Загадка Таля. Второе «я» Петросяна

Практически Ларсен два раза вел счет — 1:0 и 3:2, Таль вынужден был лишь догонять соперника. Правда, сразу же после поражения он брал реванш, но только после десятой, заключительной, партии Таль оказался впереди — 51/₂: 41/₂.

Тогда еще далеко не всем было ясно, что Ларсен постепенно стал одним из сильнейших шахматистов мира: не только дележ первого-четвертого места в межзональном турнире, но даже его победа над Ивковым была воспринята как неожиданность. Поэтому успех Таля, действительно не очень убедительный, вызвал довольно кислые комментарии.

Эта реакция, как выяснилось после очередных успехов Ларсена, была не совсем справедливой, но бесспорно, что соперник Таля в финальном матче претендентов Борис Спасский, имея более трудных противников, добился и большего эффекта: у Кереса он выиграл со счетом 6:4, а у Геллера — 51/₂:21/₂. И это при том, что Таль имел уже большой матчевый опыт, а Спасский в матче с Кересом только начал осваивать этот трудный жанр. Не удивительно поэтому, что почти все гроссмейстеры, отважившиеся на прогнозы, отдавали предпочтение Спасскому, тем более что в предыдущих встречах молодых гроссмейстеров друг с другом Спасский одержал пять побед, Таль же — только одну.

Характерно, что самые опытные — Ботвинник, Эйве, Решевский — сочли необходимым подчеркнуть значение того, что Спасский превосходит Таля здоровьем. При этом они имели в виду его прежнюю болезнь, которая так повлияла на выступление Таля в предыдущем турнире претендентов. Но почка на этот раз не беспокоила Таля. Зато врачи незадолго до матча со Спасским обнаружили у него туберкулезный процесс в легких.

Таль отнесся к этому известию философски. Он вообще приучил себя смотреть на свои многочисленные хвори как на неизбежное зло. Таля легко упрекать за пренебрежение к своему здоровью, но, кто знает, если бы он придавал своим недугам то значение, которое они заслуживают, не пришлось ли бы ему вовсе оставить шахматы и стать вечным пациентом!

Не очень огорчившись открытием врачей, Таль все же решил перед матчем полечиться. Он провел месяц в Ялте и получил строгий наказ от главного врача санатория — не прекращать курс лечения антибиотиками. Беспокоясь за матч, Таль решил выполнять этот совет. Только после матча (во время которого он пичкал себя лекарствами, отнюдь не помогавшим сохранять ясную голову) Таль узнал, как зло посмеялась над ним фортуна: именно на этот раз тревога врачей оказалась ложной! Впрочем, это не помешало ему потом честно признать, что не антибиотики оказались причиной его поражения в матче — просто Спасский был сильнее.

Матч проходил в ноябре 1965 года в Тбилиси. Таль любил этот город, где у него было много друзей и восторженных почитателей (смелость Таля, готовность пойти на риск, не считаясь с жертвами, очевидно, импонировали грузинскому характеру), и был рад, что Спасский в числе нескольких городов предложил Тбилиси. Он был рад тому, что стал финалистом соревнования претендентов: по сравнению с Кюрасао это был потрясающий успех. Он вообще удачно играл в том году (третье место в XXXII чемпионате страны никак нельзя было считать неудачей). Словом, неисправимый оптимист верил в себя, верил в то, что сумеет одолеть Спасского, ибо по примеру прежних лет считал, что Спасский в решающих партиях не выдержит напряжения. («Если перед несколькими последними партиями счет будет равный, — говорил Таль перед матчем, — все будет в порядке»). Он еще не понял того, что прежнего Спасского, впечатлительного, легко ранимого, уже нет, как нет, увы, и прежнего Таля. Ибо напряжения не выдержал он сам.

Уже в первой партии Спасский, играя черными, удивил Таля, применив в испанской партии так называемую атаку Маршалла. Черные в этом дебюте жертвуют пешку, получая взамен инициативу. Избрав вместе со своим тренером Бондаревским это начало, Спасский сделал в матче тонкий психологический ход, поставив Таля перед необходимостью защищаться, удерживать пешку, уступая инициативу противнику.

Первая партия закончилась вничью. Во второй Спасский допустил просчет, потерял пешку и потерпел поражение. Перед самым началом третьей партии Таль почувствовал, что он отравился за обедом. Пересилив себя, он продолжал играть, в простой позиции допустил несколько промахов, попал в цейтнот и потерял пешку. При доигрывании Таль в несложном эндшпиле вновь совершил ошибку, после чего Спасский очень точной игрой привел партию к логическому концу.

Вряд ли Спасский нуждался в подсказке, но, как бы там ни было, Таль этой партией полностью разоблачил себя. В следующих пяти партиях, закончившихся вничью, Спасский старался упрощать игру, обрекая Таля на позиционную борьбу, в которой тот не мог пустить в ход свое испытанное тактическое оружие.

Любопытно, что, несмотря на то что каждая ничья все больше и больше повышала психологическое давление, Таль и Спасский продолжали оставаться искренними друзьями (от прежней холодности отношений, во многом вызванной драматическим доигрыванием в последнем туре рижского чемпионата, давно не осталось и следа). Девятого ноября, когда Талю исполнилось двадцать девять лет, Спасский подарил другу перочинный нож и допоздна просидел в номере Таля. После каждой партии Спасский и Таль анализировали ход игры, не стараясь «таиться» один от другого. Все это создавало очень приятную обстановку, но Таль изнывал, понимая, что соперник навязал ему свою волю.

Подошел финиш — осталось четыре партии, а счет был ничейный, то есть, казалось бы, Таль добился того, чего желал. Но, ограниченный в свободе движений смирительной рубашкой атаки Маршалла, он первым перегорел. Когда в девятой партии Таль, уклонившись от атаки Маршалла, получил наконец позицию, о которой так долго мечтал, выяснилось, что в том его физическом и нервном состоянии он, увы, не мог вести сложную борьбу на обоих флангах, насыщенную взаимными угрозами.

Спасский действовал в этой, очень важной, партии с завидным хладнокровием, доказав, что расчет Таля на то, что в решающий момент соперник сорвется, был беспочвенным. Спасский перехватил инициативу, сам начал наступление на короля белых и отложил партию в выигранной позиции.

В следующей встрече Спасский, разыгрывая белыми дебют, заботился только о том, чтобы построить прочную позицию. Он прекрасно понимал, что Таль не удержится от азартной атаки, и Таль понимал, что Спасский это понимает, но играть на ничью ему, учитывая, что матч идет к концу, было невыгодно, а исподволь готовить наступление просто не хватило терпения. Спасский рассчитал точно. Таль как-то судорожно рванулся вперед, наткнулся на заранее подготовленный контрудар, попал в цейтнот и почти без сопротивления проиграл.

В одиннадцатой партии, которой суждено было стать последней, Таль получил, казалось бы, грозную атакующую позицию, но Спасский вновь все предусмотрел и, сочетая защиту с контратакой, отбил наступление, в ходе которого Таль пожертвовал фигуру…

Проиграв три партии подряд, Таль проиграл матч с крупным счетом — 4:7. Спасский оказался тонким психологом. Навязав Талю не выгодную для того стратегию, испытывая его терпение серией ничьих, он хладнокровно подстерег момент, когда Таль оказался во власти эмоций. Именно в решающих встречах Спасский, вопреки надеждам Таля, играл особенно уверенно…

Матч со Спасским угнетающе подействовал на Таля. Не потому, что он проиграл, нет, и даже не потому, что проиграл с крупным счетом. В этом матче Таль увидел, что ему трудно стало играть в своем стиле, в том стиле, который принес ему славу, сделал чемпионом мира. Эквилибрист, гуляющий на проволоке под куполом цирка, должен быть атлетом, должен иметь безукоризненные нервы. Талю нервы стали отказывать.

После матча выяснилось, что с легкими все в порядке, тревога была ложной, но зато вскоре возобновились прежние, сначала редкие, потом все более частые мучительные приступы, вызванные заболеванием почек. Эти приступы временами пропадали, оставляя слабую надежду, но потом неминуемо возвращались, становясь все более нестерпимыми.

Почитатели Таля с печальным удивлением констатировали, что Таль начал допускать просчеты, ошибаться в том, в чем он не должен был, не имел права ошибаться, — в тактической игре. Он на глазах утрачивал силу своего коронного, любимого удара. Для шахматиста универсального стиля ослабление тактического зрения не трагедия. Для шахматиста сугубо тактического, резко атакующего плана безошибочность тактического зрения — главное условие успеха. Что с того, что Таль заводил противников в темный лес неизведанного, если он сам в этом лесу то и дело терял чувство ориентировки?

Талант и то, что принято называть классом игры, позволяли ему временами добиваться успеха. В 1966 году Таль хорошо выступил на очередной олимпиаде в Гаване, занял первое место на международном турнире в Испании, а осенью следующего года даже разделил первое-второе места на чемпионате страны в Харькове. Но турнир в Испании был средней руки, а турнир в Харькове фактически только «числился» чемпионатом, так как в нем, проходившем по так называемой швейцарской системе, участвовало более ста шахматистов, среди которых находились и кандидаты в мастера.

Был, правда, один успех, которым Таль по праву мог гордиться, — это дележ второго-пятого места в очень сильном гроссмейстерском турнире в Москве в 1967 году. Но в семнадцати партиях Таль одержал всего пять побед и сделал десять ничьих. Главное же, он упустил бросавшуюся в глаза тактическую возможность в партии с Глигоричем. Многие зрители, находившиеся в зале Центрального Дома Советской Армии, видели, что Таль выигрывает фигуру, только сам волшебник комбинаций не видел своего счастья.

О том, что он находится в состоянии депрессии, Таль понял полгода спустя, когда в начале 1968 года сыграл в международном турнире в Бевервейке. И там он разделил второе-четвертое места, что было, казалось, неплохо, но при этом Таль отстал на целых три очка от победителя — Корчного и вновь допускал просмотры, в частности в партии с Чиричем. Но и это его не очень печалило. Таля печалило, что в Голландии он впервые в жизни вдруг почувствовал, что ему надоело, просто не хочется играть в шахматы. В первых же турах Таль соглашался на ничью уже после двенадцати ходов…

Это звучит неправдоподобно — Таль, этот азартный, неистовый игрок, готовый прежде играть ночами, с кем угодно, забывавший за шахматами все, вдруг почувствовал усталость от шахмат. Таль приехал в Бевервейк после очередного приступа, и ощущение усталости, равнодушия — даже к шахматам, — лучше, чем что-либо иное, говорило о неблагополучии со здоровьем.

В этот период стали открыто поговаривать, что Таль уже не тот, что его стиль утратил свою былую энергию и остроту. Властимил Горт, например, без обиняков выразился в одном из интервью, что «Таль стал сторонником позиционных методов борьбы». Горт, конечно, хватил через край, но Таль, надо сказать, давал немало поводов для таких высказываний.

Между тем начинался новый цикл матчевых соревнований претендентов. В апреле 1968 года Таль вылетел в Белград на матч со Светозаром Глигоричем. Таль выиграл этот матч 51/₂:31/₂, выиграл после больших волнений: начиная с первой партии и до шестой Глигорич был впереди, и только после седьмой Таль перехватил инициативу. И вновь было отмечено, что хотя Таль переиграл Глигорича психологически и даже стратегически, но излюбленное тактическое оружие принесло ему мало пользы, а в первой партии Таль даже затеял ошибочную комбинацию и проиграл. Он сам признался потом в интервью: «Я не слишком доволен собой. Матч показал, что Таль постарел и, когда он попытался играть как молодой Таль (в первой партии), получил удар бумерангом».

Самолеты из Белграда и из Амстердама, где Виктор Корчной встречался в матче с Решевским, приземлились в аэропорту Шереметьево почти одновременно, с интервалом в несколько минут. В гостиницу Таль и Корчной ехали вместе. В машине легко договорились об условиях предстоящего полуфинального матча.

Соревнование началось в конце июня в Центральном Доме Советской Армии. Весь матч, от первого и до последнего хода, держал обоих соперников в таком напряжении, которого ни тому, ни другому прежде не приходилось, наверное, испытывать. Любопытно, что после окончания десятой партии Корчной признался Талю, что если бы не спас эту партию, то, может быть, отказался бы от дальнейшей борьбы. Конечно, сказано это было под горячую руку и, скорее всего, Корчной продолжал бы игру, но признание это тем не менее любопытно и дает понять, что испытывал в ходе матча тот, кто побеждал. Что же говорить о побежденном?

Объясняется это не только отборочным характером матча: спортивное значение соревнования, по крайней мере вначале, даже как бы отступило на второй план. Важную роль играло то обстоятельство, что Таль имел с Корчным катастрофический счет — девять поражений, одиннадцать ничьих и… одна победа!

Располагая таким активом, Корчной имел полное право по меньшей мере скептически относиться к высказываниям тех, кто, подобно, например, Эйве, считал Таля гениальным шахматистом. Корчной на это только посмеивался, и Таль знал, что Корчной посмеивается, знал и, пытаясь отыграться, лез напролом и терпел новые и новые неудачи.

В конце концов появился термин «корчнобоязнь». Объясняли это очень просто — бывают «неудобные» партнеры. Бывают, верно. Но почему Корчной так неудобен для Таля? Очевидно, его стиль, его творческая манера содержат какой-то иммунитет против Таля. Скорее всего, дело было не в том, что Таль боялся Корчного, а в том, что Корчной не боялся Таля!

Объясняется это, по-видимому, тем, что если Таль — демон атаки, то Корчной — демон защиты, точнее, контратаки. Неповторимость его манеры заключается в том, что он всегда готов поднять брошенную противником перчатку. Предлагают ли ему острую игру или переводят стрелку на путь позиционного маневрирования — и в том, и в другом случае он «уступает» противнику. Он очень уступчив, Корчной! Но готовность Корчного уступать намерениям противника — это примерно то же, что готовность пружины сжиматься. Стихия Корчного, стихия, в которой ему нет равных, — это контратака, контратака, начинающаяся незаметно, исподволь, в тот момент, когда противнику кажется, что дела его обстоят как нельзя лучше.

А уж когда ему навязывают жертву пешки или фигуры, он не отказывается почти никогда. Данайцев, дары приносящих, Корчной не боится. Не боится потому, что при своем пристрастии к защитной игре, при своей готовности уступить инициативу (чтобы потом с эффектом перехватить ее!), Корчной необычайно разносторонен. Он прекрасный стратег и тактик, в мастерстве разыгрывания окончаний он не уступает никому, он великолепно считает варианты, и даже молодому Талю никогда не удавалось его «пересчитать».

Нетрудно понять, что при таком сложном подходе к партии Корчному приходится совершенно по-особому разыгрывать начало. Ведь уступить инициативу в насквозь изученном варианте — это значит добровольно поставить себя в безвыходное положение.

Корчной действует иначе. Он выражает готовность отказаться от инициативы, но при этом как бы говорит: вы хотите стать хозяином положения? Пожалуйста! Но только давайте отойдем в сторонку.

Читатель, по-видимому, заметил, что эта черта глубоко роднит стиль Корчного и Таля, хотя при всем том они очень, очень непохожи. Кто-то сказал, что мечеть — это колодец, вывернутый наизнанку. Можно сказать, что стиль Корчного — это вывернутый наизнанку стиль Таля. Таль всегда стремится к захвату инициативы, Корчной готов без сожаления (но не бескорыстно!) уступить ее; Таль любит атаковать, Корчной — защищаться, Таль особенно уверенно играет белыми, Корчной — черными.

Получилось так, что во встречах Таля и Корчного коса находила на камень. В том, в чем Таль был особенно силен — в тактическом мастерстве, в точности расчета, — Корчной ему почти не уступал, зато, например, в разыгрывании окончаний, в техническом умении, безусловно, превосходил. В это трудно поверить, но, став чемпионом мира, Таль, по его собственному выражению, имел счет с Корчным «равный» — 5:5 — пять ничьих и пять поражений!..

Все это только больше подогревало и без того острый интерес к поединку бойцов, признающих лишь бескомпромиссную борьбу. Не нужно думать, как утверждали некоторые, что психология в этом матче была безоговорочно против Таля, нет. Самолюбивому Корчному тоже важно было доказать, что его превосходство (особенно в период чемпионства Таля) было неслучайным. Словом, у обоих были психологические сложности, у обоих были трудные противники, обоим хотелось победить не только потому, что это позволяло продолжать борьбу за чемпионский титул.

У болельщиков безошибочный нюх — все дни матча зал был переполнен. Уже первый ход, сделанный Талем, вызвал приглушенное возбуждение среди зрителей. Вопреки обыкновению, Таль двинул на два поля не королевскую, а ферзевую пешку. Как затем стало ясно, этот ход был не эпизодом, рассчитанным на эффект неожиданности, а свидетельством того, что Таль, учтя свой богатый горький опыт, решил играть с Корчным в иной, неторопливой манере, лишив своего соперника того удовольствия, которое тот получал, встречая азартный наскок Таля заранее подставленным кулаком.

Безусловно, эта стратегия была для Корчного, может быть, не очень неожиданной, но наверняка не очень приятной. Корчной любит, чтобы кризис на доске назревал побыстрее, неопределенность ему не очень по душе. Но и Таль ведь тоже не отличается терпеливостью, и ему медлительная стратегия тоже не по нутру. Правда, Талю могло служить утешением то, что он пошел на это добровольно, а Корчной должен подчиниться навязанной ему как будто стратегии. При всей неожиданности и необычности матчевой линии Таля схема внешне выглядела прежней: Таль навязал Корчному свой план боя, а тот, как всегда, «уступил» инициативу.

Итак, матч начался. И в первой же партии стало очевидным, что психологические моменты действовали, как ни странно, против обоих партнеров. В спокойной позиции Корчной вдруг сделал два настолько плохих хода, что Таль, не веря своему коварному сопернику, долго искал подвоха, которого на самом деле не было.

В итоге возник пешечный эндшпиль, который Таль мог выиграть, но для этого ему надо было на 28-м ходу двинуть вперед центральную пешку. Выигрыш, правда, достигался необычайно сложным путем; достаточно сказать, что секундант Корчного Фурман, анализируя позицию в шахматном бюллетене, вынужден был привести девятнадцать диаграмм!

Таль не сделал этого хода. И никто был бы не вправе его за это осуждать, если бы для принятия такого решения Таль должен был бы за доской разобраться во всех тонкостях позиции, для чего гроссмейстеру Фурману понадобилось несколько дней. Но ход центральной пешкой был вообще лучшим, даже исходя из чисто общих, а не сугубо конкретных соображений. Таль интуитивно чувствовал, что это сильнейший ход, чувствовал… и не поверил своей интуиции.

Эта неуверенность была симптоматична. Таль не был готов к тому, чтобы выиграть у Корчного первую же партию, он, обычно проигрывавший первые партии и в турнирам, и в матчах, был рад и ничьей. Но если бы только это… Таль настроил себя на спокойную стратегию, решил играть не по Талю, не бросаться на Корчного, и не удивительно, что в момент, когда действительно надо было броситься вперед, он — Таль! — промедлил, уклонился от принципиального решения.

Конечно, это была неудача, но ничья в первой партии была пределом его желаний, поэтому Таль, узнав, что мог выиграть, не очень огорчился. Легко сделал Таль ничью черными и во второй партии. А в третьей, которая вновь была начата ходом ферзевой пешки, Таль — редкий случай в его практике — поймал Корчного на заготовленный дома вариант.

Над 14-м ходом Корчной продумал полтора часа, но так и не нашел правильного решения. Увы, в совершенно выигранной позиции Таль снова не сделал естественного, напрашивавшегося хода, после которого Корчной должен был бы вскоре сдаться, а решил сыграть надежнее, «солиднее», то есть именно так, как он и настроил себя. Корчной тут же воспользовался медлительностью Таля и вновь спас партию. Как потом объяснял Таль, он сам не понял, почему и как сыграл на 23-м ходу слоном, после чего Корчной спасся, — это был импульсивный ход, который Таль сделал почти не задумываясь, сделал, что называется, на нервной почве.

Хотя очко на старте было потеряно, Таль мог, казалось, оставаться довольным началом матча: как-никак инициатива прочно принадлежала ему. Но мы уже знаем, что Таль болезненно переживал не проигрыши, а плохую игру. Накануне четвертой партии Таль был грустен, даже мрачен. Кобленц и ленинградский мастер Геннадий Сосонко, с которым Таль очень подружился и который теперь тоже выступал в роли тренера, не могли его развеселить. Было ясно, что добром это не кончится. И действительно, в двух следующих партиях он был неузнаваем.

В четвертой с переменой ролей повторилась ситуация третьей партии: Корчной в дебюте поставил Таля перед неожиданностью. Примерно к 15-му ходу Таль израсходовал уже около двух часов, в то время как Корчной — минут пять-шесть, а на девятнадцать ходов у Таля оставалось всего 10 минут. В цейтноте Таль всячески «извивался» и в один момент даже получил реальный шанс спастись, но в спешке проскочил мимо подвернувшейся возможности и проиграл. Корчной вышел вперед.

И в пятой партии Таль уже сделал первый ход королевской пешкой. Все стало на свои места: борьба чужим оружием, как и должно было ожидать, закончилась плачевно… Но и в пятой партии Таль находился еще под влиянием шока, полученного в третьей. В один момент он мог получить небольшой, но твердый перевес, но погнался за эфемерной идеей и просмотрел тактический контрудар Корчного, после чего позиция белых быстро развалилась.

Итак, после первой половины матча Корчной имел солидный задел — два очка. Практически исход матча, казалось, был предрешен. Но Таль снова стал Талем, он уже не изменял себе, и вдруг обнаружилось, что в нервной обстановке короткого матча именно такая игра для Корчного особенно неприятна.

Рассказывая впоследствии о матче, Александр Кобленц и Валентин Кириллов писали, что в шестой партии главной целью Таля было «стремиться к сложной и запутанной игре». Кто знает, как закончился бы матч, если бы к такой игре — своей игре! — Таль стремился с первой партии, а не с шестой… В этой партии Таль сумел запутать Корчного. И хотя Таль попал в сильный цейтнот — на двадцать ходов у него оставалось что-то минут семь, — ему удалось добиться победы.

Следующие три партии кончились вничью, и наступила очередь десятой, самой драматичной, встречи этого драматичного матча. Играя белыми, Корчной получил хорошую позицию, но занервничал, не нашел правильного плана, и инициатива постепенно перешла к черным. Наступил момент, когда Таль мог, усиливая давление, получить реальную возможность выигрыша. «Мне нужно было бы встать, уйти со сцены и сделать несколько дыхательных упражнений», — говорил потом Таль. Вместо планомерного наращивания позиционного перевеса Таль, не совладав с нервами, снова сделал импульсивный ход и упустил почти все свое преимущество. Партия была отложена, Корчной записал не сильнейший ход, но выигрыша уже не было…

Дальнейшая история шахматных выступлений Таля вплоть до 1970 года — это, по сути дела, история его болезни. Приступы становятся регулярными и все более частыми. Иногда они случались во время партий, и Талю приходилось проявлять огромное мужество, чтобы доводить игру до конца. Не удивительно, что в 1969 году Таля ожидали такие провалы, что даже те, кто знал их истинную причину, не могли отказаться от мысли, что прежний Таль кончился, кончился навсегда.

На чемпионате СССР в Алма-Ате Таль разделил шестое-десятое места. В нескольких партиях, например с Платоновым, Васюковым, он получил свои излюбленные позиции, но, затевая комбинации, допустил просчеты. Играл Таль нервозно, часто попадал в цейтноты и, вопреки обыкновению, плохо играл на финише.

В марте 1969 года Шахматная федерация СССР впервые составила список лучших советских шахматистов. При составлении элиты учитывались результаты выступлений за последние годы. Таль оказался на вполне почетном пятом месте, вслед за Петросяном, Спасским, Корчным, Ботвинником. Судьбе было угодно, чтобы этот список был опубликован как раз в тот момент, когда Таль играл в Голландии матч с Ларсеном за третье место в соревновании претендентов, что давало право на игру в межзональном турнире.

Таль проиграл Ларсену с разгромным счетом — 21/₂:51/₂. Опять были цейтноты, непостижимые промахи, просчеты в комбинациях.

Но самое тяжелое разочарование ждало его в чемпионате СССР, который проходил осенью в Москве и одновременно был зональным турниром. Таль разделил четырнадцатое-пятнадцатое места… В двадцати двух партиях он одержал лишь шесть побед, девять встреч закончил вничью и семь проиграл. Талю было тогда неполных тридцать три года, мастеру Жуховицкому, который стоял в таблице ступенькой выше, было пятьдесят три.

Таль намеревался за месяц до чемпионата лечь на очередную операцию, которая должна была покончить все расчеты с больной почкой: боли становились нестерпимыми. После матча с Ларсеном он дважды находился в больнице, спасаясь от особенно жестоких приступов. Лежа на больничной койке, Таль получал по телефону ходы девятнадцатой партии матча Петросяна со Спасским, в которой Спасский провел замечательную атаку. К удивлению врача, Таль угадал все ходы Спасского.

— Ах, Миша, — сказал ему врач, — если вы так играете больным, то как же вы могли бы играть здоровым!

Таль грустно улыбнулся…

Он отказался тогда от операции, так как опасался, что не сможет участвовать в зональном турнире. После чемпионата ничто ему уже не решало. Оперировался он осенью 1969 года в Тбилиси. Таль очень любил этот город, где, он знал, очень любят его. Операция прошла хорошо, и спустя двадцать дней Таль уже участвовал в тбилисском международном турнире.

Отныне, слава богу, приступы перестали мучить его, и Таль наконец-то почувствовал себя здоровым, как может, правда, чувствовать себя здоровым человек, которому вырезали почку. Он собирался вновь серьезно заявить о себе, собирался начать новую жизнь. В здоровом Тале — здоровый дух! Он вдруг почувствовал, как, однако, был прав автор этого шутливого изречения.

Но вернуть себе прежнее положение было не так-то просто. Длинная череда неудач заставила многих потерять веру в Таля. Мало того, частые вызовы врачей к Талю во время приступов способствовали появлению нелепых слухов. «Скажите, Миша, это правда, что вы морфинист?» — всерьез спросил его однажды один из болельщиков. «Что вы, я чигоринец!» — последовал молниеносный ответ.

Насколько пошатнулась его репутация гроссмейстера экстра-класса, Таль особенно остро почувствовал в ноябре 1970 года, когда Федерация шахмат СССР не допустила его к участию в чемпионате страны, проходившем в его родной Риге, предпочтя ему одного из мастеров.

Таль был обижен и огорчен. После операции он, если не считать нескольких не очень сильных турниров, сыграл лишь четыре партии с Найдорфом в «матче века», где сборная СССР встретилась со сборной мира. Счет встреч с Найдорфом — 2:2 — несколько разочаровал тех, кто продолжал верить в Таля. Поэтому он хотел показать себя в настоящем деле, но его лишили этой возможности.

Первой настоящей проверкой сил «нового» Таля оказался турнир, который состоялся весной 1971 года в Таллине. Не потерпев ни одного поражения и одержав восемь побед при семи ничьих, Таль разделил первое-второе места с Кересом, опередив нескольких гроссмейстеров. Таль очень ровно провел весь турнир, а в некоторых партиях блеснул своей прежней игрой с каскадом жертв.

Осенью Таль после долгого перерыва принял участие в очередном, XXXIX чемпионате страны, который проходил в Ленинграде. На протяжении всего соревнования он боролся за лидерство и в итоге разделил второе-третье места со Смысловым, пропустив вперед лишь великолепно выступавшего Савона.

Можем ли мы на основании этого успеха Таля закончить наше повествование на мажорной ноте? А не лучше ли закончить на том, как в октябре 1970 года, когда в западно-германском городе Зигене сборная команда Советского Союза в очередной раз завоевывала победу на шахматной олимпиаде, по улицам Ярославля шел на сеанс одновременной игры заметно полысевший человек, шел сгорбившись, без шляпы и шарфа, пытаясь спрятаться за коротким воротником пальто от порывов холодного сырого ветра, несущего с собой хлопья мокрого снега?

Мы воздержимся и от мажорных и от минорных интонаций. Воздержимся и от гаданий по поводу того, как сложится дальнейшая судьба Таля. Более того, мы позволим себе выразить уверенность в том, что если в шахматной судьбе Михаила Таля и не произойдет каких-либо существенных перемен, то этот факт никоим образом не повлияет на наше отношение к тому, что было, что успел свершить этот небезгрешный, но великий шахматист.

Вспомним, что Таль ворвался в шахматный мир в разгар тяжелой многолетней борьбы между двумя великими представителями классического стиля — Михаилом Ботвинником и Василием Смысловым. Это была эра шахматного классицизма — мудрая, величественная, строгая, рациональная, уверенная в своей непогрешимости.

Бунтарская игра Таля с его интуитивной верой в то, что почти любая позиция таит в себе неисчерпанные ресурсы борьбы, его умение резко повысить «производительность труда» фигур и пешек, его бесстрашие, всегдашняя готовность пойти на риск, — все это если и не нарушало основные законы шахматной борьбы, то, во всяком случае, допускало более свободное, вольное их толкование.

Под влиянием Таля многие из тех, кто ранее слепо подчинялся букве шахматного Закона, отныне стали отдавать предпочтение его духу. Это было торжеством творческого начала; более гибкого, менее ортодоксального и, в конечном итоге, более глубокого, более современного подхода к решению шахматных проблем.

Таль в шахматах, несмотря на все свои неудачи последних лет, был и остался флибустьером, искателем приключений. Его игра утоляла у миллионов любителей шахмат жажду романтики, звала к неизвестному, загадочному. Это так много! Поэтому не будем предъявлять к Талю тех требований, которые он заведомо не будет, не захочет и не сможет выполнить. Тем более что надо еще ответить на вопрос: а имеем ли мы право предъявлять такие требования?

Помню, когда Таль стал в двадцать четыре года чемпионом мира, я, как, наверное, и многие другие, считал, что это надолго. Увы, все те, кто так думал, не учли одного: Таль был мастак таскать яблоки из чужого сада, но ходить с трещоткой вокруг своих владений? Нет, это скучное занятие было не для него.

Когда Таль с таким конфузом проиграл матч-реванш, я, как и многие болельщики, был ошеломлен, даже обижен — за Таля и на Таля. Теперь, спокойно оглядываясь на события десятилетней давности, я думаю о том, как это было несправедливо и просто глупо — требовать от Таля, чтобы, став чемпионом мира, он изменил свой характер, набрался вдруг благоразумия, стал предусмотрителен, расчетлив.

Природа, создавая Таля, готовила его только на роль лидера оппозиции, и ни на какую другую роль он не годился. Если бы Таль был благоразумен, практичен, дальновиден, он, скорее всего, не стал бы чемпионом мира. Не оттого ли Таль и обогнал опешивших от неожиданности Смыслова, Кереса, Петросяна, Спасского, Геллера, Корчного, Бронштейна и других наших гроссмейстеров, что действовал азартно, неблагоразумно, нерасчетливо, но всегда — смело?!

Таля корили за то, что в матч-реванше он слишком уж переходил грань дозволенного, слишком уж нарушал логику позиции и был за это безжалостно наказан. Все это так, но если бы Таль в первом матче играл по позиции, второго матча, скорее всего, не было бы вообще.

Таля корили за то, что он не заботится о своем здоровье. Но играть так, как играет Таль, — отважно, рискованно, жертвуя одну, а то и несколько фигур, увлекаясь своими замыслами, испытывая наслаждение от стремительной атаки, — и в то же самое время бегать трусцой? Трагический парадокс заключается в том, что стиль Таля, предельно острый, рискованный, заставляющий нерасчетливо растрачивать нервную энергию огромными дозами в каждой партии, требует богатырского здоровья, физической и психической выносливости и в то же самое время предполагает характер, среди добродетелей которого вряд ли значатся заботливость о себе, своем здоровье, уважение к строгому жизненному укладу вообще.

Да, жаль, что Таль пренебрежительно относится к своему здоровью, его в этом смысле нельзя считать достойным подражания образцом. Но разве не прекрасно, что, перенеся, к примеру, три тяжелейшие операции на почках, Таль оставался самим собой, сохраняя оптимизм и чувство юмора до, после операции и даже чуть ли не во время самой операции? Разве не прекрасно, что он никогда не ноет, не жалуется на свои недуги, и здесь оставаясь таким же мужественным, как и за шахматной доской?

Не будем в обиде на Таля за то, что ему не хватило характера и он не усидел на шахматном троне. Куда важнее, что Таль омолодил древнюю игру. Куда важнее, что Таль с его необычным подходом к шахматной борьбе задал своим современникам загадку, решение которой позволило многим шахматистам преодолеть рабски почтительное отношение к своду шахматных законов, ощутить творческую раскованность, освободиться от цепкого влияния рутины, стереотипного мышления.

Простим же бывшему чемпиону мира те огорчения, которые он нам доставлял, и будем вечно благодарны ему за все то, еще не вполне оцененное, что он сделал для горячо любимого им шахматного искусства, за то, что не только в пору триумфа, но и в трудные годы болезней и неудач он хотя и уступил раз-другой «проклятому благоразумию», остался все же верен себе, своему гордому бесстрашному стилю.

ВТОРОЕ «Я» ПЕТРОСЯНА

Когда после долгой, изнурительной битвы на острове Кюрасао — этом древнем прибежище корсаров и морских разбойников — объявился наконец очередной соперник тогдашнего чемпиона Михаила Ботвинника, шахматный мир проявил известную сдержанность.

Было немало обстоятельств, которые способствовали этому. Ну хотя бы не очень эффектный, не очень убедительный характер победы. Тигран Петросян отнюдь не показал себя на Кюрасао шахматным пиратом: со своими ближайшими конкурентами — Паулем Кересом и Ефимом Геллером он все восемь партий закончил вничью да и обогнал их всего на пол-очка. Вспомним, для сравнения, что предыдущий соперник Ботвинника, Михаил Таль, опередил Кереса в турнире претендентов 1959 года на полтора очка и занявшего третье место Петросяна — на четыре с половиной!

А стиль Петросяна? Да, конечно, очень надежный, очень прочный, устойчивый. Но разве в самой этой характеристике, такой, казалось бы, лестной, разве нет в ней уязвимых мест? Разве не свидетельствует она, что очень часто именно стиль Петросяна, а не его соперников подвергается испытанию на прочность? Стало быть, Петросян лучше отражает удары, чем наносит?

Те, кто так рассуждал, упускали, разумеется, из виду, что Петросян при удобном случае готов завязать и смертельный бой, только — что правда, то правда — нередко он «удобные» случаи считал для себя неудобными.

Шахматной публике приходилось не по вкусу и миролюбие Петросяна. В турнире претендентов 1956 года он закончил вничью тринадцать партий из восемнадцати, в 1959 году — семнадцать из двадцати восьми и в 1962-м — девятнадцать из двадцати семи. Многовато, ничего не скажешь, особенно для последнего турнира, где он стал победителем.

Итак, повторяю, было немало обстоятельств, которые побуждали шахматный мир сдержанно отнестись к великолепному успеху Петросяна на Кюрасао. Тем более что до начала соревнования лишь в очень редких прогнозах упоминалось имя Петросяна в качестве победителя. Как писал один обозреватель, «никто не сомневался, что Петросян добьется хорошего результата, но немногие верили в его победу».

Однако самые проницательные, самые мудрые понимали истинный смысл того, что произошло на Кюрасао. Победа Петросяна не могла быть случайной: в шахматах случайностей не бывает. Пусть ненамного, пусть всего на пол-очка, но Петросян все же опередил конкурентов. Еще важнее было другое: соперником чемпиона мира стал шахматист, который по самому своему духу, по самой своей сути был словно создан именно для матчевой борьбы.

Петросяну труднее добраться до матча, чем вести самый матч, — таков был парадокс! Потому что все те качества Петросяна — осторожность, благоразумие, готовность заключить дело миром, — которые в турнирах часто мешали ему подняться выше третьего-четвертого места, в матче неожиданно приобретали совсем иное значение. Несколько ничьих в турнире могут отодвинуть, даже отбросить назад, совершенно вычеркнуть участника из списка лидеров, но ничьи в матче не меняют ничего! Значит, можно не идти на ненужный риск, не ломать себя, свои шахматные привычки, значит, можно вести борьбу в своей излюбленной манере, отбивая один натиск, другой, чтобы затем, терпеливо дождавшись своего часа, броситься на противника в действительно удобный для него, Петросяна, момент. Вот где особенно годилась его стойкость, вот где неоценимой становилась его «непотопляемость», вот где незаменимую роль играло его непревзойденное искусство защиты.

В статье после Кюрасао гроссмейстер Александр Толуш, подчеркнув ровность успехов претендента, затем отмечал, что «лишь стиль игры Петросяна не совсем удовлетворял широкие круги любителей шахмат, предпочитающих острую комбинационную игру. Но, как когда-то говорил М. Ботвинник, важен не стиль, а сила игры». Здесь все правильно, хотя стоит вспомнить, что именно стиль Петросяна вызвал особое уважение Ботвинника, который задолго до Кюрасао увидел в своем будущем сопернике шахматиста не только огромной практической силы, но и своеобразного, глубокого, очень трудного для противников стиля.

«Практическая выгода стиля Петросяна, основанного на своеобразном и тонком понимании позиции, — писал Ботвинник, — состоит в том, что по мере накопления опыта он становился все опаснее для своих партнеров, и его превосходство в понимании позиции — постоянно действующий, а не случайный фактор. Когда-то должен был он дать о себе знать…»

По мере накопления опыта Петросян стал настолько опасным для своих партнеров, что добился права играть матч на первенство мира. В этом матче, как известно, Петросян не только полностью подтвердил правоту слов Ботвинника, но и доказал, что шахматная корона попала в руки бойца, для которого матчевый поединок — родная стихия.

Матч с Борисом Спасским, состоявшийся три года спустя, вновь засвидетельствовал колоссальную силу Петросяна. Впервые за тридцать два года (с момента единоборства Алехина с Боголюбовым) матч на первенство мира выиграл чемпион, а не претендент. А ведь на стороне Спасского было семь лет разницы в возрасте, была уверенность в себе, питавшаяся не только прогнозами большинства знатоков, но главным образом сокрушительными победами в матчах с Кересом, Геллером и Талем! Петросян превзошел соперника, помимо всего прочего, и в искусстве сложной тактической борьбы, продемонстрировав готовность пойти на острейшую игру.

Вот, оказывается, какого чемпиона получил недоверчивый шахматный мир. Вот какого оригинального, глубокого, тонкого шахматиста — осторожного и в то же время решительного, миролюбивого и вместе с тем агрессивного, терпимого к ничьим, но и неуступчивого, умеющего в нужный момент вырвать необходимое очко…

ВЕРЮ ТОЛЬКО

В «ПРАВИЛЬНУЮ» ИГРУ

Все мальчики любят игры. Так или иначе, все игры в конце концов сводятся к одному из вариантов казаков-разбойников. Этот мальчик любил игры особенные — шашки, нарды, турецкие шашки. Игры, в которых надо мыслить. В доме отца, дворника Тбилисского Дома офицеров, часто собирались старики армяне — посудачить о том, о сем, а потом поиграть в нарды или в шашки. Для старого Вартана не было большего удовольствия, чем наблюдать, как маленький Тигранчик побеждает одного бывалого противника за другим.

Самый младший в семье Петросянов, Тигран радовал отца с матерью не только своими безусловными способностями в настольных играх. Он не просто безупречно учился в школе — в отличие от большинства своих сверстников Тигран ходил на занятия как на праздник. Иногда он вставал поздно вечером с постели, шел на цыпочках к стенным часам и переводил стрелку на час вперед — чтобы пораньше попасть в класс. Уходя из дома, незаметно отводил стрелку обратно. Старшие замечали эту невинную проделку и с удовольствием посмеивались: такие проказы можно пережить. Тем более что мальчик приносит только пятерки…

Впрочем, хорошо учились и его брат Амаяк и сестра Вартуш. Мать ходила в школу раз в год — получать три похвальных листа.