Ничего не бойся

Нас подвезли прямо к входу, но в вестибюле фойе нас никто не встречал. Выяснилось, что мы приехали на час раньше назначенного времени. Тогда нас повели в кафе и усадили вдвоём за один столик. Нам принесли пирожное и сок, но я ничего не хотел, я изнывал от одной только мысли, что мне опять предстоит рассказывать, как я «шёл по берегу Вилюйки и случайно увидел, как у берега что-то сильно полощется, тогда я подумал, что это, наверное, утки и подошёл поближе, чтобы посмотреть, и увидел, что это девочка, она захлёбывалась…»

— Я же не спасал тебя, ты же знаешь.

— Ну и что, — сказала тихо она.

— Я больше не буду всё это рассказывать. И врать… — сказал я.

Она посмотрела на меня испуганными глазами.

— Сама всё рассказывай, а я не хочу и не буду.

— Ужас… — девочка зажмурилась.

— Ну и пусть!

— Не надо, — сказала она, — ну пожалуйста!

— Сама про меня ври, если тебе так хочется.

— Я прошу тебя мальчик… я тебя очень прошу!

— Да? А я что ли опять буду всем говорить, как я тебя тащил, да?

— Ты не знаешь, что тогда будет! Мне же никто не поверит…

— Ну и ладно.

Девочка щурилась, пытаясь разглядеть меня.

— И можешь не смотреть на меня, — отвернулся я.

— А думаешь, мне самой легко врать, да? Как я пошла, как заблудилась, как провалилась, про какого-то мальчика?.. Мне может в сто раз больше тебя врать надо!

— Почему? — не понял я.

— Потому, — она опустила голову, — потому что я тоже там не была, на речке…

— А ты что, — опешил я, — ты разве не тонула?

Она мотнула головой.

— Вот это да! — вырвалось у меня. — А зачем же ты про это врала?

— Из-за дедушки.

— Какого дедушки?

Тут только я вспомнил, что действительно видел рядом с ней какого-то деда. Я помню, он даже подходил ко мне, и что-то говорил мне о рыцарях. Он показался таким весёлым и почти совсем не старым…

— Я тебя умоляю, мальчик, миленький, не выдавай меня, а то он откажется от меня.

— Кто? Твой дедушка?!

Девочка уронила голову на руки, я ждал, что она вот-вот заплачет.

За соседним столиком на нас обратили внимание, мама перестала говорить с Ириной Анатольевной из детдома, и подошла к нам.

— Что с тобой, Ариночка? — спросила она. — Что-нибудь случилось у вас? Вы не поссорились?

— Нет, нет, всё нормально, — сказали мы в один голос.

— Ну, хорошо, сидите, — улыбнулась мама и вернулась к Ирине Анатольевне.

— Раньше он не был моим дедушкой, — сказала девочка, и я услышал от неё совершенно невероятную историю.

Деда звали Василий Егорыч.

Но вообще-то все в детском доме называли его Кагорыч, потому что у него была такая привычка — лечиться от кашля «Кагором». Ещё у него была привычка приносить по церковным праздникам полную коробку с пряниками. Придёт во двор и кричит: «С пряничком, с пряничком — с Божьим праздничком!» Угощает и всем говорит: «Бери два, — один оставишь, другой подаришь.» Так всем всегда по два и доставалось. И все знали, что он полковник, только в отставке, потому что он пошёл помочь Ирине Анатольевне принести краску из магазина, и его окатила машина «УАЗик»; она его забрызгала с головы до ног, а из неё выскочил капитан в погонах и стал его отряхивать и говорить: «Простите, товарищ полковник, я не нарочно!»

Кагорыч всё делал по хозяйству, даже к себе домой не уходил иногда, и оставался ночевать в детдоме, он ведь тоже совсем один жить остался.

Этим летом детский дом должен был переехать из своих корпусов в другой город и там его объединят с другим детским приютом, — так решила комиссия, потому что эти корпуса ещё довоенные и в них всё отваливается, а на этом месте лучше построить супермаркет.

Когда Кагорыч узнал об этом, он ходил сам не свой: во-первых, в тот город очень далеко ездить, а во-вторых, там у них свой персонал. И тогда у него появилась мечта (а может она и давно у него была): он захотел взять какую-нибудь девочку на воспитание, как внучку, потому что, когда-то у него была своя родная внучка, она жила со своими родителями в Москве, в том доме, который взорвали чеченские террористы, и с тех пор он остался совсем один. Но он не знал, какую девочку ему выбрать, потому что ему все нравились, хотя Аринку он чаще других сажал на плечи, и даже разрешал собирать ещё дымящиеся метеориты, залетавшие в сад осенними звездопадами, и всякая вкусная ягодка или конфетка, как казалось Аринке, тоже почему-то доставались именно ей.

Однажды он пришёл к себе домой и лёг спать. Вдруг он проснулся, как будто кто-то постучал в окошко, и зовёт его, и услышал: «Девочка, которую этой зимой спасёт мальчик — она и есть твоя внучка».

На следующий день Кагорыч рассказал всё Ирине Анатольевне, а через неделю об этом уже знали и все детдомовские.

Аринка не знала что делать, каждый раз, когда рука Кагорыча оказывалась на её голове, ей хотелось вцепиться в эту руку и кричать, что это она должна быть его внучкой! что это её, только её дедушка и больше ничей!..

Сидеть и ждать, пока какая-нибудь девочка станет его счастливой избранницей, было невмоготу. Конечно, можно было попробовать сговориться с детдомовскими пацанами, подходящими на роль «спасителя», но двое девчонок уже сумели опередить её в этом: одна из них, снимая новогоднюю гирлянду, лихо падала со стремянки, но была подхвачена и спасена «вовремя подоспевшим» мальчиком; другой грозила «неминуемая смерть» от ужасной сосульки, сорвавшейся с крыши, но и тут нашёлся герой, в «последний момент», отпихнувший её в сугроб. Кроме того, было ещё несколько подобных попыток «спасения», однако все участники их были позорно разоблачены и пристыжены.

В детском доме происходило что-то невообразимое, его этажи сотрясали скандалы, по всем коридорам разносились то крики, то смех, то рыдание… мальчишки врывались в комнаты с воплем: «Ну кого ещё тут спасти?!» Сколько было искусанных губ! сколько мокрых подушек!..

Прокатилась волна педсоветов, общих собраний, и с беспорядками было покончено. Всем девочкам строго-настрого приказано выбросить эту затею из головы, всем мальчикам сделаны соответствующие внушения.

На какое-то время всё затихло, и жизнь детского дома вошла в своё привычное русло.

Но с ожиданием трудно справиться. Ожидание затаилось.

Когда в первом классе закончился последний урок, Аринка незаметно спустилась в подвал, оделась в верхнюю одежду, вошла в вечно сырую и полутёмную душевую и открыла кран. Намокнув до последней нитки, она закрыла воду, и выбралась через узкое окошко наружу. Уже стемнело, поэтому никто не видел, как она добежала до лаза в заборе и оказалась на улице под прикрытием гаражей….

План был такой: пробежать две остановки до речки, пробраться под мостом (чтобы никто не видел!) на другую сторону, подняться к остановке и сесть на обратный автобус.

Поначалу холодно не было, просто мешала вода в ботинках, но потом стали мёрзнуть пальцы, одежда становилась тяжёлой и твёрдой. На её счастье фонари не горели, и повалил снег, хотя она совсем не думала о следах, она была уверена, что ей поверят. Под мостом было страшнее всего, но всё обошлось, проскочила. К остановке она поднималась уже из последних сил. Автобус пришёл полупустой и тусклый, и никто не заметил, как её бил озноб. Она уехала в другую сторону, потому что она села не на тот номер.

Зато ей повезло, когда она попала, наконец, на свой автобус, он оказался тёплым и светлым, и там сразу увидели, какая она мокрая и продрогшая. К детскому дому её привели две женщины, укрыв как могли от холода, а там уже всё гудело, стоял сумасшедший переполох! Аринку подхватили, понесли в санчасть, осыпая вопросами: что случилось? как? где? зачем? почему??… Растёртая спиртом и мазями, закутанная в одеяла, она отвечала, глядя на лампочку, что собиралась навестить приболевшего гриппом Кагорыча (потому что соскучилась), спросила у прохожего, как дойти до станции, но заблудилась, вышла к речке, решила перейти на другую сторону…

Дальше я знал.

— У меня даже температуры не было, представляешь? — сказала она.

«У меня тоже», — хотелось сказать мне, но я промолчал.

— А потом вдруг ты откуда-то взялся, и всё совпало, — она снова сильно прищурилась, — я даже испугалась сначала. А ты зачем говорил, что спас меня?

— Не скажу, — сказал я.

Она вздохнула.

— Игнат, я тебя очень умоляю, не выдавай меня!

Мама с Ириной Анатольевной поднялись со своих мест, о чём-то смеялись, задвигая стулья.

— Ладно, — сказал я…

Возвращались мы в том же автобусе. Всю дорогу она рассказывала мне о своём Кагорыче, о том, как вчера они пили чай у него на даче, о какой-то хромой собачке… На душе всё равно было гадко.

— У тебя что, совсем нет ни папы, ни мамы? — спросил я.

— Нету, — улыбнулась она виновато, — меня же сдали совсем маленькой, я ничего не помню. Меня в мусорном баке нашли.

— А зачем ты очки не носишь? — спросил я, глядя на её сморщенный нос.

— Я их всё время обо что-нибудь разбиваю, случайно. А они очень дорогие.

Больше я не знал чего спрашивать. Она смотрела в окно, а я смотрел на её профиль, мне казалось, что я уже когда-то видел его, точно, видел; я уже где-то встречал этот лоб, этот нос, подбородок… Но где и когда? Журавлиная стая! Конечно же!..

— Знаешь, Арин, давай больше не будем рассказывать про то, как я тебя спасал.

Она закусила губу:

— А как?

— Скажем, что не хотим и всё! И пусть все забудут про это и никуда не будут нас приглашать. Или пусть кто-то скажет, что он заболел и не может…

— Давай ты?

— Почему я? Давай лучше ты. Я тебя выручал, когда ты просила? Теперь ты.

— Хорошо, — сказала она.

На этом мы расстались. Мама расцеловала Аринку, и она пошла с Ириной Анатольевной к дому из тёмного кирпича, и, когда за ними уже закрывались ворота, я почему-то обернулся и посмотрел ей вслед.

Весна

Потом отхрустели и отзвенели морозы, обрушилась под грудой снегирей рябина, напрочь засугробило все дороги, а в среду открылась дверь, и вошёл наш папа. Он обнял маму, и посмотрел на меня.

Я подошёл к нему и заплакал.

— Видно у тебя есть, что рассказать мне, сынок? — сказал папа, когда всё уже унялось, и было убрано со стола. — Пойдём-ка поговорим.

Мы пошли в мою комнату, папа сел у стола, заваленного моими рисунками. За стеной было слышно, как мама, напевая моет посуду.

— Ох, ты, подарки какие! — уважительно отозвался он.

И я рассказал ему всё, как было — от начала и до конца…

— Да-а, ситуация… — папа окинул взглядом великолепное железнодорожное сооружение, возвышавшееся посреди комнаты, — нарочно не придумаешь!..

Терминатор нетерпеливо скрёбся в своей коробке, но я не оборачивался. Я стоял, боясь шелохнуться…

— Ладно, — сказал он, вставая, — коли так, девчонку не выдавай. Пойдём, поможешь мне снег у сарая разгрести…

В течении недели все подарки и все игрушки — всё было роздано по детским садам и больницам. Железную дорогу снова упаковали, и папа отвёз её в лечебный центр для детей инвалидов.

Мама долго не могла прийти в себя от правды, и каждый день мой начинался с фразы: «Игнат, как ты мог на это пойти?!»

Часто я слышал, как она делая что-нибудь вдруг восклицала вслух: «Бедная, бедная девочка!..» Но с папой разговоров на эту тему у нас больше не было. Он лишь достал из серванта медаль и прибил её над моим изголовьем: «Чтобы помнил о своём позорном малодушии». На улице случайно столкнулся с Виталькой и, наконец-то, смог объясниться с ним. Когда я рассказал ему об Аринке, он покачал головой и сказал:

— А я думал ты совсем уже… А мне тут, знаешь, как без тебя с Борькой-Цимесом было! Он как стал орать: «Брехун твой Гнутый! Тоже мне, «герой-спасатель» нашёлся! Знаем, видели как он тут всех спасал, сам еле спасся!..»

— А ты ему что?

— А я ему: «Ни фига ты не знаешь, он по берегу Вилюйки домой бежал, и там у мостков тоже полынья есть, а в ней девчонка тонула, и он там её спас, понятно!»

— А он?

— А он, — Виталька открыл рот, — изображая туповатого Цимеса, — ещё повякал малёк, повозникал, и заглох.

Что значит друг!

Как-то сразу прекратились мои поездки, подарки и публичные выступления, — папа делал всё, чтобы они не могли состояться; к тому же началась очередная предвыборная кампания, и о моём «геройстве» было как-то спокойно и тихо забыто.

А время шло, время уже звенело ручьями, сверкало и билось под тонким хрустальным льдом… заливало солнцем и лужами… голуби срывались с крыш и падали в небо… а прекрасные каравеллы дрожали от нетерпения, и что им было до наших ссадин, до ломоты в оранжевых пальцах, до разбухших от воды ботинок, их ждали неведомые берега, и мы пускали их в путь по бурным стремнинам, по ослепительным искрам и струям… Мы бежали за ними по уходящей в небо зиме, по всему этому талому, падающему раскалённой капелью, счастью, — разлитому в нескончаемых днях, и в воздушных снах, в которых нас не звали обедать, не заставляли сушить на батарее штаны и ботинки, зато я видел там Аринку, как она сидит на борту корабля, и болтает ногами, а потом поворачивается и говорит: «Вот ты и спас меня»…

Так незаметно промчалась зима, и вкатилась весна!

Мой пернатый приятель неожиданно переменился, я всё чаще заставал его на окне, подолгу смотрящим в небо… Он наблюдал за полётом птиц.

Пришла пора расставания с Терминатором.

Мы стояли в саду: папа, мама и я. Терминатор прыгал с ветки на ветку, а над ним колыхалась и вопила на всю округу воронья стая. Он что-то кричал в ответ, поблёскивая своей алюминиевой лапой…

Он был явно взволнован, я никогда не видел его таким растерянным…

— Ну, давай, иди к нам, если ты такой же, как мы! — кричали ему сородичи.