Помоги проекту - поделись книгой:
Я иду по Приморскому бульвару, от прославленной Сергеем Эйзенштейном лестницы, ведущей к оперному театру, и раскинувшаяся вдоль моря Одесса выглядит отсюда великолепно. Недавняя реконструкция центра с такой убедительной силой вернула городу его блестящее прошлое, что я могу представить себе, как Антон Чехов или Айседора Дункан с модными друзьями заходят в гостиницу «Лондонская», где они обычно останавливались. Столетие назад поездка в Одессу была нормой этикета для состоятельных русских да и европейцев.
Эту иллюзию изящества подкрепляет и моя прогулка по Дерибасовской, где уличные торговцы настойчиво зазывают туристов с помощью живых змей и крокодилов (которые не так опасны, как другие рептилии, которые снуют в этих краях). На этой главной улице города по-прежнему стоит дом (к сожалению, закрытый теперь лесами), в котором рос художник Василий Кандинский. Под обрушивающейся штукатуркой хорошо виден нарисованный над дверью дома золотой ключ.
У большинства украинцев и русских он вызовет в памяти сказку о Карабасе — Барабасе, Буратино и золотом ключике. Алексей Толстой, дальний родственник великого писателя, в 1930-х годах переработал сказку про Пиноккио, создав ее русский вариант. В ней Буратино, маленькая кукла-мальчик, завладевшая золотым ключиком, спасается от Карабаса, злого владельца кукольного театра, — тот готов пойти на все, лишь бы завладеть ключиком и отворить дверь в Страну Счастья.
В Одессе популярны мифы и сказочные истории, и по странному совпадению через несколько десятилетий после того, как из «дома с золотым ключиком» уехал Кандинский, туда въехал человек по имени Карабас. Однако след этого Карабаса, некогда существовавшего во плоти, привел меня в место в нескольких сотнях метров от Дерибасовской, где сказкам уже не место, а счастливый конец тонет в дыме выстрелов - тогда их раздалось девятнадцать.
Дерибасовскую улицу по-прежнему украшают многочисленные фасады XVIII века, однако былой элегантности в них уже нет: эти здания во французском стиле явно не вынесли тягот советского времени, тем более что после него их поглотило болото бандитского капитализма. На улице Асташкина, маленькой и тихой, я захожу в Бани № 4. Внешне здание выглядит скромным, зато внутренний дворик украшен подвесными кашпо. К парным баням ведет находящаяся поодаль лестница, выкрашенная в насыщенный зеленый цвет. Но прежде чем я захожу в баню, мне на глаза попадаются несколько букетов свежих цветов, лежащих на полу. Выше, на стене, висят две доски. На одной выгравирован портрет коротко стриженного, лощеного мужчины на середине пятого десятка, в костюме поверх футболки. На второй доске написаны стихи, сочиненные в честь изображенного, Виктора Куливара по прозвищу Карабас, застреленного на этом самом месте неизвестным убийцей, выпустившим в него девятнадцать пуль из автомата:
Рядом с цветами лежат деньги. Нетронутые купюры, лежащие в общественном месте, говорят о глубоком уважении к покойному, которому их положили: нищета и попрошайничество видны в Одессе на каждом шагу.
Одесситы традиционно романтизируют свой город и самих себя. Этот город известен своим почти швейковским талантом к самоиронии — в Великобритании эквивалентом Одессы стал бы Ливерпуль. «Жемчужина у моря», город, основанный всего два столетия назад, имеет бурную историю, в которой преступность, политика и веселый разгул неизменно подпитывались огромным количеством мигрирующего населения. Более того, вплоть до недавнего времени Одесса могла похвастать наибольшим национальным разнообразием среди русскоговорящих городов. Одесские евреи составляли до 30 % населения города до тех пор, пока не бежали оттуда перед наступлением румынских войск Оси в 1941 году. Большинство тех, кто остался, были истреблены, однако эти люди, как и евреи из родственного Одессе порта Фессалоники на севере Греции, никак не укладываются в стереотип о восточноевропейских евреях — либо бедных крестьянах, либо удачливых дельцах. Напротив, они составляли основу крепкого рабочего класса Одессы, породившего ее легендарный преступный мир, летописцем которого стал в начале XX века великий Исаак Бабель.
Навещают кладбище старушки
И друзья, родные в скорбный час,
Предан здесь земле возле церквушки
Виктор Павлович, наш добрый Карабас.
Хотя Карабас и не был евреем, он прекрасно подходил на роль местного криминального кумира — и чем больше я беседовал с одесситами всех национальностей, тем больше убеждался в том, что он действительно был гангстером — героем, предотвратившим крах общества и беззаконие.
Никто из преступников, контролировавших постсоветскую Одессу, не делал это так эффективно и не пользовался такой народной поддержкой, как Карабас. Однако главным его оружием было не насилие, а доверие. «Он вырос здесь, и он безумно гордился Одессой, — утверждает Лев Зверев, социальный работник. — И он поддерживал порядок. Например, проблемы с наркотиками по большей части идут из той части города, которую мы называем Палермо, потому что там активная преступность. Карабас разрешал торговцам наркотиками работать в Палермо, но не позволял вести торговлю где-либо еще в городе. Он хотел сократить употребление наркотиков в городе».
Когда Украина, в 1991 году ставшая независимой от Советского Союза, была охвачена экономическим крахом и хаосом, по Одессе ударил тяжелый социальный кризис, поскольку денежные потоки из Киева стали иссякать. По городу — в особенности по его порту и нефтехранилищу у подножья Потемкинской лестницы — стали рыскать хищники. Карабас, избравший систему бригад, аналогичную той, которая применяла в Москве солнцевская группировка, отреагировал на это, утвердив свой авторитет и установив ряд незыблемых правил. Я потратил немало времени на то, чтобы разговорить представителей одесского преступного мира, — иногда от них было еще труднее чего-нибудь добиться, чем от советских бюрократов. Но в конце концов они начали рассказывать — на условиях строгой анонимности. Их мнение о Карабасе мало чем отличалось от мнения простых граждан. «Он был принципиальный, — сказал мне один из преступных лидеров. — Оружие носил редко, часто выходил без телохранителей. Считал, что для рэкетира насилие — последнее средство. Мы все его признавали авторитетом, «доном», даже такие, как я, которые никогда с ним не работали. Поэтому уровень насилия в Одессе ниже был, чем в других украинских и российских городах».
«Любая фирма, а в городе их было много, считала за честь быть под защитой Карабаса, — рассказывал один местный бизнесмен. — Это была гарантия полной защиты не только от бандитов-отморозков, но обычно и от придирок властей. Кроме того, он был чем-то вроде посредника всего города, он был судьей в коммерческих спорах между различными «структурами». Стоимость его услуг составляла для фирм «десятину» от всех доходов. Платили они ежемесячно, даже если в тот месяц нужды в Карабасе не было. И никому в голову бы не пришло его обмануть или попытаться скрыть что-то. Просто немыслимо было. Если у кого-то были проблемы, ну, например, с налоговым аудитом, он мог не только уменьшить или отложить выплаты, но и вообще простить долг. «Какая нам выгода убивать курицу, которая несет золотые яйца?» — так он обычно говорил».
Однако Одесса даже в самые спокойные времена непреодолимо, словно магнит, притягивала преступность и коррупцию. Несмотря на милостивое правление Карабаса, через город проходила контрабанда всех возможных видов. Поскольку город был портом, он стал центром переправки людей. «Мы вскрывали контейнеры, и там находили сотни людей, — рассказывал бывший одесский таможенник. — Вонь стояла невыносимая: туалетов там не было, а люди иногда сидели там неделями, да и гниющие трупы встречались». Когда азиатские рабочие-мигранты, которые выживали в этой поездке, ехали дальше, в сторону Польши, надеясь попасть в Евросоюз, их место в контейнерах занимали женщины из Украины, Беларуси и Молдовы, которых через Одессу везли в бордели Ближнего Востока и Европы.
Но важнее другое: Одесса и находящийся в пятнадцати километрах от нее Ильичевск являются важнейшими терминалами для экспортной российской нефти. Не менее важным было то, что значительная часть нефтеперерабатывающих заводов бывшего СССР была сосредоточена здесь же. Совокупный экономический и политический контроль над городом стоил миллиарды долларов, особенно с тех пор, как президент Путин стал строить внешнюю политику России, используя ее огромное влияние на мировую энергетику. И Москва вовсе не собиралась разрешать Украине развивать этот ее порт и систему нефтезаводов без учета российских политических целей.
В лице Леонида Кучмы русские нашли покладистого партнера. А вот мэр Одессы Эдуард Гурвиц оказался не таким удобным. Этот энергичный предприниматель, строивший масштабные планы обновления порта, поддерживал план по превращению Одесской области из простого экспортера российской нефти в импортера каспийской и ближневосточной нефти, которую Одесса могла затем отправлять в Польшу и Европейский союз. За этим стояла следующая логика: освободить Украину от зависимости от российской нефти, а для этого требовалось построить на юге Одессы гигантский новый терминал под названием Южный, который, в отличие от одесского порта, мог бы и импортировать нефть, и экспортировать ее.
Несмотря на то что между мэром Гурвицем и Карабасом иногда возникали трения, цели, намеченные ими для Одессы, в общих чертах совпадали. «Когда чеченцы первый раз попытались пролезть в нефтепереработку, одесские бизнесмены пошли к Карабасу, — рассказывал один одесский гангстер. — А у Карабаса стратегия была четкая: «Оставьте москвичам Москву, а чеченцам — Чечню. А Одесса принадлежит одесситам». И он не дал им пробраться на рынок».
Возможно, стратегия Карабаса и производит впечатление героической, но вел он себя наивно, утверждает Леонид Капелюшный, который хорошо знал и Гурвица, и Карабаса. «Карабас был обречен уйти со сцены, потому что у него была одна дурацкая идея, — говорит он. — Он верил в национальную организованную преступность и отвергал идею транснациональной оргпреступности. И случилось вот что: все мыслимые силы в этой стране и за ее пределами стремились контролировать нефть, так что Карабасу с его одесским патриотизмом пришлось уйти».
После того как в апреле 1997 года Карабас, он же Виктор Куливар, был застрелен, весь следующий год одно за другим происходили кровавые политические убийства, а заодно шли длительные бандитские войны, так как несколько мафиозных группировок принялись делить власть над той громадной территорией, которую контролировал Карабас. Когда мэр Гурвиц узнал о гибели Карабаса, он позвонил Капелюшному и сказал: «Одесса еще не поняла, какого человека она потеряла. И не поняла, какие это будет иметь последствия». Смерть Карабаса лишила Одессу одного из людей, способных поддерживать в городе порядок, — это и было самым главным. «После гибели Карабаса в игру вступила третья сила», — поясняет один отставной следователь, категорически отказавшийся называть свое имя. Говоря о третьей силе, он имел в виду жуткий альянс бандитов, бывших коммунистов, олигархов, военной разведки и КГБ, с которым поостерегся связываться бы сам Дарт Вейдер. В тот период Гурвиц сам перенес два покушения на свою жизнь, но, несмотря на многочисленные запугивания, в феврале 1998 года он был переизбран — и затем лишен должности по странному решению Кировоградского суда (Кировоград находится в сотнях километров от Одессы, которая к его юрисдикции никак не относится). Впрочем, решение этого суда приветствовал Леонид Кучма.
В течение следующих нескольких лет Кучма реализовывал стратегию, по которой терминалы и порты Одесской области не проявляли никакой самостоятельности, к удовольствию и украинских олигархов, и российской промышленной и политической элиты.
Убийство Карабаса, как и все важнейшие убийства, совершенные на территории бывшего СССР, остается полностью нераскрытым. Возможно, подсказка содержится в совершенной попытке убийства в феврале 1998 года Леонида Капелюшного, в то время главы городской избирательной комиссии. Из машины вышли трое мужчин и, расстреляв Капелюшного, скрылись, приняв его за мертвого. «Прежде чем потерять сознание, — мрачно говорит Капелюшный, — я успел заметить, что номера на машине были приднестровские».
Одесса расположена всего в сотне километров от границы Приднестровской Молдавской Республики, название и вид которой делает ее идеальным местом для приключений в духе Тинтина [10]. Эта небольшая провинция Республики Молдовы, отделившаяся от нее, не что иное, как откровенно бандитское государство, куда уносят ноги многочисленные преступники после того, как обделают свои дела в Одессе. Эта небольшая полоска земли превратилась в проблему с тех пор, как приднестровские власти объявили о своей независимости от Молдовы, спровоцировав в 1990 году кровавую и грязную локальную войну, которая длилась два года. Президент республики, Игорь Смирнов, бывший «красный директор» фабрик в приднестровской столице Тирасполе, получил поддержку клики офицеров КГБ, олигархов, а заодно и «Газпрома», который оказался нехарактерно снисходительным к огромным долгам Приднестровья за газ, — республика сумела уладить их с энергетическим гигантом.
В ходе конфликта с Молдовой Приднестровье смогло добиться своего, поскольку ему посчастливилось приютить российскую 14-ю армию с ее огромным арсеналом в 42 тыс. единиц вооружения, которые лежали на складах, — от пистолетов до танков. После распада Советского Союза 14-я армия оказалась отрезанной от родины в Приднестровье, поскольку Украина провозгласила независимость. Армия могла бы организовать себе возвращение домой, но предпочла остаться в Приднестровье в качестве «миротворческих сил». Однако, несмотря на то что де-факто 14-я армия поддерживала Смирнова и его отделившуюся республику, Россия, как и весь остальной мир, отказалась признавать Приднестровье, которое является государством-изгоем.
Нефтяная промышленность Одессы, возможно, и является самой прибыльной ее отраслью, но не слишком уступает ей и торговля нелегальным оружием из Украины и Приднестровья. Эта торговля началась в конце 1991 года, когда Леонид Кравчук, в то время президент Украины, постановил сформировать в Министерстве обороны коммерческий отдел, главной задачей которого было обратить в наличность огромные запасы советского оружия, унаследованного Украиной. Вскоре в Одессе возникла компания Global Technology Inc. (GTI), которая, в обход эмбарго ООН, направила в бывшую Югославию судно «Ядран Экспресс», доверху груженое оружием (несмотря на хорватское название, зарегистрировано оно было в Нигерии). Удивительно, сколько российских и украинских граждан и компаний участвовали в снабжении оружием хорватов, боснийцев и албанцев, если принять в расчет часто провозглашаемую солидарность русских и украинцев с сербами, их православными братьями-славянами.
Но как мы увидим дальше, больше всего оружия отправляли на Украину африканские государства и группировки, чтобы затем оно попадало к одесским посредникам по продаже оружия.
Процесс криминализации украинского правительства и государственных институтов шел под «руководством» Леонида Кучмы. Большинство людей отождествляет преступность с наркотиками, проституцией, торговлей людьми и подобными занятиями. Однако главные мафиозные боссы России и Украины понимали: если ты хочешь грести деньги лопатой, то инвестировать надо в два таких «законных» бизнеса, как торговля оружием и энергетический сектор. Для афер с «Евралтрансгазом» и «Итерой» было характерно слияние преступности и государства в газовой отрасли; в Одессе война за нефтяной экспорт сделала их противниками. У Карабаса была совесть, хотя он и оставался преступным авторитетом. Но даже мафия уходит с дороги там, где государство со всей его мощью включается в дела коррупции и преступности международного масштаба, как сделала эта Украина Кучмы. Впрочем, даже Кучма и его друзья старались создавать видимость порядка и приличий — в отличие от соседа Украины, Приднестровской республики.
Когда Павел Чобану приглашает меня в свою «Ауди», я замечаю, что он одевается в том же стиле, что и Карабас, щеголяя в черном пиджаке поверх черной футболки. Стоит поздняя осень, и уже в сумерках мы выезжаем из Кишинева, молдавской столицы, в Тирасполь, столицу Приднестровья. Я инстинктивно хватаюсь за бумажник. Когда я в последний раз три дня ездил по Приднестровью, мой бумажник облегчили на 50 долларов пограничники: если бы я не раскошелился, они бы с радостью (и незаконно) взяли меня под стражу. «Это там в порядке вещей», — бодро уведомили меня дипломаты в Кишиневе.
Однако господин Чобану является главой Молдавской Футбольной Ассоциации, и в Тирасполе он желанный гость, так что те самые пограничники, которые недавно вымогали у меня деньги, махали нам рукой, предлагая проехать, подобострастно отдавали честь, а на наши паспорта едва взглянули. Чобану везет нас на футбольный матч, где едва ли стоит ждать игры высокого европейского класса: тираспольский «Шериф» встречается с кишиневским «Зимбру».
Приднестровская граница — это не просто инструмент для преступных поборов, это еще и машина времени. Въезжая в Тирасполь, вы видите статую Ленина на постаменте перед зданием парламента, а плакаты тем временем напоминают людям, что «наша сила — в единстве». Мы и вправду вернулись в СССР, и на лицах здешних жителей, бредущих вдоль пустынных улиц, проступает сочетание скуки и утомления, незабываемое с советских времен. Картина этого общественного анахронизма становится еще ярче, стоит только зайти на потрясающий домашний стадион тираспольского клуба «Шериф».
В комплекс, принадлежащий «Шерифу», входят два полноразмерных футбольных стадиона, спортивная арена, пригодная для проведения соревнований по всем видам спорта для закрытых помещений, первоклассная тренировочная база, спортивная школа, а также гостиница, ресторан и бар. В УЕФА, которая управляет всем европейским футболом, я слышал, что этот комплекс, который часто арендуют сильнейшие команды Киева и Москвы, «соответствует всем и всяческим требованиям защищенности и безопасности, которые мы установили». Я сам всю жизнь был футбольным болельщиком и могу подтвердить: я никогда не видел в Восточной Европе таких совершенных тренировочных и спортивных комплексов. А для тех приднестровцев, у которых полно времени и есть лишние деньги (таких, впрочем, немного), на первом этаже стадиона открыт выставочный зал компании «Мерседес».
В 1997 году Виктор Гусан решил вложить свое состояние в создание футбольного клуба, который смог бы пробиться к финальному этапу Лиги Чемпионов — на самый верх европейских спортивных состязаний. Гусан имел богатый и разнообразный жизненный опыт и был заместителем командира тираспольского ополчения, а в начале 90-х годов он успешно занялся бизнесом. Хотя Гусана, безусловно, отличает острое, как бритва, деловое чутье, его взлету, по всей видимости, способствовала дружба с Владимиром Смирновым. Этот человек известен как самый ярый поклонник «Шерифа», и, по всей видимости, он затратил немало усилий, чтобы убедить правительство самопровозглашенной Приднестровской Республики без промедления и соорудить стадион, и создать команду. В конце концов, годовой бюджет Приднестровья не дотягивает даже до 250 млн. долларов. Сооружение же стадиона стоило 180 млн. Впрочем, господин Смирнов одновременно и глава приднестровской таможни, и сын президента республики, Игоря Смирнова.
Но даже президент со всей его властью, и его Коммунистическая партия не смогли преодолеть второе препятствие, которое встало перед футбольным клубом «Шериф». Чтобы участвовать в каком-либо футбольном первенстве, «Шериф» должен представлять страну, признанную членом УЕФА. Однако в этом-то и была трудность: с тех пор как приднестровские власти объявили о независимости от Молдавии, приднестровская столица Тирасполь к стране — члену УЕФА отношения не имела.
Так каким же образом Приднестровье могло бы показать миру свой «Шериф»? Они ведь потратили столько денег на стадионный комплекс и купили нескольких первоклассных игроков в Африке, на Балканах и в России, чтобы сколотить приличную, по провинциальным меркам, команду.
Футбольную Федерацию Молдовы УЕФА, естественно, признавало. Поэтому была заключена сделка. Хотя на официальном уровне Приднестровье отказывается иметь с Молдовой хоть что-то общее, в футбольных вопросах оно признает суверенитет Кишинева. Тем самым Кишинев получает пусть и слабый, но все же некий рычаг для воздействия на Тирасполь. «Шериф» каждый сезон выигрывает молдавский чемпионат без особого труда. Будучи своего рода молдавско-приднестровским «Челси», он может покупать лучших игроков, чем все остальные клубы, вместе взятые. Все это позволяет ему играть в квалификационных раундах европейской Лиги Чемпионов.
Разумеется, здесь нельзя не задать важный вопрос: а откуда футбольный клуб «Шериф» берет деньги? Если не считать стадиона, другой поразительной особенностью Тирасполя является количество наклеек системы денежных переводов «Вестерн Юнион» на дверях магазинов. В странах переходного периода и в третьем мире столь частая встречаемость этого символа означает одно — высокий уровень эмиграции в страны с лучшим экономическим климатом. Впрочем, не знаю, видел ли мир что-то похожее на Приднестровье. Григорий Воловой говорит со мной унылым, монотонным голосом. Он редактор «Новой газеты», один из горстки людей, осмеливающихся открыто протестовать против нынешнего приднестровского ГУЛАГа: «В начале 90-х наше население составляло 750 тыс. человек. Сейчас оно — порядка 450 тыс. человек. У нас осталось около 150 тыс. здоровых людей в трудоспособном возрасте».
Так что при всех соблазнах стадиона за последнее десятилетие почти половина приднестровцев покинула страну, чтобы попытать счастья за границей. Стоит пройтись по улицам Тирасполя, и становится совершенно очевидно, что после «Шерифа» здесь остается не так много денег.
Однако есть и другой источник дохода: «Шериф» подрабатывает сам. Он владеет не только футбольным клубом, но и крупнейшей в Приднестровье сетью супермаркетов, а также всеми линиями стационарной и мобильной телефонной связи в стране (в 2002 году они дали выручку в 2 млн. долларов). И хотя признавать Приднестровье Россия не отваживается, «Газпром» уже больше десяти лет субсидирует поставки газа в эту республику на сумму около 50 млн. долларов в год. А «Итера», компания из Флориды со связями в Солнцево, является главным совладельцем металлургического комбината в Рыбнице, главного источника экспортных доходов Приднестровья.
И даже теперь нельзя не задаваться вопросом: как всего этого хватает на финансирование футбольного клуба «Шериф» и стадиона? Вы не забыли о складах российского оружия? А еще в Приднестровье имеются, по некоторым данным, две — три фабрики, которые производят его тайно. Оружие вывозится из Приднестровья через Одессу и поступает туда, где идет война: на Кавказ, в Среднюю Азию, на Ближний Восток и в Центральную Африку.
Время от времени президент Путин испытывает в связи с Приднестровьем нравственные колебания. «Наверно, эту черную дыру уже пора закрыть», — сказал он Георгию Пурванову, когда болгарский президент просил его поставить заслон той лавине преступности, которая расползается из Приднестровья по соседним странам. Различные группировки используют Болгарию как важный перевалочный пункт контрабанды оружия из Украины и Приднестровья, и Пурванов, по понятным причинам, считает, что это сильно вредит имиджу его страны.
Путин обдумал эту проблему, но решил не закрывать «дыру». Несколько лет назад русские согласились разрешить международной организации проконтролировать отправку в Россию вооружений 14-й армии. Когда я писал эту книгу, примерно половина оружия уже была возвращена. «Разумеется, мы не знаем, сколько из этого количества было отправлено в Россию, а сколько попало в другие места», — сказал сотрудник одной из западных разведок. Западные правительства особенно беспокоит пропажа российских зенитно-ракетных комплексов «Игла». В декабре 2003 года их было вывезено 320 единиц, однако исходная отчетность говорит о том, что их было 394. Где-то в мире, неизвестно, в чьих руках, находятся 74 ракеты с точным наведением, способных сбить «Боинг-747». Каждая из них стоит около 50 тыс. долларов. «В Приднестровье достаточно оружия, чтобы снарядить целую армию, оно стоит миллионы и обладает страшной силой», — сказал сотрудник разведки.
Приднестровье — крошечная страна размером со штат Род-Айленд. Однако оно оказывает свое губительное влияние на обширные регионы планеты. Его криминальный пограничный режим приносит исключительный вред как Украине, так и Молдове. Поэтому вскоре после украинской «оранжевой революции» новая администрация обратила внимание на эту проблему. «Если надежно закрыть границы, незаконная власть в Приднестровье скоро лишится экономических основ своего существования», — заявил в июне 2005 года министр иностранных дел Украины Борис Тарасюк. Обвинив бывшего президента Кучму в пособничестве ПМР, он продолжал: «Прежнее правительство использовало Приднестровье как трамплин для контрабанды, потому что деньги от нее текли в основном в Киев. Теперь ситуация изменилась. Украина не заинтересована в существовании на ее рубежах «черной дыры», и в том, чтобы наживаться на конфликте в этом соседнем государстве, она также не заинтересована».
Борис Тарасюк был министром иностранных дел всего несколько месяцев, до того, как первое «оранжевое» правительство распалось под действием взаимных обвинений и ухудшающейся экономической ситуации (чему не в последнюю очередь способствовали энергетические «санкции», введенные Москвой). Один проницательный аналитик по Приднестровью отметил, что способность Москвы диктовать свою политику «ближнему зарубежью» (и тем самым поддерживать режимы-изгои наподобие Тирасполя) значительно выросла с тех пор, как президент Путин взял в свои руки контроль над российским энергетическим сектором, который стал средством навязывания российской внешнеполитической воли. «Поскольку 60 % энергетики Евросоюза зависит от Российской Федерации, а в его планах есть более насущные задачи, чем урегулирование конфликтов, у него нет реальных возможностей для того, чтобы оказать давление на Россию», — пишет этот аналитик.
В качестве главы Футбольной Федерации Молдовы Павел Чобану, в общем и целом, демонстрирует нейтральное отношение к важному матчу между «Шерифом» и «Зимбру». Но все же он улыбается, когда мы возвращаемся в Кишинев после убедительной победы «Шерифа» со счетом 3:0 (у клуба это десятая победа из десяти игр в сезоне). «Цель Гусана — вывести «Шериф» в финальный этап Еврокубка, — говорит мне Чобану. — Думаю, мы достигнем этого за пару лет». Это и впрямь смелые амбиции, особенно если учесть, что на грандиозном стадионе присутствовало всего-навсего 4 тыс. человек, хотя на эту игру, которая считается главной в сезоне, сюда вполне могло бы прийти впятеро больше. «Господин Гусан сегодня очень счастлив. У него сегодня день рождения, он поехал на охоту и подстрелил кабана. А сейчас он выиграл со счетом «три-ноль». Он очень много делает для молдавского футбола».
Часть вторая. Золото, деньги, алмазы и банки
Глава пятая. Алия
Граница между Израилем и Египтом едва различима. Я разглядываю громоздкий забор из колючей проволоки, отделяющий пустыню Негев от северной части Синая, и удивляюсь: как такая страна, как Израиль, столь пекущаяся о собственной безопасности, допускает столь свободное проникновение на свою территорию из арабской страны? Полиция заверяет меня, что регулярно патрулирует границу, однако, проезжая по ее северной части, в сторону южных районов Газы, я не вижу ни души.
Но вскоре замечаю: метрах в двухстах передо мной торжественно вздымаются две верблюжьи головы. Верблюды направляются из Египта в Израиль, ведомые группой подростков, двумя наездниками и двумя проводниками. Животные по самые горбы нагружены контрабандными товарами, вероятнее всего, сигаретами или наркотиками, которые для этих пограничных контрабандистов являются хлебом насущным. При виде моей машины мальчиков охватывает страх, и они принимаются яростно хлестать прутьями своих крупных животных, гоня их к пикапу без номеров, и вскоре в покрытой дюнами пустыне Негев растворяются все — мальчики, верблюды и машина.
Хотя эти контрабандисты в глазах израильского государства являются преступниками, они тем не менее продолжают традиции кочевничества, которые уже практически умерли среди бедуинов Негева. Строго говоря, они искажают древнее наследие. Когда в 1948 году был основан Израиль, 90 % бедуинов занимались кочевой или полукочевой экономической деятельностью, почти исключительно примитивной. Но с тех пор Израиль постарался в несколько приемов загнать примерно 100 тыс. бедуинов Негева в семь городских поселений на северо-западе пустыни. В результате статистика изменилась в обратном соотношении: 90 % бедуинов работает теперь в таких низкооплачиваемых отраслях промышленности, как строительство, или в растущем, хотя и бедном частном секторе. Значительное же количество из тех 10 %, которые там не заняты, занимается контрабандой (эта прибыльная деятельность мирно уживается с огородничеством).
По региональным меркам, Израиль располагает в сфере безопасности огромными ресурсами, однако и они не безграничны. Поэтому бедуинские крестьяне используют свое непревзойденное знание пустынного ландшафта, чтобы стать незаменимым звеном в такой отрасли, как контрабанда незаконных товаров и услуг для израильских потребителей. В большинстве сообществ с племенной организацией, вынужденных в последние полвека иметь дело с современным государством, традиционный образ жизни вступил в полосу полного упадка. Прекрасным примером тому являются бедуины. Эти кочевники Негева, как и бушмены Южной Африки, коренные народы Ириан-Джайи [11], или инуиты [12] Арктики, сохранили мощную культурную память, которая, впрочем, уже утратила реальную связь с социально-экономическим укладом их жизни. Как можно быть кочевником в пустыне, где раскинулись огромные частные фермы, вроде той, что принадлежала Ариэлю Шарону? Результаты во всем мире одни и те же: коренные народы демонстрируют относительно высокий коэффициент рождаемости, детской смертности и уровень неграмотности.
Поэтому едва мерцающий светоч коллективной памяти своего народа несут эти молодые наездники-бедуины, занимающиеся контрабандой. Работа у них куда более интересная и разнообразная, чем любая из тех немногих, которые ожидают их в поселениях, а это означает, что они сохраняют связь со своими сородичами по ту сторону границы, в Синае. Кроме того, эта специальность становится все более востребованной, о чем свидетельствует рост наркомании среди бедуинов. Сообщества, из которых выходят контрабандисты, переправляющие наркотики по суше — например, албанцы, бедуины или таджики, — обычно отличаются хронически высоким уровнем наркомании. Однако причины для развития в Негеве этого незаконного промысла коренятся главным образом не в самих бедуинах, — его породила та группа иммигрантов, которые стали прибывать в Израиль 15 лет назад — русские.
Когда Советский Союз распался, а экономики порожденных им государств пошли вразнос, для огромного большинства бывших советских людей будущее выглядело нестабильным и пугающим. Если бандитский капитализм казался ужасным и в Москве, то что говорить о простых людях, живших на периферии, особенно на Кавказе, где война, общественная нестабильность и откровенный бандитизм превращали в опасные вылазки даже заурядные походы в магазин.
Как-то холодным зимним вечером 1991 года режиссер-документалист Александр Гентелев спешил домой с работы. Махачкала, столица Дагестана, в которой он жил, была исключительно диким местом. Режиссер все еще не отошел от потрясения после вчерашнего заказного убийства своего доброго друга, который оставил медицину, чтобы поучаствовать в местной политике. «Когда он садился в машину, по нему открыли огонь с двух сторон. Он получил шестьдесят пуль, — вспоминал Гентелев. — У меня-то не было причин ожидать, что они придут и за мной. Но я ошибался».
За ним пришли через два дня. Правда, Гентелеву повезло. «В тот вечер мне невероятно повезло по двум причинам, — рассказывал он мне в тель-авивском кафе. — Во-первых, у меня был сильный грипп, и я очень тепло укутался. И во-вторых, я только что получил деньги за работу. В то время была безумная инфляция, поэтому у меня была огромной толщины пачка денег». Из темноты появились несколько стрелков и открыли огонь. «Меня повалило на землю, и я потерял сознание, но пуля, летевшая мне в сердце, застряла в пачке денег и не вошла в тело!»
Правда, ранен Гентелев был серьезно. «Когда я лежал в махачкалинской больнице, меня предупредили, что они вернутся! — рассказывал он. — Я не знал, что это были за «они», и попросил своего брата переправить в Москву сначала мою семью, а затем и меня самого. И вот тогда моя жена сказала: «Правильно! С нас уже хватит! Назад мы не вернемся!» К счастью, Александр был евреем.
Если не считать того яростного антисемитского порыва, который охватил Сталина незадолго до смерти, то участь еврея в Советском Союзе была не сильно хуже, чем у представителей других национальностей. Власти часто ограничивали профессиональные амбиции евреев, что не касалось некоторых других меньшинств, а также славянских народов, хотя во многих отношениях все народы СССР получали неприятностей поровну. Но начиная с 1989 года евреи бывшего Советского Союза получили одну ценную, исключительную привилегию: они могли обратиться за израильским гражданством и без всяких вопросов уехать из Беларуси, Кавказа, Сибири и откуда угодно еще.
Многие из них, подобно Гентелеву, не горели желанием становиться жертвами заказных убийств. Они получали паспорт и бежали. Вскоре сотни стали тысячами, а тысячи — десятками и сотнями тысяч, и вот уже за целое десятилетие в Израиль приехал 1 млн. российских евреев — это 15 % израильского населения.
«Большинство людей ехали сюда потому, что открылись ворота, и они боялись, что в любой момент их могут снова закрыть, — говорит Марина Солодкина, которая, приехав в Израиль в 1991 году, прошла путь до заместителя министра иммиграции в правительстве Шарона. — Для таких евреев, как я, активно участвовавших в еврейском подполье 70-х, это было возвращение на родину, или «алия», как это здесь называется. Впрочем, оно имело большое значение и для смешанных, и для нерелигиозных семей. Никто не знал, как будут развиваться события в бывшем СССР — начнутся ли там погромы или не начнутся? Как оказалось, никто из нас играть в русскую рулетку не захотел».
Дело было не просто в том, что «исход» запустил русский антисемитизм с его скрытой агрессией. Для переезда в Израиль существовали и положительные причины. Большим преимуществом была перспектива получения израильского паспорта с безвизовым выездом в большинство западных стран, равно как и спасение от ужасной российской погоды, и соблазны Средиземноморья и Красного моря.
Израиль, понятным образом, с самого своего основания в 1947 году создавался благодаря эмиграции [13]. Эта страна может похвастаться впечатляющим опытом поглощения больших масс иммигрантов еще до того, как туда попали евреи из бывшего СССР: марокканских и иракских евреев в 50-е годы, а в последнее время — евреев из Эфиопии. Однако Израиль никогда не имел дела с таким массовым наплывом людей, представлявших развитую, сильную культуру. У марокканских, иракских и эфиопских евреев, чтобы выжить, не было другого выбора, кроме как выучить иврит и принять израильскую культуру. Однако евреи из России и Украины были другими: они прибывали в огромных количествах в весьма сжатые сроки и обладали сильным русским культурным самосознанием, которое часто укоренялось в них прочнее, чем их еврейство. Иудаизм и сионизм среди русских евреев в исключительно светском Советском Союзе представляли собой интересы в лучшем случае меньшинства. «В Израиле иммигранты из бывшего СССР воспринимают себя как носителей европейской культуры, и 87 % из них желали бы, чтобы культурная жизнь в Израиле напоминала европейскую, — отмечало одно социологическое исследование иммиграции, основанное на массовых опросах. — Однако лишь 9 % из них считают, что реальная ситуация в Израиле именно такая».
По всей видимости, для этих «русских» Израиль был чужой страной. «Иммигранты считают, что русская культура и язык выше еврейской культуры и языка. Среди иммигрантов 88 % считают влияние иммиграции на Израиль положительным или весьма положительным, причем только 28 % из них воспринимают воздействие культурной жизни Израиля на иммигрантов как положительное или весьма положительное», — утверждает доклад социологов. Израильская культура часто демонстрировала свой фанатизм (что едва ли привлекало тех, кто недавно вынужден был терпеть фанатизм советский) и зиждилась на борьбе с врагом — палестинцами, которые у российских евреев никаких особых чувств не вызывали. Кроме того, эта культура — средиземноморская, и потому в глазах обрусевших евреев она выглядит ленивой и бездеятельной и, следовательно, низшей. А кроме того, существовали экономические проблемы. «Еще одной уникальной особенностью русской иммиграции, помимо масштабов, было то, что многие из русских иммигрантов были высокообразованными людьми, — писали экономисты Сарит Коэн и Чан Тай Кси. — Около 60 % российских иммигрантов учились в институтах, — среди коренных израильтян таких было 30–40 %».
Это вызывало социальную напряженность и взаимное недовольство между исконным населением и новоприбывшими: профессионалы из России массово стремились протиснуться на рынок труда. И не на грязную и низкооплачиваемую работу, которую по традиции приберегают для иммигрантов, а на хорошо оплачиваемые должности для квалифицированного персонала.
Российские иммигранты быстро образовали в Израиле сложное сообщество, которое развивалось параллельно с собственно израильским обществом. Государство обнаруживало мало желания разбираться с «русскими», да и реальных возможностей для этого у него не было. Поэтому, по мере того как русские евреи прибывали в страну на первом этапе иммиграции, два эти сообщества вообще едва контактировали: по языковым и культурным причинам у них настал период взаимного отторжения. [14]
Первой, кто заметил, что происходит что — то странное, оказалась полиция. «В то время я возглавлял разведку полиции в Иерусалиме, — рассказывает Хези Ледер, отставной полицейский начальник, — и от моих коллег из Хайфы и с севера Израиля мы стали получать отчеты о росте количества правонарушений среди молодежи. Это были дети 13–14, может быть, 15 лет, которых, по-видимому, наша образовательная система не затрагивала. И почти все они были русскими».
К середине 90-х годов в Израиле насчитывалось свыше 700 тыс. «русских». Большинство из них были честнейшими людьми, как Александр Гентелев из Махачкалы. Он руководствовался типичным для всего мира эмигрантским порывом: бежать из опасной обстановки и обеспечить лучшую жизнь своим детям. «Но если сюда приезжает миллион русских и преступный элемент составляет от них всего один процент, то это уже целая уйма злодеев», — объяснял бывший полицейский Гил Клейман. Вскоре после того, как Ледер известил своих коллег о таком явлении, как молодежные банды, полиция стала отмечать увеличение количества убийств и нападений, совершавшихся с беспрецедентной жестокостью. Средоточием преступности стал Тель-Авив, или «город грехов», как называют его таблоиды — причем преступления почти всегда совершались в пределах русскоязычного сообщества. В сентябре 1996 года, получив анонимную «наводку», Клейман и его группа нашли свежий труп сутенера по имени Олег «Карпиц» Карпачов и были шокированы находкой. Труп был найден в высотном жилом здании, в луже крови. Отчет о вскрытии свидетельствовал, что убитый получил ножевые ранения в лоб и шею. «Нож прошел через кожу, вены и трахею вплоть до позвоночника, который был рассечен», — значилось в отчете.
Кроме того, убитый получил удар тупым предметом и ножевые ранения в плечо и спину. «Лампочки были специально выкручены на одном только этом этаже, чтобы там было темно, поэтому мы поняли, что эту работу кто-то серьезно планировал. А потом мы установили, что когда преступники готовили убийство, то никогда не пользовались мобильными телефонами дольше одной минуты, на случай, если за ними вдруг следят», — продолжал Клейман.
То, что Клейман и специальная следовательская группа узнали о мире, в котором вращался покойный, шокировало их куда сильнее, чем обстоятельства смерти Карпица. Они начали вскрывать целую сеть сутенеров, борделей, рэкетов, похищений людей и выпуска поддельных документов. Больше всего в этом сообществе поражала его незаметность — если не считать того разврата, в котором оно обитало. Это было сугубо русским начинанием, которое никогда не затрагивало остальное израильское общество. Впрочем, одна точка пересечения была: самым крупным из «предприятий» этих русских уличных синдикатов была проституция, а клиентами были ни в коем случае не одни только русские.
Под влиянием глобализации Израиль стал снисходительнее. Или, во всяком случае, некоторые части Израиля. Возможно, в Иерусалиме и наблюдался рост числа правоверных евреев, которые съезжались туда, вытесняя светски настроенных жителей, но вот в Тель-Авиве, центре иностранных инвестиций и всей израильской жизни 90-х годов, происходило обратное. Процветание высокотехнологичных отраслей в стране стало одним из факторов, породивших класс яппи, ориентированный на бесконечное потребление, в том числе на активный прием модных наркотиков, в частности кокаина и экстази. Контраст между нескончаемыми огнями и пульсирующими ритмами ночных клубов Тель-Авива и скромными одеяниями и мрачным бормотанием хасидов в Иерусалиме, всего в шестидесяти километрах отсюда, выглядит почти таким же резким, как контраст между жизнью в Израиле и в убогом Секторе Газа. Более того, временная разрядка в отношениях с палестинцами в 90-х годах вызвала возобновление в Израиле массового туризма, и сочетание этих условий превратило Тель-Авив в одним из двух крупнейших центров проституции на Ближнем Востоке (вторым является Дубай). В таких туристических центрах, как Нетания и Эйлат, начали процветать бордели на любой кошелек. Как и большинство других развитых и развивающихся экономик, Израиль, под давлением Америки, в конце 80-х и в 90-х годах провел либерализацию рынка и инвестиционной политики. А вместе с усилившимися притоками и оттоками капитала в людях развивалась и жажда наживы, которая «подпирает» глобализацию и предполагает, что деньги способны удовлетворить любую прихоть или желание. В сочетании с вездесущей мужской и женской сексуальностью разгул потребительства усиливает ощущение того, что секс является уже не столько проявлением близости отношений, сколько товаром на рынке (так определенно думают мужчины, но, похоже, все чаще и женщины), и управляется теми же законами, что и продажа гамбургеров или кроссовок, как отмечало одно научное исследование:
Представление о проституции как о деятельности, ориентированной на потребителя, вполне наглядно демонстрирует Интернет. Сайт одного борделя хвастается тем, что предлагает израильским потребителям новейшую технологию «онлайн-заказа девочек по вызову прямо вам на дом, и все на иврите!». Сайт даже предлагает потенциальным клиентам договор об обслуживании, согласно которому они, как и всякие клиенты, имеют право пожаловаться на оказанные услуги, поскольку, в конце концов, «клиент всегда прав». «Блейзер», израильский мужской журнал, естественным образом проникся этим: «Что я могу вам сказать? Приходится отдавать должное организованной преступности: она действительно хорошо организована. У «Доминос Пицца» они научились принимать заказы. Они спрашивают меня:… вам с грибами? Без грибов? Я же прошу их:.. если нетрудно, мне натуральную блондинку, высокую, знающую основные команды на иврите».
Итак, спрос стремительно возрастал, и русская преступность в Израиле знала, как его удовлетворять.
В начале лета 2002 года, когда тираспольский «Шериф» праздновал свою четвертую кряду победу в молдавском чемпионате, где — то в Тирасполе Людмила Балбанова паковала вещи. Она была приятно взволнована своей первой заграничной поездкой. Людмила знала, что в Израиле солнечно и что там есть море, — больше она не знала почти ничего. Она собиралась встретиться со старой подругой, которая работала в Израиле официанткой. «Тебе там понравится, — сказала Людмиле Виктория. — Я тебе работу нашла — работать нетрудно, платят хорошо, да и весело». Правда, одного Людмила не знала: на том конце провода Виктория разговаривала под дулом пистолета.
Людмила не была несчастна в Тирасполе, — просто ей, как и многим молодым людям, хотелось приключений и развлечений. Она думала: как ей повезло, что связи ее близкой подруги оказались так полезны, чтобы выправить документы и устроить поездку! Для жителей Тирасполя и то и другое нелегко, поскольку их страна, самопровозглашенная Приднестровская Молдавская Республика, никем в мире не признана, и за паспортами люди должны ехать за 60 километров, в столицу Республики Молдова, которая якобы является их злейшим врагом.
На самом же деле эта помощница оказалась «вербовщицей». Большинство женщин, которых вывозят из Молдовы и Приднестровья, обхаживают и вербуют другие женщины. Вербовщицами движет главным образом жажда денег, однако здесь часто действуют и другие причины. Некоторые из них — бывшие проститутки, которые «выкупаются» из этого ремесла тем, что становятся вербовщицами у себя на родине. «Иногда вербовщицами работают матери увезенных женщин, — поясняет Алина Бузечи из неправительственной организации «Ла Страда», помогающей проданным женщинам. — У нас был случай, когда на такую мать вышли торговцы, сказавшие, что если она хочет увидеть свою дочь, то пусть завербует трех других женщин, которые ее заменят».
Привлечение женщин играет важнейшую роль в увещевании жертв. Доверие необходимо для того, чтобы любой бизнес, которым занимается организованная преступность, шел гладко. Конечно, это не касается тех случаев, когда продаваемый товар — человек. В этих случаях под доверие приходится маскировать обман. Чтобы этот обман выглядел убедительнее, на первом этапе путешествия жертву (которой обычно от 15 до 30 лет) часто сопровождает вербовщица. После того как Людмила получила от завербовавшей ее женщины паспорт, она села на поезд до Одессы, а затем, в компании других женщин, и до Москвы. Оказавшись в российской столице, она попала в квартиру неподалеку от Москвы-реки. «Тогда я впервые стала что — то подозревать, потому что у нас отобрали паспорта и заперли в квартире, — рассказывала Людмила. — Мы оказались в заключении».
С этого момента, куда бы Людмилу ни возили, ее неизменно сопровождали как минимум два амбала. Неделю спустя ее и еще троих женщин отвезли в аэропорт Домодедово. На паспортном контроле Людмиле представился последний шанс. Офицер, проверявший паспорта, проявил редкое для российских государственных чиновников сострадание: он упрашивал Людмилу передумать. «Вы хоть знаете, куда вы едете? — спросил он ее. — Вы понимаете, что делаете? Вы что, правда хотите это сделать?» Один из громил буквально дышал Людмиле в затылок, и ей ничего не оставалось, как только отклонить предложение доброго офицера. Все выглядело так, словно захлопнулась дверь тюремной камеры и в замке повернули ключ.
Когда она прибыла в Каир, их встретили несколько египтян; те отвезли ее в отель, где она и еще десять девушек прождали три дня. Как-то утром, очень рано, ее запихнули в джип и несколько часов куда-то везли: «Нас отдали бедуинам, которые немедленно закрыли нас в пещере». Хотя нередки сообщения о том, что контрабандисты-бедуины насилуют женщин, которых переправляют (и даже удерживают их у себя, если не получают плату за услуги по их переправке), в случае с Людмилой девушкам предоставили выбор. Если они соглашались сексуально обслуживать своих временных содержателей, «то им разрешали выходить наружу, хорошо кормили и давали отдыхать. Три девушки согласились, но я — нет», — сказала Людмила.
Незадолго до того, как пленниц должны были отправить дальше, одна из перепуганных женщин решилась на побег: «Бедуины ее поймали и потом перед всеми нами прострелили ей колени». В Северной Ирландии жертвам раздробления коленных чашечек хорошо известно, что это одно из самых мучительных наказаний, которым можно подвергнуть человека. Однако эта молодая молдаванка подверглась еще худшей участи: «Они просто бросили ее умирать в пустыне».
К тому моменту, когда глухой ночью бедуины снова швырнули Людмилу и ее спутниц в пикап, женщины были перепуганы до смерти. «Мы немного проехали, а затем нас заставили по одной проползать под забором. На другой стороне нас встречало еще несколько бедуинов, но потом нас заметил израильский пограничный патруль, который побежал к нам. Мне хотелось только, чтобы пограничники добежали до нас, но бедуины стали стрелять нам по ногам, так что мы вынуждены были броситься обратно, к пикапу. Мы скучились в кузове, а сверху нас накрыли брезентом. Было жутко страшно». Эти бедуины, более опытные, чем их младшие собратья на верблюдах, которых я видел, набили руку на провозе контрабанды через египетско-израильскую границу и теперь совершенствовали свои умения по перевозке женщин. Они часто насилуют и избивают женщин — досадное вырождение бедуинских традиций.
В отеле в Беер-Шеве, столице Негева, Людмилу заставили пройтись перед потенциальными покупателями: «Эти люди говорили в основном на иврите, и мы ничего не понимали, но команды они нам отдавали по-русски и бегло». Раздеваться Людмила сначала отказалась. Один из русских мрачно посмотрел на нее: «Слова «отказ» здесь нет. Усекла?»
К тому времени, когда Людмилу привезли в Тель-Авив, она прошла через руки молдаван, украинцев, русских, египтян, бедуинов, русских евреев и коренных израильтян, и половина из этих людей угрожала ей насилием. Кошмар для нее только начинался.
В октябре, в пятницу вечером, накануне Шаббата, я договорился с двумя своими друзьями посмотреть бордели Тель-Авива. Слабый желтый свет выхватывал толстошеего русского, сидевшего на темной улице под потрепанным тентом с надписью Banana VIP Club. В отличие от охранников почти во всех общественных заведениях, в которые я заходил в Израиле, этот не проверяет нас на наличие бомб или оружия, зато настаивает, чтобы мы показали паспорта (трогательный советский обычай!). В итоге ему оказывается достаточно наших водительских прав, и мы поднимаемся по узкой лестнице мимо нескольких помещений. Мы проходим мимо приемной стойки, возле которой на дешевых красных диванчиках сидит несколько напряженного вида молодых людей, которые курят и барабанят пальцами по подлокотникам. (Красный, излюбленный цвет тель-авивских борделей, соседствует в них с темным табачно-желтым цветом.) Напротив диванчиков, на небольшом возвышении, сидят две женщины, время от времени тихо обменивающиеся парой слов на русском. Одна из них одета в маленький розовый топик и обтягивающие трусики от бикини, из-под которых выскальзывают ее ягодицы, когда она неуверенно вышагивает на десятисантиметровых каблуках (они здесь, похоже, обязательный атрибут).
За стойкой расположилась исключительно привлекательная женщина, которой немногим больше двадцати лет, и в ее взгляде сквозит та же бесконечная скука, без которой, по моему наблюдению, в «веселых домах» не обходится — так же, как и без высоких каблуков. По обе стороны фойе идут коридоры, ведущие в комнатки с красными интерьерами и с тусклым освещением, в которых, как я могу судить, может поместиться только кровать. Согласно общепринятой точке зрения, красный — цвет романтики, но это был четвертый бордель, в который я зашел за этот вечер, и я уже понял, что он эффективно маскирует грязь на коврах и кроватях. Еще я установил, что здесь, похоже, считается нормальным, когда мужчины заходят в фойе и молча сидят там до тех пор, пока у них не появится (если появится) настроение. Тогда они тихо подходят к одной из женщин, вместе с которой уходят (по пути женщина непринужденно утаскивает с собой полотенце). Мертвые лица. Никаких эмоций.
Нарушив тишину, входят трое американских подростков. Один из них, говорящий на иврите, спрашивает девушку за стойкой о цене. «За полчаса — 230 шекелей, за сорок минут -250». «Эй, сбавь обороты, — говорит ему друг, — давай посмотрим, есть ли здесь девочки погорячее этих», — и он жестом указывает на тех двух женщин.
Этот парень не впервые в этом заведении, хотя ему едва ли исполнилось восемнадцать (или того меньше). Вскормленный «Макдоналдсом», с явно замедленным обменом веществ, он рыхл и безобразен, как мопс, и я не могу отделаться от мысли, что более привычными средствами ему было бы трудно подыскать себе партнершу. И тем не менее я никак не мог объяснить, откуда в столь юном возрасте возникает столь бесчеловечное отношение к этим женщинам. Мой друг Гидеон наклонился ко мне и негромко сказал: «Таких тут всегда можно встретить. Родители отправляют их из Верхнего Вест-Сайда [15] в Израиль с целыми телефонными книжками номеров синагог, раввинов и еврейских школ и с пачкой денег. Едва они попадают в Израиль, как бегут прямиком в бордели».
Ранее в тот вечер мы наблюдали нечто еще худшее. Свой обход мы начали с окрестностей Старого автовокзала, где обретается часть из десятков тысяч иностранных рабочих в Израиле. Когда началась последняя интифада, палестинцы перестали выполнять грязную и опасную работу, которую обычно предоставляют иммигрантам в промышленно развитых странах. Их места заняли румыны, узбеки, тайцы, филиппинцы, турки и кто угодно еще. Ввоз рабочей силы в Израиль — коррумпированный бизнес, в котором также участвует организованная преступность: Международная организация по миграции установила, что во всем мире переправка рабской или бездоговорной рабочей силы является наиболее стремительно растущей отраслью.
Люди, которые обретаются возле Старого автовокзала, привезены сюда не насильно: но они крайне бедны, по всей видимости, это элита класса люмпенов. Впрочем, эти места — дыра дырой по любым стандартам. Дома и улицы разваливаются, освещаемые лишь какой-нибудь мерцающей неоновой вывеской в виде сердца или обнаженной женщины, указывающей на лачугу между витринами магазинов. Сами же бордели — дно этой ужасной свалки. У меня нет слов, чтобы описать стареющих женщин жалкого вида, которые апатично курят одну сигарету за другой в комнатушках площадью метр на два и готовы обслуживать любого встречного за десять баксов (да, за десятку).
Трудно наверняка сказать, каких из этих женщин привезли насильно, а каких толкнула сюда нужда: все, кто участвует в этом промысле, в том числе и проститутки, не привыкли разбрасываться словами. Возможно, что первоклассные «девочки по вызову» и пользуются той экономической свободой, которую дает им их работа. Однако мой короткий обход борделей Тель-Авива ясно показал, что для большинства женщин, занимающихся этим ремеслом, счастливая проститутка — лишь глупая сказка. Понял я и то, насколько ненасытно половое желание у мужчин. Когда я посещал публичные дома, в них заходили и выходили из них целые потоки мужчин всех возрастов, рас и классов. Там были евреи, светские и ортодоксальные, палестинцы из самого Израиля и с Западного берега, а также множество американцев, западноевропейцев и японцев. На их лицах написано, что они преодолели любые переживания, которые испытывали (если испытывали), решив приобрести подобную услугу. Интересно, многие из них задумались бы об этом снова, если бы им рассказали подлинные истории этих женщин — таких, как Людмила?
Вместо праздника длиной в жизнь Людмила получила ежедневное заточение в квартире с 6.30 утра. В 17.30 ее отвозили в бордель, располагавшийся над пиццерией на улице Бугашова, и там заставляли работать по двенадцать часов, начиная с шести часов вечера, в напряженную ночную смену. «Я работала семь дней в неделю и обслуживала за день до двадцати клиентов», — рассказывала Людмила. Но это лишь эвфемизм. Людмилу насиловали двадцать раз за ночь.
В Израиле, как и во множестве западных стран, правоохранительные структуры занимаются насильно перевезенными женщинами, а не их клиентами. Когда Людмиле удалось бежать в первый раз, дежурный сержант, который оказался клиентом борделя, вернул ее сутенеру. Когда она убежала во второй раз, то «сдалась» в полицейском участке в другом конце города. Согласно стандартной процедуре, она была обвинена в нелегальной иммиграции и помещена на несколько месяцев в центр временного содержания, пока готовилось распоряжение о ее высылке.
Поделиться книгой: