- Понял, зятек. - Зачем все это нужно, Ишти, разумеется, не понял. И спросить хотел, но не посмел. "Зачем" и "почему" - для него вопросы запретные. За каждый из них или по голове, или в скулу получить можно. А кулак у зятька увесистый. Толстый Мухтай ростом невелик - чтобы по голове тюкнуть, на носки встает. "Чем мучиться, на цыпочках тянуться, тыкал бы лучше в спину", - удивлялся каждый раз Ишти.

- А теперь я самое важное скажу, - поднял палец Мухтай. - Как из ворот выйдешь, два дома минуешь тихо. Ни звука чтоб. А потом пройдешь немного, остановишься и покричишь, опять пройдешь, опять покричишь.

- А что кричать, зятек?

Эх, двинул бы разок по башке - но тогда у этого скота совсем ум за разум зайдет! Разжал свой каменный кулак, сказал ласково:

- А что сам давеча говорил. Что, забыл уже? Ну-ка вспомни...

- Вспомнил, зятек! Мясо-требуха! Мясо-потроха! Мухтай открыл калитку. И покатил Ишти тележку с поклажей.

День горячий, дохнуть нельзя. Вся живность, все растения изнемогают от жары. Картофельные кусты за сараями совсем привяли. Не то что собак, даже малых ребят на улице нет. Все в тень забились. Взрослые в поле рожь жнут. Солнце над самой макушкой. Тень Ишти возле самых ног тащится, обрезанная как кадушка. Вздымая огромными лаптями пыль, шлепает он по дороге. Один дом позади остался, другой... Стоявший у ворот Мухтай от бешенства уже переминаться начал. Никак, все забыл, придурок беспамятный. Нет, не забыл. Поравнявшись с третьим домом, остановился и заорал на всю улицу:

- Мясо-требуха! Мясо-потроха! А вот свежей убоины кому? - Прокричал и весь страх прошел. Ишти сразу стало легче, и он не торопясь пошел . дальше. Хозяин тоже успокоился, махнул пальцем так, будто пустил маятник: "Теперь пойдет!" - и вернулся в дом к задремавшему гостю, налил полную чашку водки, выпил и с удовольствием прокашлялся.

На первый крик никто на улицу не вышел. Но Ишти свое дело исполнял хорошо. Через каждые два дома останавливался и голосил:

- Мясо-требуха! Мясо-потроха!

Уже выходили из домов, редкие встречные останавливались и изумлялись поразительному зрелищу. За тележкой гурьбой катила детвора, свесив языки, выползали лежавшие в тени псы.

- Астагафирулла! - завизжала какая-то старушка. - Да ведь это наш Кашфулла! Избили, никак! До чего довели человека!

- Пьяный он, - сказал Ишти. - В канцелярию везу. Мясо-требуха! Мясо-потроха!

- Не ори, луженая глотка! - прикрикнул на него восьмидесятилетний рыбак Насыр. - Быть того не может! Кашфулла ее в рот не берет.

- Может, отравили беднягу?

- А дух какой тяжелый, - сказала женщина, подошедшая, чтобы смахнуть мух, густо обсевших рот Кашфуллы.

Поначалу возле тележки только ребятня крутилась да старики толклись. Поэтому никто Ишти не остановил. Так, голося, он добрался до конца Мерзлых Труб. Одни, завидев, остались стоять на месте, другие тащились следом. Ротозеев все прибывало. "Мясник" знай кричал свое. Стоявшие у ворот старушки, провожая взглядом, шептали под нос: "Йа, рабби, спаси и помилуй..." А кого спасти, кого помиловать, раиса* или их самих, было неясно.

* Райс - председатель.

Только тележка завернула в проулок, навстречу попался речистый Дильмухамет, внук рыбака Насыра. Он смолол мешок новой ржи и теперь ехал с мельницы. Увидев бездыханно лежащего Кашфуллу, спрыгнул с повозки.

- Погоди-ка, парень! Что с ним? Избили?

- Да нет. Пьяный вдрызг, шевельнуться не может, - пояснил Ишти. - Не веришь, подойди понюхай... А вот кому свежей убоины?

- Дам я тебе "свежей убоины"! Потроха отобью, дурак!- Дильмухамет размахнулся и вытянул Ишти вожжами поперек спины. Тот обеими руками закрыл голову, тележка грядком стукнулась о землю, Кашфулла съехал вниз и ткнулся головой о пыль. - Бесстыжие! Псы бешеные! - обругал кого-то Дильмухамет. Он тут же почуял, что неспроста это, со злым умыслом кто-то напоил председателя и выставил на позорище. - Что ведь с человеком сделали! Да он и в самом большом застолье капли в рот не брал. Сволочи!

- А что, я, что ли? Зятек велел.

Услышал ли, учуял ли что-то - появился откуда-то Кур-бангали. При виде распростертого вниз головой ровесника, то ли живого, то ли мертвого, так и застыл, слова сказать не может, в глазах потемнело - уже сам ни жив ни мертв. Его непомерные телу длинные руки обвисли, стали еще длинней. "Убили!"

- Чего стоишь, Курбангали? Столбняк хватил? Давай поднимем и на мою телегу положим.

Они вдвоем подняли обмякшего, как тесто, Кашфуллу и положили рядом с мешком. Кто-то сунулся подсобить, Дильми оттолкнул плечом: "Нет, мы сами..."

Черную фуражку со звездой Курбангали держал в руках.

- Скажи своему зятьку, Ишти, ему это кровью отрыгнется, - сказал Дильмухамет.

- Не скажу. Сам скажи, если храбрый такой.

Боясь, что Гульгайша, увидев мужа в таком состоянии, перепугается насмерть, Кашфуллу повезли не домой, а к Курбангали, на улицу Трех Петухов. Гульгайша вот-вот должна была разрешиться, живот, как говорится, чуть не до носа уже задрался. Мать у Курбангали часто прихварывала, потому во всяких травах-кореньях разбиралась хорошо. Когда Кашфуллу до черной желчи вытошнило, она отпоила его полынным отваром. К вечеру больной поднял голову, и она велела Курбангали зарезать курицу, затопила казан, и когда уже пора было поспеть супу, послала сына за Гульгай-шой. Так вчетвером и посидели в невеселом сумеречном застолье.

Происшествие это, в ауле небьшалое, одни видели собственными глазами, другие узнали о нем с чужих слов. Долго гудел Кулуш в тот вечер. И не жалели, не обвиняли, не защищали - весь аул из колеи вышибло. Словно вдруг самая крепкая его опора пошатнулась. Словом - аул обомлел.

ДЕНЬ КАЗНИ

Говорят, в Древнем Риме холм такой был, Капитолий, и на том холме во дворце проходили народные собрания и самые высокие меджлисы, по-ихнему заседания сената. Споры о войне и мире, суд над государственными преступниками, чествование прославивших родину героев - все совершалось там. Теперь же все это, понятное дело, ушло в глубины памяти, утонуло во мгле веков.

А в Кулуше и сейчас есть такое славное место. В самой середине аула, где тянет шею пожарная каланча, посреди горбатой площади гордо стоит под деревянной крышей длиною в два бревна дом схода. Еще до революции всем миром поставили его. Если дела веры-совести обсуждались в мечетях двух приходов, то здесь кипели споры о делах общественных и хозяйственных, о заботах дня. Теперь его называют клубом. Если поплотней набить, человек сто войдет. Самые важные дела - кого пастухом нанять, кого старостой назначить, решались здесь. И сейчас так.

С заходом солнца возле клуба начал толпиться народ, даже старики и женщины, которые прежде сидели дома, пришли, детвора же, словно мелкая плотва вокруг поживы, так и снует. Их то и дело гонят, они исчезают и еще больше разросшейся стайкой налетают снова. Как зажгут лампу, здесь начнется собрание. Председатель Кашфулла, склонив голову, встанет перед народом. Еще днем два мальчика на конях с криками: "С сумерками в клуб! С сумерками в клуб на собрание!" - проскакали по всему аулу.

Уже на другое утро весть о происшествии с Кашфуллой дошла до Ак-Якупа. Мало что горяченьким донесли, не остудив, - еще жару-лиха подсыпали. Дескать, он среди бела дня вдрызг пьяный шлялся по всему аулу, пел песни, приставал ко всем встречным женщинам, и мало того - вернувшись домой, отлупил беременную жену. Тамошнее начальство пришло в великий гнев. Он и прежде своей строптивостью раздражал их. "Выгнать сегодня же!" -приказал начальник, чуть пониже самого главного. Не проницательный глаз был нужен тут, а тяжелая рука - и потому в Кулуш уполномоченным послали человека хоть умом недалекого, но нравом крутого. "Не то что песни распевать, он плясать будет передо мной", - думал уполномоченный, когда, лежа на боку, катил к нам в тарантасе. Что там мед да масло - любил он еду соленую да перченую, да чтоб погорячей.

Только двери открылись, народ волной ударил в клуб. На возвышении стоит стол под красным сукном. На столе горит лампа-семилинейка. Дальние углы освещает висящая посреди лампа-десятка. Народ гудит. Никто не унимает, не успокаивает его. Будь как прежде, Кашфулла сказал бы своим мощным голосом: "Тишина, товарищи! Порядок!"

Довольно рослый человек в желтых хромовых сапогах с высокими голенищами, в брюках галифе и в черной рубашке с множеством белых пуговиц, поднялся на помост. Лицо белое, приятное, волосы иссиня-черные. Цвет глаз понять трудно, все время меняется. Взгляд странный, пустой, словно глаза его все, что видят, в себя не впускают. Он долго стоял молча. Кулушевцы, если на них не прикрикнешь, сами не уймутся, такие уж беспривязные. Тот человек медленно простер вперед правую руку. Народ то ли не заметил, то ли не понял - гудел все так же.

Кашфулла, сидевший на передней скамейке, не выдержал, встал, обернулся назад и, почти не поднимая голоса, сказал:

- Порядок, товарищи! Тишина!

Народ затих. Но чужак говорить не спешил, стоял все так же. Словно напряг всю свою волю и теперь стягивал силы. Но вот стянул, и голос, вырвавшийся из напрягшейся груди, вдруг сотряс клуб:

- Нет, товарищи, это не обычное собрание! Председателя и секретаря выбирать не будем. Я, представитель власти, буду за двоих. Фамилия моя Кылысбаев. Предупреждаю: фамилия по нраву моему в самый раз*. Повестка одна - снять председателя сельсовета с поста, выгнать в три шеи! - От собственного крика он даже привстал на носки. Сидевшие на передней лавке отшатнулись. - Срам! Позор! До какого дня дожили! Всем аулом в дерьме сидите по шею! Кто ваш председатель, кем оказался? Бездельник, пьяница, развратник! Позор! Стыд и срам! Прогнать сегодня же! А партийную сторону дела там, - он показал большим пальцем на потолок, - наверху рассмотрим! В конце концов! - И голос, и слова его оглушили собрание. Почуяв это, уполномоченный сделал передышку. Мол, цели своей он достиг. Однако кое-кто пришел в себя быстро.

* От слова "кылыс" - сабля.

- Постой-ка, как тебя, палнамуч Кылысбаев! - Партизанка Шаргия, которая на каждом собрании несла свое, вскочила с места. Не оттого так прозвали, что эта топившая печи, прибиравшая в школе вдова ходила когда-то в партизанах, а за всякие шалые выходки, за вздорный нрав. Да и язык у нее острый и жгучий. - Ты, палнамуч Кылысбаев, саблей-то своей не больно размахивай! Про какого ты раиса нам тут рассказываешь? У нас такого нет!

- А какой еще есть? - рыкнул "палнамуч". - Что, двое их у вас? Мы только одного знаем. Вон, передо мной сидит. Ну-ка, Зулькарнаев, встань, поднимись сюда. Повернись лицом к народу. Пусть видят! Сядь и смотри им в глаза, коли стыд потерял! Вот сюда! - он показал на один из стульев.

Кашфулла сидел, не решаясь подняться, потом вздохнул и рывком встал с места. Стоял съежившись, словно стыдился своего большого грузного тела. Никогда, ни перед каким врагом не терялся, а тут перед своими оробел.

- Поживее! - понукнул уполномоченный. Поднявшись на сцену, Кашфулла малость успокоился.

Перед ним - его односельчане, люди, с кем судьбу делил, жизнь правил. Чужих нет. Никого заведомо не обижал. По службе, конечно, всяко бывало. Но разве за это зло держат? В клубе полумрак, лица видны неясно. Народ сейчас - словно поваленная бурей рожь. Бурей, которую поднял Кылысбаев. Вдруг эти люди всколыхнутся, поднимут головы и... бросят его из огня да в полымя?.. Тут еще Шаргия вперед всех выскочила. У Кулуша уже в привычке: от ее слов отмахнуться и сделать все наоборот. Но Партизанка стояла на своем, не попятилась, не качнулась даже.

- Ты, Кылысбаев, сначала свои слова обратно возьми! - закричала она пронзительным голосом. - Ты нашего раиса перед всем миром осрамил! И нас опозорил! Забирай свои слова обратно!

- Я? Свои слова? Кто ты такая? Ты - скандалистка! Бузотер! Смутьянка!

- Коли я смутьянка, так ты врун и наветчик! Вот! - И она плюхнулась увесистым задом на скамью. Оттого, что женщина разошлась сверх меры, народ в клубе вздохнул в досаде и поерзал на месте.

- Может, тогда каждый его грех по отдельности разберем? - уже чуть потише сказал уполномоченный. - Пьяница он? Пьяница!

- Нашел пьяницу! Если и выпил, так от силы две чашки, - поправил из задних рядов спокойный голос.

- Значит, прежде пил тайком. Если в первый раз, человек больше одного стакана выпить не может - или поперхнется, или вырвет его. Уж как-нибудь знаем. Выходит, пьяница он! Это - первое. Женщин по улице гонял - так что визг, говорят, стоял? Гонял. Это два.

- Астагафирулла! Полную же напраслину несет этот дяденька! Кашфулла женщин гонял?! Только ему и осталось! Умру, ей-богу!- проверещала какая-то речистая сношенька.

- А ты что, за ним ходила? Может, и покудахтали где... - пришел голос из дальнего правого угла.

- Если были где визг и кудахтанье, так без Каш-фуллы! - отрезала та.

Кое-кто прыснул от смеха. Оторопь уже прошла. Но Кылысбаев своей позиции не сдал ни на пядь. Как разговаривать с народом, как припугнуть это стадо людское, он хорошо усвоил. Долгим невидящим взглядом ряд за рядом обвел он сидящих перед ним людей. Вновь опустилась недобрая тишина. Опять, словно артиллерийская канонада, загремел голос Кылысбаева:

- А жену? Кто его беременную жену избил? Может, я пришел и избил? - Он вынул из кармана листок бумаги. - Вот тут все написано. Документ!

При слове "документ" люди опять встревожились. Письменного приказа, письменного вызова, письменного обвинения кулушевцы боятся до смерти. Теперь тоже показалось, что эта бумага, которую назвали документом, про Кашфуллу знает больше, чем даже они сами. Небось "документ". Не игрушка. Тут-то и подал голос Курбангали.

- Ты, палнамуч, не знаешь, не говори. Товарища Зуль-карнаева мы... вот как "по-законному" завернул Адвокат, - товарища Зулькарнаева мы с самого рождения знаем. Красноармейцем был, кровь проливал. Об этом тоже всем известно. Самый из нас толковый, самый справедливый. Потому мы его на это место и посадили. Так что ты здесь не встревай, понял?

- Ты, темнота, а что такое демократический централизм, ты знаешь?

- Не знаю. А коли не знаю, не говорю. И ты, чего не знаешь, не говори.

- Я представитель высокой власти. Встревать имею право!

- Власть высокая, да сам не высокий, ростом не вышел. - По клубу пошли улыбки. То, что Курбангали обсуждает чей-то рост, рассмешило многих. - Да, не дорос еще! Не ты его ставил, не тебе и снимать. И за грехи мы его сами накажем. Вот так. Похлопаем, ямагат!

И похлопали.

Сидевший на передней скамье опустив голову, положив обе руки на палку, старик Насыр, самый старый, самый почтенный человек в ауле, по привычке попросил у председателя:

- Кашфулла! Я бы тоже два-три слова сказал. Кашфулле стало неловко. Кылысбаев же молчал. "Ну что за темный народ, прямо диву даешься! Уже нет председателя, так они у его тени спрашивают", - думал он.

- Тебе говорю, Кашфулла! Не слышишь?

- Говори, дедушка, говори! - раздались голоса. Зашумели:

- Аксакала послушаем!

Насыр довольно проворно поднялся с места и стал к сцене задом, к собранию лицом:

- Почтенные! Братья! Ямагат! Сколько уже сидим, черное с белым перемешали, и спорим, где правда, где неправда? Правда ли, что Кашфулла напился? Правда. Сам, своими глазами видел.

- Говори, аксакал, говори, - подбодрил его уполномоченный.

- Вот беда - напился разок! В этом бренном мире кто не пьет да кто не блюет! Воробей и тот!.. - отважно заявил жестянщик Гильметдин, который раз в год по случаю удачной продажи кумганов и ковшей на Ак-якуповском базаре напьется на пять копеек, а покуражится на пятьдесят. - Не пить, не гулять разве это жития?

- Тебе, утробе, только бы жития!

- Попрошу без намеков! - Однако намек жестянщику пришелся по душе. Чем он других хуже?

- Аксакала перебил - бестолочь!

Дед Насыр не спешил. Народ понемногу успокоился.

- Кашфулла пьяным напился - это правда, - повторил он. - Ты, Кашфулла, такое совершил, что и тебе самому, и нам всем, и Советской власти стыдно. Чистое свое имя запятнал. Правда это?

- Правда! - ответили собравшиеся.

- А все остальное неправда! - отрезал старик. - Верой своей ручаюсь я. Смертному ошибки не избежать, на то он и смертный. Большой промах совершил наш раис. Пусть за это и получит от нас нагоняй. Человек он не пропащий. Так что еще и совесть от себя накажет.

- Как это - нагоняй? - заволновался Кылысбаев. - Подумаешь, совесть накажет. Какой еще нагоняй? Вы его... мы его из председателей выгнать должны. Такое указание есть - сверху! - и он опять ткнул большим пальцем в потолок.

- Ты, как тебя, Ханьяров...* - старик пристукнул палкой.

* Xаньяр - кинжал.

- Кылысбаев! - поправили его.

- Ладно, пусть Кылысбаев... он ведь не в бочке затычка, чтобы взять и выкинуть. Затычку тоже, коли пора сменить, сразу не выбрасывают, сначала новую стешут, покрепче. Хвала создателю, ни раис нам, ни мы раису пока не надоели. Вот и все мое слово.

Прежние бы времена, после аксакала никто б и слова не молвил. Однако теперь времена другие, теперь у людей и на доброе, и на дурное язык хорошо подвешен.

Поднялся Искандер, завсегдатай мечети по прозвищу "С одной и с другой", и начал сыпать свои вопросы:

- А в ту ли ты сторону, дедушка, гнешь? С одной стороны посмотреть, имеем ли мы право, дозволительно ли нам к тому не прислушаться, что сверху говорят? С другой стороны посмотреть, коли мы все, собравшиеся здесь, не посчитаемся с дукамитом, не окажемся ли перед законом неправыми?

Но вопросы его остались без ответа, их даже не дослушали до конца. Опять вскочила Шаргия.

- Мужики! Ямагат! А почему это мы одному лишь Кашфулле косточки моем? Кто его вдрызг напоил? Пусть тоже ответит! Вон он сидит, забился в угол!

Нюх у Мухтасима острый. Чуя, что на собрании и до него доберутся, он пришел, чтобы, в случае чего, отвести удар, выйти сухим из воды. Не зря же Лисой прозвали.

- Зачем он его по аулу таскать велел? На весь свет опозорил? Пусть ответит! - потребовал Курбангали. Сидевший рядом Нурислам в спор пока не лезет, свое слово бережет для решительной схватки. "Это всего лишь ветерок, буря еще впереди", - думает он. Но бури пока не чувствуется.

- Мы тут только одного человека обсуждаем! Так что от вопроса не отклоняйтесь! - возразил уполномоченный. - Что он, тварь четвероногая? Сам небось соображает. Зверь и тот дурную траву не ест.

Самому Кылысбаеву довод казался сильным, но людей он не убедил.

- Пусть и Мухтай ответ даст! - послышались крики.

- Опоил он его чем-то!

- Отравы подсыпал!

- Вот жизнь пошла! Мало, что угощай, потом, значит, и ответ за гостя держи... Душа - мера! Что же, хозяину гостя за руки хватать? Не имеет права! - свое долбил жестянщик Гильметдин.