Он брёл по сельским улицам, узким, словно речные протоки, меж покрытых глянцевой росписью каменных оград. Эти неприступные берега скрывали внутренность просторных дворов под сводами винограда. Под сандалиями скрипела пыль. Из калитки в калитку сновали лёгкие женщины в белых шалях, несли друг дружке пакеты с пряностями, мукой, маслом. Халлель вглядывался в лица женщин. Самири не было среди них.
Он вышел на край посёлка и взошёл на шаткий висячий мост, под которым задыхался в желтоватом бурьяне ручей. На другой стороне было пусто и тихо. Меж двумя жилыми массивами зияла не застроенная дыра. Земля чуть волнилась, вздымалась невысокими полосами, как будто здесь когда-то жила река или море, а потом вода отступила. Халлелю почудились сухие остатки раковин в пыли. Поодаль у ряда мусорных баков бегали неприкаянные псы. Халлель повернул назад и пошёл по улице, ведущей к вершине холма. Он где-то потерял кепку, и солнце жгло голову. От усталости и жары он плохо соображал. Улица упиралась в небольшую площадь и колодец. Халлель опустился на колени и без спросу отхлебнул воды из ведра женщины, которая как раз тащила из колодца второе. Женщина изумлённо уставилась на него. Халлель улыбнулся ей, отполз к ближайшей стене и сел наземь в тени дикой сливы.
Сначала ноги отказывались вставать. Халлель подобрал с земли пять маленьких жёлтых слив, слегка побитых, но вообще-то очень даже ничего, и несколько минут упивался их кислой сладостью. Когда женщина ушла, он с трудом поднялся, подпрыгнул и лёг грудью на ограду. Сверху её усыпали осколками стекла, но они затупились под постоянными ласками пыльного ветра. Во дворе жила рощица старых акаций. В их сени за деревянным столом восседал грузный седой человек и пил из широкой пиалы чай. Перед ним стояло блюдо со сливами. Большой кудлатый пёс дремал, положив голову на ногу хозяина, такой же степенный, серо-седой. Скрипнула дверь. Стройная женщина вышла во двор и поставила перед отцом чайник. Халлель не увидел её лица, но узнал бы фигуру среди сотен и тысяч. Он вздрогнул. Пёс поднял голову, увидел непрошеного гостя и заворчал. Лёгкая женщина что-то сказала отцу и пошла к ограде, и Халлель зачарованно смотрел, как текут по её белой шали тени ветвей акаций.
Так он нашёл Самири и потерял надежду. За тот десяток секунд, что она пересекала двор, Халлель без тени сомнения понял, что эта женщина — чужая. Всё в ней было чуждо: одежда, походка, выражение лица. Всё беспощадно твердило ему: чужак. Она остановилась за пять шагов до ограды, положив руку на уши ворчливого пса. В глазах не было ни узнавания, ни обещания, ни опаски. Не было надежды. Халлель вдруг ощутил животом её подарок, висящий на поясе боевой нож, и на мгновение ему пригрезилась возможность очень дурного поступка, вполне достойного местных мужчин. Но это тоже было чуждым, враждебным, и злая греза тут же умерла. Самири отвернулась и пошла прочь. Она двигалась неторопливо, как будто в запасе у неё была вечность. И не одна.
— Не стоит думать о ней, — сказал попутчик.
Он что, мысли читает? — спросил себя врач; и ещё: вот что заставляет человека идти к насиженному месту, когда в его распоряжении больше половины автобуса? Тем более когда рядом сидит неприятный сосед… Потом ему стало стыдно. Он сказал себе: человек не виноват, что у него неприятная внешность; к тому же это мой соотечественник и единственный союзник, если начнётся поножовщина.
— Она беременна, — сказал Халлель. — И ей плохо. А эти…
Он махнул рукой.
— Вы ничего не можете сделать.
— Я должен. Должен…
Он стал искать возможность их переубедить, но ничего не придумывалось. В салоне царили сумерки. Халлель глянул в окно и испугался: всё небо было затянуло тьмой, а с юга с видимой скоростью шла невероятных размеров туча. Она вставала из-за горизонта, как чудовищная черно-синяя планета. Халлель различил на её поверхности вихри, схожие с оком газового гиганта Маханана. Он знал историю древнего южного царя Нима, который объявил войну Рану и повёл пятидесятитысячную армию через Гешу, да так и сгинул в невиданной силы буре, и только полтораста лет назад пустыня нехотя обнажила на радость археологам жуткую массовую могилу. Однако Халлель никогда не видел песчаных бурь и не знал того страха, который скрывается за словами «сжигающие без огня». Так звали южные ветра народы, живущие по соседству с пустыней Гешу.
Господи, да неужто для этого всё-таки нужно быть богом?!
Автобус затормозил у круглого холма. Холм был правильный, рукотворный и выглядел очень старым. Он был создан из какого-то полупрозрачного камня, но когти бурь давно уже сделали поверхность матово-серой. Халлель услышал крик и втиснулся в спинку сиденья, сжав зубы. Женщину пронесли к двери, и её тёмное, с крупными каплями пота лицо моляще воззрилось на врача бездонными глазами. Глаза были полны боли. Это схватки, решил Халлель; она рожает. И тут он увидел мокрый алый подол её платья и тонкий ручеёк крови, тянущийся за ней по полу. Свет в салоне погас. Водитель выскочил из кабины и что-то прокричал. Идиоты, подумал Халлель в бессильном гневе. Она истекает кровью, у неё какой-то разрыв внутри. И они не дают даже попытаться помочь…
— Ого, — сказал попутчик. Он так и не сдвинулся с места. — Хорошо, что они Вас к ней не подпустили. Я ошибаюсь, или при нормальных родах такого кровотечения не бывает?
Халлель покачал головой. Он всё видел её глаза.
— Не бывает. А тут не больница, у Вас ни инструментов нет, ни лекарств. Она же наверняка умрёт. Если Вы попытаетесь её спасти и потерпите неудачу, Вас зарежут, а заодно и меня.
Халлель подавил неприязнь и решил, что попутчик прав. Всё равно. Её полный страдания взгляд был не случаен, он был адресован ему. Его молили о помощи.
Халлель вышел из автобуса. Кровавый след уходил по каменистой земле в убежище. Земля уже почти впитала кровь. Из холма лился тусклый керосиновый свет, и Халлель пошёл туда. Женщина лежала на трёх сдвинутых в ряд табуретках. Её белое покрывало было тёмным от крови, руки свесились вниз. Огромный живот выпирал, как гора, над маленькими холмиками грудей. Она уже не кричала — только дышала. Халлель решил войти в убежище, и будь что будет. Семь лет назад он принёс клятву врача и был готов отдать жизнь, чтобы её сдержать. Он перешагнул порог. Мужчины заступили ему путь, и у самого горла сверкнул чей-то нож. Вот и конец, равнодушно подумал Халлель и даже не обиделся на эту несправедливость. Из-за плеча человека с ножом возник книжник и пальцем отстранил лезвие.
— Я доктор, — упрямо сказал Халлель, глядя в замкнутые лица. Он был уверен, что его понимают, и повторил: — Доктор. Я хочу попытаться помочь.
У него не было с собой ничего, кроме ножа, но в убежище был кипятильник и запас воды, а на стене висел шкаф-аптечка с алым ромбом, универсальной каплей крови на дверцах. Там должен быть спирт, бинты, шприцы, вата и какие-то медикаменты, пусть даже местного производства. Рядом с ним был неплохой переводчик.
Книжник покачал головой и пошёл на Халлеля. Тому ничего не оставалось, как выйти из помещения.
— Скажите же им, — попросил он. — Вы же с севера. Вы рус. Где это видано такое? Скажите им, что я хочу только помочь.
— Я знаю, — кивнул книжник. — И они знают. Мы здесь не так глупы, как ты думаешь.
— Так в чём дело? Это что, представления о чести? Ей нельзя соприкасаться с мужчинами, с чужаками? Но я никому ничего не скажу! Клянусь Богом!
Книжник сделал рукой движение, как будто что-то отметал, и в этом была ледяная бесповоротность.
— Нет. Речь идёт о
Халлель кивнул. Ему и в голову не пришло соврать, к тому же он уже выдал себя.
— Ты западный единобожник, — сказал
Халлель хотел что-то сказать и не смог. Он мог поверить в идиотские представления о мужской чести, даже в убийственные представления, но это было несравненно хуже — иллюстрация к древним хроникам ожила и вылезла в современный мир. Халлель попал в пространство войны мифов. Это было неимоверно. Это было хуже, чем хоргор.
— Я не собираюсь никого тащить ни в какую веру, — сказал он. — Я не хочу ехать к ним в гости, я ничего не хочу. Я хочу исполнить мой долг. Я тоже принёс клятву.
— Это может быть так, как ты сказал, а может — иначе. Или, может, ты сейчас сказал правду, а потом демоны помутят твой разум, и ты нарушишь слово. У Востока очень долгая память, и мы ещё знаем, чего стоят клятвы рабов Армагетто.
— Армагетто? — расхохотался Халлель. — Так я совсем не из этих! Моя вера моложе. Я человек Доброй Вести — знаешь такое? Я не имею отношения к стране бесов.
И ему показалось, что всё ещё можно спасти. Женщину можно спасти.
— Всё равно. Ты западный единобожник.
И это было всё. Конец. Да, у них и правда долгая память, понял Халлель; удивительно, как они ухитряются с такой отличной памятью жить. Это должно быть нелегко. Эти люди — герои, все вместе и каждый в отдельности.
Внезапно ударил ветер. Крупные капли воды хлестнули пыльную землю и тут же впитались. Стоял ранний сентябрь, и земля тосковала о влаге. Весной короткие, яростные дожди пробуждали затаившуюся жизнь, и скудная пустошь взрывалась буйством цветов. Один из местных мифов гласил, что первые люди проросли из капель крови Неру, упавших в сухую землю во время его битв с архонтами, во тьме в начале времён.
Халлель отвернулся и шёпотом стал молиться.
— Кому ты молишься? — спросил книжник.
— Богу, — сказал Халлель.
— Не надо. Тот, кого ты считаешь Единственным во Вселенной, на самом деле даже не бог. Не привлекай к нам глаза его слуг. Дело и так очень плохо.
— Плохо?! Так дайте мне помочь, пустите меня к ней! — закричал Халлель, теряя самообладание.
На них упала стена тьмы.
— Тебе придётся остаться в автобусе, — сказал книжник. — Не бойся. Это не ураган, автобус не унесёт. Если ты окажешься снаружи, ложись на землю на бок, спиной к ветру. Укутай голову одеждой и лежи. Буря долго не продлится.
Он повернулся и пошёл в убежище.
— Она умирает, — сказал Халлель.
— Есть вещи много хуже смерти.
Дверь из нержавеющей стали скрипнула, закрываясь.
Халлель вцепился руками в кресло. Он чувствовал, как автобус ползёт к стене убежища под грубыми толчками бури. Становилось то светлее, то снова падала ночь. Смотреть в окно Халлель избегал и даже закрыл глаза, но он чуял всем телом, как трясётся автобус, как дрожит и пытается вырваться из креплений каждая его деталь. Это было даже страшнее зрелища бури. Пустыня Гешу протянула руки на север и пыталась смять непрошеного гостя в комок. Явился, называется, в чужой дом со своим ковром… И хозяева хороши. «Есть вещи много хуже смерти…»
— Есть вещи много хуже смерти, — сказал попутчик.
— И Вы туда же? — огрызнулся Халлель и тут же пожалел об этом. Попутчик крякнул.
— Извините. Я Вас, конечно же, понимаю… Простите, лезу со своим рылом…
— Извините, — невпопад сказал Халлель, понял, что невпопад, и истерически засмеялся. — Эта страна меня доконает.
— Если не доконает буря. Хотите курить? — попутчик вынул пачку сигарет.
— Некурильщик.
— Тогда я закурю, — через секунду попутчик уже дымил сигареткой. — Послушайте, Вы расслабьтесь. Конечно, я понимаю — жалко. Жалко девицу, ребёнка… жалко себя. Только знаете — жалко у пчёлки. Это слово неправильно понимают. Так, как оно всё случилось, оно и лучше.
— Она не девица, — сказал Халлель. — Она явно замужем. Лучше… Что Вы этим хотите сказать?
Удивительно, но теперь слова попутчика приносили ему облегчение. Казалось, они снимают с души тяжесть, ставшую невыносимой. Халлель обнаружил, что очень устал. Ему было муторно, душно, как будто буря высасывала из автобуса воздух, а из его тела — силы. Он положил ноги на сиденье, и от этого ещё больше захотелось как следует отдохнуть.
— В последние несколько сотен лет, — рассудительно заговорил попутчик, — у нас на Западе утратили правильный смысл таких слов, как милосердие, жалость, любовь. Возьмём, к примеру, глагол «любить». Он означает прежде всего «относиться к кому-либо милосердно, с нежностью, с состраданием, изо всех сил помогать кому-то, ради кого-то жертвовать собой». Так его понимает современный человек, и когда вера нам говорит, что должно любить людей, он это тоже так понимает. Но это неверно.
Попутчик выпустил из широченного рта колечко дыма. Халлель посмотрел на него с новым интересом — и отвёл взгляд. Смотреть было неприятно и как-то сложно. К тому же он вдруг усомнился в поле этого человека. Скорее всего мужчина, да… Однако высоковатый голос мог быть и мужским, и женским. Шея была повязана оранжевым платком, скрывающим щитовидную железу. На груди и животе бугрились примерно одинаковые складки жира. В общем-то это необязательно был мужчина. Это могла быть и некрасивая мужеподобная женщина…
А ведь он пытается мне помочь, одёрнул себя Халлель. Нехорошо так о нём думать. Или о ней. Это невежливо. Как-то… по-скотски.
— Бывает, — продолжило существо, подняв указательный палец, — что люди предстают перед нами как преступники, убивающие невинных, или, хуже того, как враги Единого Творца. Если принимать всерьёз принцип веры, этих людей тоже следует любить. Но нужно помнить, что слова многозначны, и для каждого случая следует искать подходящее ему значение. Можно ли, скажем, в обычном смысле любить человека, который не разрешает даже молиться за него, который походя ранит тебя и относится к тебе как к чумному?
— Это… трудно, — сказал Халлель.
— Чтобы не сказать «невозможно». Уместно ли милостиво относиться к человеку, который сознательно, убеждённо проявляет злую волю и только глумится над стремлением быть милосердным к нему? Возможно ли быть милосердным с тем, кто жестоко убивает невинных? Или с тем, чья вина ещё больше — с губящим чужие души? Нет, неуместно и невозможно! Против этого восстаёт сердце, совесть и разум. Для такой ситуации есть другое значение слова «любить»: «желать блага кому-либо». А ведь благо для избравшего скверное — это то, что помогает ему оставить скверну!
— Не понимаю, — сказал Халлель. — Объясните.
От усталости он уже плохо соображал, но хотел, чтобы попутчик говорил дальше. Его отвлечённые рассуждения казались далёкими от царящего вокруг безумия. Они убаюкивали, успокаивали. К тому же Халлелю нравились дымовые кольца. Такие забавные, домашние…
— Возьмите эту девицу и её нерождённого ребёнка, — сказал попутчик и выпустил ещё колечко дыма. — Если бы Вы их спасли, разве это действительно было бы для них благом — в той культуре, в которой они живут? Было бы? Или нет?
В стенку ударил порыв ветра. Халлель просто не знал, что сказать. После всего, что случилось, обида и боль мешали ему ответить «было бы». Он страдал от обиды и боли, он запутался в словах.
— Вы молчите, — отметил попутчик. — Вы на них уже насмотрелись и многое поняли, что касается их «культуры» и «веры». Ну смотрите: какой же смысл их спасать, если они и слышать не хотят о Едином Творце? Они же готовы сдохнуть и задушить своих детей, лишь бы не узнать Истину! Так какой смысл спасать ту, что сама избирает погибель? Зачем ей жить, если она и весь её народ выбрали окончательную смерть? Если они не хотят слышать Имени Врача, они могут и без врача обойтись. В конечном счёте им придётся обойтись без вечной жизни.
Ох, подумал Халлель. Ох. Он ещё не успел ничего почувствовать, как человек, которому оторвало руку, и он стоит в состоянии шока и смотрит, как хлещет кровь.
— А ребёнок? — спросил он. — Неужто Вам не жаль ребёнка?
— Жаль, конечно, но я умею обуздывать эту жалость. Нельзя допускать, чтобы рассудок плясал под её свирель. В основе такой распущенной жалости лежит абсолютное, космическое равнодушие к конечной судьбе человека и чудовищная гордыня демона, который первым ослушался Единого Творца. Пока этот ребёнок не живёт в народе демонопоклонников, у его души есть ещё небольшой шанс вернуться в лоно Творца, а если он выживет и его воспитают слугой всеобщего Врага, его душа достанется скверне. Вы же видели — они здесь к носителям Истины относятся как к прокажённым. Это вечная погибель.
Вот оно что, сказал себе Халлель. Шок прошёл и кровотечение тоже. Халлель решил, что понял, с кем имеет дело. Это был вовсе не единоверец… Фанатик из Белых Братьев. Вот и понятно, почему «девица» — Белые Братья не признают действительными браки иноверцев.
— Вы лучше помолитесь и успокойтесь, — сказал попутчик. — Всё это может казаться Вам трагедией, злом, но оно происходит по воле Творца. На самом деле это благо. Если бы Вы против воли Творца спасли этих двоих, это казалось бы Вам добром, но на самом деле это было бы злое дело. Смерть по воле Творца лучше спасения жизни вопреки Его воле. Не мы, ограниченные, падшие люди, а только один Творец вправе судить о благой или злой природе событий. Только Он совершенен, всеведущ и всеблаг.
Буря гневно ударила в автобус и сдвинула его на несколько дюймов к стене. В неумолчном вое ветра из убежища Халлелю слышались стоны и крик. Он знал, что оттуда не может быть слышно ни звука, и тем не менее страдал. Буря пыталась поднять в воздух и убежище, и автобус и вытрясти в злую смерть все их грешные души. Буря была непримирима. Она была права.
Халлель судорожно вздохнул. Не хватало воздуха, и он почти задыхался. На Востоке, вспомнил он, беспричинное удушье — признак присутствия злых духов… Должно быть, пустыня Гешу приютила их немало… Шесть с половиной веков назад Святой Андрей — следуя логике славного попутчика, ближайший друг всеобщего Врага — пришёл в сердце Гешу и оставил пустыне ту часть себя, в которой более не нуждался. Может быть, у Гешу поэтому такой характер…
Халлель достал из кармана фляжку с водой, отхлебнул и не удивился, когда попутчик не попросил воды. Потом он удивился, что не удивился. А потом разум автоматически сложил два и два.
Уже не считая себя обязанным быть вежливым, Халлель посмотрел на попутчика. В неверном свете его черты расплывались, однако даже сейчас было видно, насколько попутчик несообразен. Он был не то чтобы уродлив, а карикатурен. Классический нос картошкой, жабий рот, редкие бурые волосы, на коже угри, бородавки. Под нелепым зелёным кафтаном пучились складки жира. В толстые красные икры впились резинки фиолетовых гольфов. Под ногтями у него была грязь. Да ещё этот платок… Попутчик представлял собой злобную карикатуру на человека, притворяющуюся портретом.
— А Вы сами откуда? — спросил Халлель.
— Я с Запада, — попутчик улыбнулся. — Без определённого места жительства. Так, брожу себе там да сям…
Наступило затишье. Ветер жался к автобусу ласково, без ударов. Халлель искоса рассматривал попутчика и сравнивал его с известными ему людьми. Он перебирал в памяти облики знакомых с Запада и Востока, их голоса, тела и лица родителей, одноклассников и друзей. Он вспомнил своих профессоров, коллег и шефа клиники, где он работал; этого русского книжника, и злобных дураков с ножами, и самого себя, и Самири. Самири, чья красота перечеркивала карикатуру и обнажала её злую ложь. Чем мы заслужили такое отношение, спросил себя или, может быть, Бога Халлель. Неужели
Ох, опять сказала его душа. Ох. Что бы ни причинила эта тварь другим, пришла она только за мной. Я поддался ненависти и стал для неё уязвим. Это было в посёлке — каменная ограда отделила меня от Самири, и я вдруг вспомнил о ноже. Я возжелал убийства, и эта тварь за мной пришла.
Халлель вдохнул и выдохнул. Стало легче. Он поднялся и пошёл в кабину водителя.
— Есть идея, — сказал он через плечо. — Пока буря притихла, давайте выйдем и заставим их нас впустить. Пригрозим, что иначе протараним дверь.
— Только мы её не протараним, — ответил попутчик. — Она куда крепче автобуса, и они это знают. Эту бурю надо пересидеть.
— Вы правы, — сказал Халлель. — Видите ли, водитель оставил ключ. Что, если нам поехать и прислать сюда врача из Танаис? Остаётся не более часа езды. Ну полтора. Автобус может ехать по дороге и в бурю.
— Шутите? — угрюмо произнёс попутчик. — Нас же снесёт с шоссе, и мы перевернёмся. Незачем так рисковать. Вы же поняли, что я говорил?
Я понял, думал Халлель, что ты так и не вышел из автобуса. Кажется, ты боишься бури. Боишься Гешу, боишься этой земли.
Халлель сел в кресло и начал считать секунды. Один, два, три… На самом деле он прежде всего устал. Пять, шесть, семь… Он вдруг отметил, что уже восемь секунд не помнит о попутчике и ничего от него не ждёт. Тот будто бы исчезал, когда Халлель отворачивался от него.
Об автобус игриво потёрлась буря. Халлель посмотрел на приборную доску.
— Несмотря ни на что, — сказал Халлель, — я считаю, что надо что-нибудь предпринять.
Он наконец-то нашёл кнопку. Над ней была нарисована дверь. Практично.
— Конечно, — сказал попутчик. — Да. Но Вы не поможете никому, свернув себе шею. Поймите, Вы отнюдь не нарушили клятву врача. Просто в данный момент Вы бессильны. Вы совершенно напрасно мучаетесь из-за людей, которые по своей собственной воле — пища ада.
Заткнёшься ты наконец, подумал Халлель. Господи, умоляю Тебя, пусть он заткнётся.
Халлель нажал на кнопку. Он не хотел смотреть, но не удержался и глянул в салон. Дверь загудела, открываясь. Буря только того и ждала. Затаившийся ветер прыгнул из засады и острием копья ударил в расширяющуюся щель. Попутчик взревел. Его кабаньи глазки полыхнули бездонной яростью, но буря уже вцепилась в него, вынесла его вон и подняла в небеса. Халлель успел увидеть, как распадается, тает человеческая оболочка. Незваный гость из Армагетто взмыл ввысь невесомым осенним листом, теперь уже в своём истинном облике, и буря торжествующе поволокла его на юг, в горячую пасть Гешу.
К Халлелю внезапно вернулись силы, и он бросился из автобуса в пыльную мглу. Врач не мог больше терять время, он и так уже слишком много потерял. Удары ветра чуть не сбили его с ног, пыль мгновенно забила нос и горло, впилась в одежду, в кожу, ослепила.
— Прекрати! — в бешенстве крикнул буре Халлель. — Я иду спасать твоих людей! Прекрати!
Поделиться книгой: