никон уехал по царскому указу, обещал сообщить обо всем Алексею Михайловичу, и настроения успокоились. Москвичи стойко переносили бедствие, а Пронский и Хилков энергично боролись с ним. Устанавливали санитарные кордоны, налаживали вывоз и захоронение трупов, обеспечивали город продовольствием…

Но зоны боевых действий моровое поветрие не коснулось, и они разворачивались своим чередом. Наступление северной группировки Шереметева несколько замедлилось, на ее пути было много крепостей. Зато южная группировка продвигалась успешно. 12 июля после ожесточенного боя Трубецкой взял Мстиславль, связался с Черкасским и начал согласованную с ним операцию против Радзивилла. Быстрым маршем устремился на Копысь. Литовский гетман боя не принял – он ждал подмоги, которую собирал Гонсевский. И отступил к Шклову. 1 августа Копысь сдалась Трубецкому, горожане встретили русских с образами и хлебом-солью. А к Шклову Черкасский направил ертаульный (разведывательный) полк Юрия Барятинского. Легкая конница налетела на литовцев и, несмотря на свою малочисленность, принялась клевать их. Барятинскому приходилось туго, но он надеялся таким образом связать и удержать Радзивилла до подхода главных сил. Не получилось. Едва показались части Черкасского, противник немедленно вышел из боя и отступил к Борисову.

Фланговые русские корпуса продолжали одерживать победы. Шереметеву к концу июля сдались крепости Дисна и Друя на Западной Двине, за ними – Озерище, Усвят. А Трубецкой форсировал Днепр и 12 августа штурмом взял Головчин. Отряд князя Куракина подступил к крепости Дубровна, запиравшей путь по Днепру от Смоленска к Орше и Могилеву. Но овладеть ею не сумел. Дубровна была сильно укреплена, гарнизон во главе со шляхтичем Храповицким состоял из венгерской пехоты, роты гайдуков и дворян, отбивался активно, предпринимал вылазки, а у Куракина было всего 700 жильцов, и его отозвали под Смоленск.

Царь надеялся развить достигнутые успехи. Писал к Хмельницкому о глубоком рейде казаков на Луцк, а Трубецкому – чтобы шел навстречу Богдану на Минск и Брест. Но Трубецкой располагал более надежной информацией. Узнал, что Хмельницкий ни в какой рейд не пойдет, потому что на Украину нацелились набеги татар. Для себя же Трубецкой видел главную задачу не в эффектных рейдах, а в том, чтобы разгромить Радзивилла. И из Головчина вдруг стремительно бросил войска на преследование литовского гетмана. Преодолев за 2 дня около 200 км, он нагнал врага недалеко от Борисова, на речке Шкловке. Радзивилл уже успел соединиться с Гонсевским, русским теперь противостояло 20 тыс. воинов. Видимо, из-за этого неприятель чувствовал себя уверенно, и от битвы уклоняться не стал.

Трубецкой тоже. 14 августа он построил солдатские полки в центре, рейтар и дворянскую кавалерию сосредоточил на флангах и атаковал врага. «Бой был на семи верстах и больше». Шляхетская панцирная конница всей массой навалилась на русских, рассчитывая смять и раздавить их, но утыкалась в пики пехоты, а мушкетеры и легкие пушки расстреливали гусар беглым огнем. Возникла мешанина побитых лошадей и всадников. А с флангов ударили рейтары. Армия Радзивилла стала пятиться. Наконец, дрогнула – и пошло повальное бегство, преследование и рубка бегущих. Русские потери оказались ничтожными – 9 убитых и 97 раненых. А польская армия была разгромлена наголову. Было взято в плен 300 человек, из них 12 полковников. Захватили весь лагерь, обозы, знамена, даже карету, шатер и бунчук Радзивилла. Сам он был ранен и «утек с небольшими людьми». И добрался до Минска, где сумел собрать лишь 1500 беглецов. Остальные его подчиненные либо погибли, либо разбежались по лесам и своим поместьям.

Почти одновременно произошло сражение и под Смоленском. Куда менее удачное. В ночь на 15 августа русские скрытно подобрались к крепости и неожиданной атакой захватили часть стены и Лучинскую башню. Но гарнизон быстро опомнился, подвел под башню бочки с порохом и взорвал ее, уцелевшие участники атаки отступили. На следующий день начался общий штурм, ратники лезли на стены по длинным лестницам. Однако встретили жестокий отпор, несли потери, и царь велел прекратить атаку. У русских погибло 300 человек, около тысячи было ранено. Алексей Михайлович отстоял молебен за упокоение павших и решил больше не допускать больших потерь. Новых штурмов не предпринимать. От Вязьмы к нему медленно, с немалыми транспортными трудностями подтягивался «стенобойный наряд», самые тяжелые орудия – 4 пищали голландского и несколько штук русского производства, стрелявшие пудовыми ядрами. Их установили на подготовленных батареях, и началась бомбардировка.

Черкасский в это время подступил к Могилеву, и 26 августа он сдался без боя. А Шереметев подошел к Витебску. У противника там собралось до 10 тыс. защитников, у Шереметева же было всего 3400 бойцов. Но разношерстный и плохо управляемый гарнизон из шляхты, солдат, вооруженных слуг и горожан активности не проявлял, что позволило русским 28 августа окружить Витебск и блокировать заставами. В город отправился парламентером Ордин-Нащокин и предложил сдаться, гарантируя сохранение имущества и «вольностей». На это последовал гордый отказ.

Надо отметить, что на войне особенно ярко проявилась такая черта Алексея Михайловича, как высокая гуманность. Он постоянно и искренне заботился о воинах, щадил их. Когда в первом бою ратники побежали, оставив неприятелю орудия и обоз, он писал сестре: «радуйся, что люди целы». Кто-то из иностранцев предложил ввести смертную казнь за бегство с поля боя – царь такую меру с негодованием отверг. Сказал, что «трудно пойти на это, ибо Господь не всех наделил равным мужеством», да и вообще – с каждым может случиться. А после неудачного штурма Смоленска сделал выводы не только для себя, но и от воевод требовал беречь подчиненных. И Шереметеву послал приказ: «Промышлять подкопом и зажогом, а приступати к Витебску не велено, чтобы людем потери не учинить». Кстати, и в завоеванных городах царь вовсе не стремился установить свои порядки, уважал местные традиции. Жители Могилева подали ему челобитную, просили сохранить им магдебургское право, позволить носить прежнюю одежду и не ходить на войну – государь их пожелания удовлетворил.