Ничего не бойся

— Не получится, я греческого не знаю.

— Ага, — понял Антон Антонович, — жаль. Ну, тогда, тогда… Кутузова?

Мне потребовалось некоторое время, пока прояснилась первая фраза:

— «Упустили мерзавца! Господи, буди воля Твоя… Отпиши государю, только коротко… постой, дай-ка я сам составлю, ступай…» — сказал я с небольшой одышкой.

— Да у тебя талант, братец, настоящий!

Антон Антонович встал, глаза его блестели.

— Отчего ты не ходишь в нашу драм-студию? У нас ведь школьный театр есть, ты должен знать.

— Я маленький.

— Маленький? Нет, брат, талант маленьким не бывает. Давай-ка приходи завтра на репетицию, мы сейчас «Мёртвые души» ставим, и приятеля своего прихвати.

Так, в результате каких-то нелепых, случайных обстоятельств началась моя театральная карьера. Но это было не главное. Мы уже выходили из кабинета, взгляд мой упал на журнальный столик, стоявший в углу у двери, на нём лежало несколько папок, а сверху, листок бумаги с напечатанными фотографиями детских лиц, — на одном из них улыбающаяся Аринка, и надпись: «Просим откликнуться и помочь малоимущим». Мне было известно, что она училась где-то в городке, в маленькой школе недалеко от дома Кагорыча. Последний раз я видел её на осеннем сборе начальных классов, на учениях «гражданской обороны от последствий мировой войны»; нас учили как правильно умирать: надо было приняв таблетку, зарыться лицом в землю и досчитать до восьми. Она стояла недалеко от меня в группе девчонок, смеялась, примеряя «последний наряд»: спецшапочку с именным жетоном… также щурилась и была так красива, что я побоялся к ней подойти. Домой она пошла со своим любимым Кагорычем.

— Ты чего? — спросил Виталька, когда мы вышли из школы.

— Да так… — вздохнул я.

Вечером того же дня, вернувшись из больницы от папы, я перешёл на ту сторону посёлка от железной дороги в надежде отыскать их дом. Плутал по незнакомым улицам, вспоминая рассказ Аринки, но стоило мне оглянуться и заборы срастались сплошной стеной, словно отрезая дорогу назад. Я окончательно заблудился. Зажглись фонари, зато куда-то пропали прохожие и собаки; взмолившись, пошёл наугад, и в конце освещённой тропинки увидел человека похожего на Кагорыча. Он стоял на ступеньках крыльца с сигаретой…

— Никак, Игнат? — я узнал его хрипловатый голос.

— Здрасьте, Василь Егорыч.

— Смотри, кто к нам пожаловал, доча, — обратился он к дверному проёму.

В проёме появилась она. Очень красивая.

— Здраствуй… — сказал я.

— Привет, Игнат.

— Заходи, не стесняйся, — сказал Кагорыч.

Я собрался с духом:

— Мне нужно с вами поговорить.

— Со мной? — удивился он.

Аринка изменилась в лице.

— Иди-ка там накрой нам чайку, — сказал ей Кагорыч, — у нас здесь мужской разговор состоится.

Не дослушав, она резко повернулась и захлопнула дверь. Я слышал, как она побежала по дому… Глупенькая, думает я пршёл её выдавать. Мы отошли к железной бочке с водой, и я рассказал ему о той листовке с фотографией Аринки и с просьбой о помощи, и стал говорить, что я хотел бы…

— Кто это сделал?! Мы никого не просили об этом! — накинулся на меня Кагорыч.

Он возмущался чьим-то вмешательством в их жизнь, «идиотской бестактностью», и чем-то ещё, имеющим отношение к Конституции… Мне казалось, он не столько ругался, сколько жаловался на что-то, ищя моего сочувствия. Но положение моё было совершенно дурацким. Я уже пожалел, что пришёл сюда.

— Впрочем, я знаю, кто тут постарался, — сказал он беззлобно, — Пальчикова, соседка наша, так её перетак… Он показал на стоящий неподалёку домик, белевший за ровным штакетником.

— Её рук дело, больше некому. Извини, не сдержался… Я же понял, что ты пришёл помочь нам, спасибо, Игнат. Но мы совсем не бедствуем, другим куда хуже нашего достаётся. Пойдём лучше чай пить.

— Может что-то ещё нужно? — сказал я.

— Да что нам нужно, мы ж на земле.

Он приостановился и посмотрел мне в глаза.

— Вот если… понимаешь, переживает она очень сильно, пока я с дежурства не приду, — я здесь в комбинате на проходной устроился. Приходила ко мне после школы, ждала до поздна, пока не освобожусь, но это ж не дело — ни мне к ней не выйти, ни ей ко мне нельзя, там строго с этим, вот и прикинь. Запретил ей, до скандала дошло! Так она теперь дома: уроки сделает и сидит, трясётся, пока я не вернусь, боится, что со мной что-то такое страшное случится. Но не могу же я на двоих разделиться! С чего взяла, не понятно…

Он повёл меня в дом и мы сели за стол, накрытый Аринкой, с плетёной хлебницей посередине, полной баранок. Смутно помню, как я что-то пил и ел, она казалась спокойной, наверное ей удалось подслушать наш разговор, была очень вежливой и чужой. Кагорыч старался развеселить нас, рассказывал про своё детство на Сахалине, мы охотно смеялись… Я ждал момента, когда наконец можно будет встать и уйти.

— А что, дочка, в самом деле, — сказал Кагорыч, — пусть Игнат к нам заходит после уроков? Будете вместе уроки делать, поиграете…

Но его предложение не прошло, она отказалась наотрез, сказала, что ей одной вовсе не скучно, что ей хватает дел по дому, и что мне вряд ли будет с ней интересно и так далее. Я допил свою чашку, сказал «спасибо» и вышел. Кагорыч окликнул меня уже на улице, и мне пришлось остановиться.

— Игнат, ты уж не обижайся на неё. Не знаю, что это с ней такое, лежит плачет… Подружек настоящих нет, хотим вот котёнка завести, уже договорился, нужно только забор кое-где подлатать, чтоб ему гулять хорошо было. Может ей с ним повеселей станет, ты прости её, она ведь неплохая девочка, ты же знаешь, просто она такая, непонятная иногда… Мечтает о каком-то телескопе, в который можно метеориты и астероиды разглядывать, а где ж я возьму-то ей? Извини нас…

— Да нет, что вы Каг… — я осёкся на полуслове.

— Давно уже не «Кагорыч», Игнатушка, — сказал он, — такие дела.

— Простите, Василь Егорыч, я нечаянно.

Он не обиделся, только подмигнул мне, и сказал почему-то в самое ухо:

— Я тебе вот что скажу, ты заходи всё равно, когда сможешь, женщины, они знаешь…

Купить телескоп оказалось совсем не сложно, помог Виталька: сказал отцу, что такой телескоп необходим для астрономической лаборатории. Для полной убедительности, в тот же день по телефону я выразил голосом Инессы Михайловны искреннюю благодарность «нашему замечательному спонсору». Нам оставалось доставить телескоп Аринке. Утром мы принесли его в школу, но куда было девать его до конца занятий? Решили спрятать его в старинной карте-панно, с выдвижными ящиками-континентами, висевшей за ненадобностью в классе труда; в этих ящиках ещё с советских времён валялась всякая ерунда вроде гаек, кривых гвоздей и скрученных тюбиков из-под клея. Мы спрятали телескоп в «Южной Америке». Кода мы заглянули в неё после уроков, нас будто громом огрело — телескопа там не было! Его не было ни в «Африке», ни в «Австралии» и нигде в целом мире. Это было невероятно, поскольку уроков труда не проводилось с начала года, класс не использовался для занятий и сюда сносилась поломанная мебель, потрёпанные чучела и компьютеры… Кто это мог сделать? Кто?! На этот вопрос находился один единственный ответ: на такое гадство способен только Борька-Цимес, больше никто. В последнее время мне часто попадалась на глаза его рыжая физиономия. Скорее всего ему удалось проследить за нами. Так оно и было. Подкравшись к его дому, мы увидели как он сидит у окна с нашим телескопом, настраивая его на соседние дома и участки. Жил он вдвоём со своей тёткой, худой и шустрой, как веник, которую он почему-то побаивался и слушался беспрекословно.

— Ц-имес…! — можно было догадаться по его губам, как он выговаривает своё любимое словечко подглядывая чужую жизнь.

Уличать его в воровстве — пустое дело, скажет купил или подарили. Ни за что не отдаст.

— Мы тебе устроим «цимес», — сказал я сквозь зубы.

Дождь нам помог. Тётка была на рынке, торгуя, как всегда, своими жёлтыми окорочками, которых никто из местных не покупал. Задача Витальки состояла в том, чтобы тётка не нагрянула сюда раньше времени. В крайнем случае он успеет предупредить. Нарядиться в тётку Цимеса оказалось довольно просто. Во-первых, не требовалось никакой юбки, потому что она постоянно ходила в брюках; во-вторых, я накрылся полупрозрачным дождевиком с капюшоном, а такие плащи носил весь посёлок; в-третьих, нижнюю часть лица она скрывала повязкой или платком, оставляя одни глаза, ходили слухи, что вместо носа у неё ручка от старого холодильника. Плюс к этому, её нервная походка, перенять которую было не трудно. Я натянул поглубже капюшон и отправился к Борьке-Цимесу, везя за собой сумку на двух колёсиках. Он всё ещё сидел у окна, подсматривая за соседями. Я вошёл нарочно грохнув калиткой…

— Боба! (она звала его Бобой) Срочно неси телескоп! — приказал я грубым голосом тётки. — Я нашла покупателя! Давай неси быстро, чего сидишь. Положи в коробку, как было, смотри ничего не забудь и не испорти мне!

Я старался не поднимать головы, но краем глаза заметил растерянность Цимеса, ему явно не хотелось расставаться с таким ценным приобретением.

— Боба, я кому сказала! — подгонял я его. — Не выводи меня из себя. Давай скорее неси сюда телескоп. Нам надо его продать! Может быть мы сможем наконец завести свиней и купить тебе приличный костюм, чтобы ты смог поехать к своему двоюродному дяде в Бердянск, и ему не пришлось бы краснеть за тебя, находясь на высоком посту!..

Не прошло и минуты, как Борька вылетел из дома с коробкой.

— Давай клади сюда, — сказал я.

— А за сколько, тёть? — спросил он.

Я нагнулся пониже закрывая сумку.

— Тебе и не снилось за сколько! Иди, не мокни, в дом. Иди, иди!

Он стоит под дождём, не уходит. Почему он не уходит?

— Купи мне сала, Татуль, — просит он, — и бананов, ладно?

— Иди домой! Кому сказала?!

Стоит, не уходит. Ещё немного и я побегу, не могу больше!

— Ну, купи, Татулечка, — гнусит он над ухом.

— Ладно, ладно! Иди отсюда! Иди чисть картошку!

— А откуда у тебя такие кроссовки?…

Да что ж это, Господи!

— Если ты сейчас же не уйдёшь, то тебе вообще ничего не будет! Понял? Ничего, никогда!!

— Может я тоже новые хочу… — бубнит он, шлёпая к дому.

Я выскочил за калитку и бросился наутёк, не разбирая дороги…

Вот такая была история с телескопом, за который в награду от Аринки я удостоился милостивой улыбки и приглашения на день ангела, а от Цимеса — ещё большей ненависти. Это и был мой по-настоящему первый актёрский дебют.

Озеро

Прошли годы, и я утвердился на первых ролях в нашем школьном театре. Мне приходилось носить доспехи, панталоны и бороды, убивать и бывать убитым; приходилось лгать, изворачиваться, смешить до упаду… И мама с папой не переставали любить меня, когда я забывал о них, пропадая с утра до вечера где-нибудь в древней Элладе; с пацанами на автомобильной свалке; или просто гоняя мяч. И чем больше я удалялся в мир, тем больше скрывалось его в тумане. Я начинал понимать, что случайности случаются после того, когда о них забываешь, что жизнь воздушна, а дети взрослеют ради того, чтобы казаться взрослыми.

Витальке купили небольшой квадроцикл, и мы отдавали ему почти все свои дни; мы проносились на нём по переулкам и просекам, отбиваясь на ходу от компании Борьки-Цимеса; мы разбирали его по частям и собирали заново, чтобы снова трещать и пылить по посёлку поднимая собачий гвалт. Наступали каникулы. Лето шумело соснами; мама радовалась теплу и привитой черешне; по субботам папа брал нас с собой на большую прогулку к озеру, чтобы открывать неизвестную красоту, и мы возвращались, пропахшие солнцем и травами. Мне нравилось мчаться и жить не прикидываясь другим, я бросил театр, я засыпал, сжимая под подушкой любимую иконку Серафима Саровского с мишкой… Несколько раз бывал у Аринки; интересного было мало, наши мотоциклетные подвиги совершенно не занимали её. Её занимало лишь то, что касалось её «дедули», да ещё ушастый котёнок, с которым мы придумывали разные игры. Не знаю, зачем я ходил туда, что-то должно было произойти…

Однажды в жару ударил мороз, и мы поругались с ней из-за какого-то пустяка. Василий Егорович делал всё, чтобы помирить нас, но мне надоела её вечная подозрительность и нелюдимость, и я выбросил из головы эту непонятную девчонку со всей нашей прошлой историей. Я больше не ходил к ней, я летел по аллее, как «МИГ-39», я был свободен!

Дома двигали мебель, пришли гости. Задымили под яблоней шашлыки. Мама хвасталась своими розами и климатисом, а мне достался классный перочинный ножик; папа смеялся о чём-то с отцом Кириллом…

— К столу, к столу, всё готово!

Лично я больше всего люблю мамин пирог и салат.

— За здоровье хозяев, да благословит Господь этот дом!..

— За дорогих гостей! приезжайте почаще! Недозовёшься вас…

— За Русь! За Россию нашу…

Не раз залетал огромный шершень; было весело, пели песни…

— А пойдёмте на озеро? Прогуляемся… Мы вам такие места покажем!

— С удовольствием, а то мы уж там совсем, знаете ли, еле живы…

— Ура-а!

Мама дала мне плавки и полосатую майку — жара.

— Одень что-нибудь на голову, обязательно!

В лесу комары. Мы растягиваемся по тропинке; впереди отец Кирилл, за ним всё его семейство.

— Тенисто как, хорошо!

С еловой ветки про что-то верещит нам вьюрок.

— Ну что, брат, выжил, да? Выжил? Ну, Слава Богу!

— Дотянул до лета, дожил.

— Он кричит: «Ура! дожили! наша взяла! вперёд!»

— Дожили, дожили…

Озеро сияло. Мы обогнули пляж и расположились у четырёх ракит.

— Красота-то какая!

— Дымка какая чудная, видите?

Отовсюду голоса людей, дети…

— Может и правда войны не будет, — сказал папа.

Мне не терпится ворваться в воду, блики режут глаза.

— Далеко не заплывай!

— Ладно!

Обожаю нырять… но ненавижу гусиной кожи. Развели костерок, всем захотелось перекусить.