Песня синих морей (Роман-легенда)

— Ладно. Только и ты уж зови меня просто, Геленой.

— Чудное у вас имя: Гелена, — смущенно произнес он. — Не наше, не русское.

Она промолчала, и Колька уже было решил, что женщина обиделась. Но спустя некоторое время Речная промолвила:

— Не наше… Это мне один человек придумал, для афиши. А зовут меня попросту Еленой. А может, и не Еленой, — добавила грустно. — Я ведь своего имени не знаю.

Подняла подвернувшийся под руку голыш, равнодушно швырнула в море. Покосилась на парня и прочла на лице его растерянность, неверие, щемящую тревогу — почти боль.

— Хочешь, расскажу? — предложила она. — Зимним днем в одной петроградской подворотне замерзала беспризорная девчонка. Шел мимо красноармейский отряд. С песней и с красным знаменем. Комиссар услышал плач и отыскал девчонку. Он приказал доставить ее в приют… Там-то, в приюте, и нарекли девчонку Еленой. А так как бойца, принесшего ее, звали Мишкой, окрестили Еленку — Михайловной.

Колька дышал учащенно, прерывисто, стараясь избавиться от тяжести, подступившей к горлу.

— А фамилия? — почти не расслышал он своего шепота.

— С фамилией было проще всего: улица, на которой нашли девчонку, называлась Речная… С тех пор вот и бродит по свету Елена Речная, счастье свое ищет. Гордая и одинокая, — усмехнулась женщина. — И лишь когда нахлещет жизнь порядком, несет свои девчоночьи горести к старому верному другу: к комиссару.

— Он жив? — спросил Колька.

— Ты разве не знаешь? — удивилась Елена. — Этим комиссаром был Городенко. Твой учитель.

Взволнованный, взбудораженный, Колька невольно обернулся к Стожарску. Над степью млели редкие облака. Густая толща зноя лежала неподвижно на горбатых спинах колодезных журавлей. В этом зное плавилась, теряла контуры маячная башня. Она ослепляла, как белое пламя.

— Трудно человеку одному, Колька… Ох, как трудно!

— Да разве вы одна? — возмутился он. Потом так же внезапно остыл, улыбнулся. — Вы не одна, Елена, слышите? Скажите только слово — и к вам приду я, комиссар, матросы. Придут бойцы. — И уже совсем ласково добавил: — С песней и с красным знаменем.

Смотрели друг на друга неотрывно, слегка изумленно. Плескались на песке бесцветные волны — и вместе с ними накатывались и тут же сменялись другими мысли — отрывочные, нечеткие, быстрые. Елена вспоминала консерваторию, профессоров, концерты и удивлялась, что там, среди талантливых, образованных интеллигентов, никогда не слышала слов, подобных тем, какие сказал ей только что Колька. Быть может, такие слова и рождаются лишь среди просторов: в морях, в степных раздольях, в праздничной тишине дремучих лесов? Рождаются, чтобы прийти затем в шумные города отголосками того природного, девственно кристального бытия, которое и создало, по сути, широкую русскую душу? «Милый Колька, ласковый Робинзон! Своим порывом ты воскресил во мне самые светлые чувства! На стоит ли удивляться этому: ты родился и вырос в море, a моря пробуждают в сердце его изначальную чистоту — точно так же, как пробуждает ее запах земли. Не потому ли чаще всего мы познаем себя в гуле ветра, в разливах полей, в студеной свежести рассветных лугов — в безграничном богатстве всего, что мы называем своею родной землей?»

А Колька, глядя на Елену, думал совсем о другом. Он не станет теперь сохранять в тайне свою любовь. Зачем? Он ведь ничего не требует от Еленки. Но пусть девчонка, замерзавшая в подворотне, знает, что ее любят. Пусть знает, что есть на свете человек, на верность и дружбу которого она может положиться.

Он разогнулся и решительно побрел к берегу. Поднял ракушку, что-то начертил ею на песке. Потом торопливо разделся и бросился в воду. Не оглядываясь, поплыл в море.

Поднялась и Елена. Подошла к тому месту, где только что разделся Колька, и всплеснула руками: на песке было начертано громадными, неровными буквами: «Я люблю тебя!» Несколько мгновений стояла неподвижно, потом обернулась к Кольке, но тот размеренными, медлительными сажонками удалялся от берега. Еще раз прочла слова на песке и радостно засмеялась. Прижала ладони к горячим щекам. «Что ты придумал, Колька! И что я отвечу тебе? Так вдруг! А может, все это лишь чудится? Смотри: волны уже подбираются к твоему признанию — и скоро его не станет. Волны не хотят ждать, торопятся, жадно тянутся к заветным словам: им, верно, тоже нужна твоя любовь». Елена снова засмеялась. Сняв туфли, начала нагребать песок, чтобы преградить путь морю. Но волны оказались сильнее: они все чаще доползали до фразы, написанной Колькой.

Первым исчезло слово «тебя», и Елене взгрустнулось. Она присела у воды, уткнула подбородок в колени… Думала все о том же. Нет, она не обидит Колькиного доверия. Ни единым словом, ни единым жестом! По себе знает, как чисто и свято первое прикосновение к любви. Пройдет еще немало лет, прежде чем Колькины чувства подчинятся закономерной житейской прозе, приобретут ту вековую целеустремленность, которая придает мужчине силу и настойчивость. А сейчас Колькина любовь ничем не грозит ей, Елене. И потому она не убежит от нее, — зачем огорчать страданием друга!

Она старше Кольки на семь лет, на целых семь лет! Значит, их дружба никогда не станет их жизнью. Но такие дни все равно не проходят бесследно, и сердце обязательно сохранит навечно и это море, и это солнце, и Колькино участие, такое же бесхитростное и диковатое, как первозданная суровость окрестных песчаных кос. Так стоит ли обеднять собственное сердце!

Нет, ее не страшит полумальчишья любовь: она сильнее этой любви, взрослее. И потому сейчас не свернет с Колькиного пути…

Колька вернулся минут через двадцать. Не глядя в сторону Речной, выбрался на песок и остановился лицом к морю. Когда Елена приблизилась, он, не оборачиваясь, глухо спросил:

— Вы прочли?

Стоя спиной к женщине, не видел задорных огоньков в глубине ее глаз.

— Я боялась, ты утонешь, — будто и не расслышала вопроса Елена. Но Колька с упрямством, которого она не подозревала в нем, повторил:

— Вы прочли?

Она знала, что Колька не видит ее улыбки. Поэтому нарочито громко вздохнула и с притворным сожалением, подавляя нарастающую веселость, сказала:

— Не успела: волны смыли твои слова, и теперь они плавают где-то в море.

Колькина спина вздрогнула. Он стоял неподвижно, молча, — видимо, униженный, опустошенный. И Елене стало жаль его. Она подошла вплотную, словно нечаянно, прикоснулась щекой к его плечу.

— Мы отыщем их в море. Вместе. Правда? — И так как он порывисто обернулся, предупредительно выдвинула вперед руки. — А теперь я хочу купаться. Вода не холодная?

Медленно начала расстегивать длинный ряд пуговиц. В ее жестах было столько доверчивости, что Колька едва не расплакался. Смотрел на Речную восторженно, влюбленно… Вот распахнулись полы сарафанчика, и он увидел Елену, обтянутую лишь тонким черным купальником. Небольшие, наивно вздернутые груди, чуткие линии бедер, шелковистую, точеную округлость ног… Сколько женщин — приезжих дачниц и местных девчат — проплыло перёд ним на стожарском пляже. И ни разу в жизни не задержался взглядом на ком-нибудь, не замер от изумления, не взволновался. А сейчас им овладело какое-то праздничное, торжественное умиление, почти преклонение. Елена казалась ему такой же непонятно-прекрасной, тревожно-влекущей, как горизонты на рассвете, огни кораблей, как паруса, исчезающие вдали. Если бы мог он опуститься на колени, обнять эти тронутые загаром ноги, застыть так на долгие годы, ни о чем не думая и ничего не желая, чувствуя лишь, как скользит полуденный ветер в изгибах ее тела.

Елена перехватила его взгляд, покраснела. Поспешно отбросила одежду, вошла в воду. Но, сделав несколько шагов, вскрикнула и попятилась.

— Что? — с испугом бросился к ней Колька.

— Водоросли, — растерянно, жалобно-робко улыбнулась она.

Он облегченно вздохнул.

— Они не обидят вас.

Женщина все еще не решалась тронуться с места. Тогда Колька, став угрюмо-серьезным, не узнавая собственного голоса, произнес:

— Я понесу вас. — И так как Елена не ответила, подхватил ее на руки. Боясь прикосновений, нес на вытянутых руках, осторожно ступая по травянистому дну. На лице Елены, — порозовевшем, с опущенными веками, — светилась несмелая, застенчивая радость.

Забредя по пояс, Колька остановился, зачем-то предупредил:

— Сейчас я опущу вас в море.

Она открыла глаза. Сама не зная как, тихо сказала:

— Разве ты не поцелуешь меня?

Брызнуло солнце. Небо затопила синева моря. Плеск волны возвысился до грохота океанов… Пошатываясь, Колька неумело прижался губами к ее лицу и, не устояв, рухнул в прозрачную воду вместе с Еленой.

Потом они лежали на песке, подставив спины горячему солнцу. Елена отжимала мокрые волосы, а Колька рассказывал о рейсе в Одессу, о том, как вел шхуну по ее глазам. Женщина никак не могла понять, что такое румб, и он в который раз старательно объяснял, чертя на песке меридианы, компасные стрелки, картушку.

— Понимаете: магнитное направление… Курс корабля. Его дорога.

— Вест-тень-зюйд? — смеялась Елена. — Я и не знала, что в жизни так много хороших дорог.

К вечеру воздух стал прозрачнее, чище. Яснее открылся берег, степные дали, высокое небо над ними. За отмелями резко обозначился горизонт, от которого равнодушно и бесшумно катились волны — катились мимо, старательно огибая косу, точно оберегая уединенность Елены и Кольки… Море постепенно сгущалось, темнело. Оно жестко отражало предзакатное солнце, не пропуская теперь его лучи в свою глубину. Там, в глубинах, уже наступала ночь.

Изредка возникали косые паруса, наполненные вечерним ветром. Они торопились к берегу, туда, где под глинистыми кручами дремали сонные, пропахшие водорослями рыбацкие гавани. В этих гаванях во время штормов отстаивались отраженные звезды.

Кольке хотелось продлить этот день бесконечно, С каждой минутой он открывал в Елене все новые черточки, которые делали женщину еще роднее, дороже.

— Что ты глядишь так? — не вытерпела она однажды.

— Глаза у вас блестящие, — смутился Колька.

— Это я долго смотрела на море, — призналась Елена в шутку. — И немножко моря, наверное, осталось в них навсегда.

Возвращались в сумерках. Сидели рядом, вместе гребли: каждый одним веслом. Шлюпка виляла, рыскала, и они часто останавливались, смеясь, разворачивали ее. Первые звезды изумленно таращили блеклые, подслеповатые глаза. На фарватере хитровато-понимающе перемигивались буи, и Колька, не сдержавшись, погрозил им кулаком.

Прошел вблизи пароход. Его огни проплыли, как неведомая планета, затерянная во Вселенной. Они растворились в сумеречном тумане, оставив по себе минутную тоску.

— Куда он? — с грустью спросила Елена.

— Не знаю, — тихо ответил Колька. — В ночь.

Конечно, он мог бы рассказать женщине обо всем, что происходит на пароходе. О молчаливых кочегарах, косящихся на дрожащие манометры; о вахтенном штурмане, бродящем по узкому мостику; о пассажирах, наполнивших тесные каюты своими береговыми заботами. Но он понимал чувства женщины и потому промолчал. Он сам переживал щемящую боль всякий раз, когда встречал огни кораблей. В них воплощались неразгаданные и потому несбыточные желания, непознанное счастье дорог, по которым он мог бы пройти и которые снова не коснулись его жизни. В этих огнях было что-то влекущее и загадочное, как в падающих звездах. Они появлялись неведомо откуда и исчезали — неведомо куда.

— Вест-тень-зюйд, — повторила Елена. — А может, он побрел по нашей дороге? — И неожиданно предложил: — Давай и мы пройдем по ней. Хоть немного!

Взглянув на небо, Колька прикинул по звездам стороны света. Развернул шлюпку, и они вместе начали грести в темень, туда, где скрылся недавно пароход.

Ночь все плотнее оседала над морем. Скрытое сумраком, оно казалось теперь отяжелевшим, затаившимся. Случайные шорохи и всплески лишь усиливали пугливую настороженность тишины. Волны бесшумно проскальзывали мимо, крадучись к берегам. Они недобро шипели, нарвавшись на весла, и проносились под шлюпкой, царапаясь в днище. Берег выдвинул навстречу волнам холодные отсветы огней. Они поблескивали на воде, как штыки.

Чуть поодаль, повернувшись к отмелям спиной, бросал в темноту пригоршни света Стожарский маяк. В его лучах метались запоздавшие птицы.

Елена боязливо поежилась, и Колька, чтобы ободрить женщину, сказал:

— Это наша дорога. Вест-тень-зюйд.

На этой дороге было пустынно.

Говорили шепотом, невольно прислушиваясь к тишине. Пытались продолжить мысленно румб через всю планету, припомнить, какие моря и страны лежат на пути. Но даже Колькиного воображения хватало лишь до Бискайского залива. Дальше все расплывалось в синеве Атлантики. Они только знали, что где-то на этом румбе сейчас день, сверкает океан и гудят ветры в мачтах кораблей. Елена всматривалась в темноту, словно надеялась различить все, о чем рассказывал Колька. Но там, впереди, лишь дрожали звезды да текли призрачные тени волн.

— На этой дороге люди всегда должны быть счастливы, — сказала Елена. — Странно, но я впервые за много дней вспомнила о том, что я — актриса. И если когда-нибудь мне не хватит сердца согреть зрительный зал, я воскрешу в памяти эту ночь. Я выйду на сцену и скажу: «Люди, познавшие горечь страданий! Забывшие о любви и разучившиеся смеяться! Не отчаивайтесь: для каждого из вас есть дорога надежд и свершений. Распахивайте двери. выходите навстречу друг другу! Только дорога одиночества не приводит никуда. Беритесь за руки, теснее прижимайтесь плечами! Шагайте в просторы, к самым величественным горизонтам! Не бойтесь величия — это ваша дорога! Не бойтесь ветра — это ваша песня! Не бойтесь бури — это ваше счастье, друзья!» — Она взглянула на Кольку, рассмеялась. — Как ты думаешь, они поймут меня? Отзовутся?

— Да, — ответил зачарованно Колька.

— А может, уже откликнулся кто-нибудь? — Елена внезапно поднялась и, сложив ладони у рта, закричала: — Эй там, на вест-тень-зюйде! Счастливого пути!

Ее крик затерялся в молчании моря.

— Вы — великая артистка! произнес Колька.

— Нет, — доверчиво-печально призналась Елена. — Просто мне хорошо сегодня. А радость всегда прибавляет немного таланта.

Расстались они у причала. Дома Колька сложил в сарайчике весла, не заходя в хату, присел под развесистым клевом. Ему хотелось побыть одному. Пытался припомнить — шаг за шагом — все, что произошло сегодня. Но перед глазами возникало лишь горячее лицо Елены — в ту минуту, когда он целовал его. Как они встретятся завтра? Повторится ли их близость? Этого Колька не знал. Он вдруг с горечью понял, что Елена так и не раскрыла до конца своего сердца. Она сильнее его, сдержанней, рассудительней. Значит, в их дружбе нет равенства. Елена в ней — главенствующая, первая. Все в ее воле. Она будет устанавливать грани этой дружбы и решать ее судьбу. Он, Колька, любит, но нужна ли его любовь этой чудесной женщине? «Еленка, морячка моя… Хоть сейчас, после этого дня, ты думаешь обо мне?»

Нет, Елена не думала о Кольке — думала о себе. Она не зажгла огня, молчаливо сидела в темноте. Не оторвалась от дум даже тогда, когда в комнату вошел Городенко. И только почувствовав на плече его отцовскую ласковую руку, прижалась к ней щекой, задумчиво спросила:

— Комиссар, ты можешь объяснить, что такое счастье?

Глава 5. СИЛЬНО И ДЕРЗОСТНО!

Рейс в Херсон подвернулся, по Колькиному убеждению, весьма некстати. Меньше всего ему сейчас хотелось покидать Стожарск.

Загруженная бочками сельди, «Черноморка» низко сидела в воде. Она зарывалась в нее по самые якоря, торчащие из клюзов. Качало. С правого борта часто захлестывало палубу: где-то у берегов Кавказа бродили залетные штормы, и с юга — их отголосками — накатывалась упругая мертвая зыбь.

— Не люблю эти плешивые волны, — угрюмо сплюнул шкипер. Он с опаской поглядывал на небо.

Прячась от брызг, Колька присел у крохотной судовой надстройки. То и дело оборачивался назад, к Стожарску. Берег туманился в утренней дымке. Краснели под солнцем глинистые обрывы, за которыми серебрилась невысохшими росами степь.

«Два дня я не увижу ее… Два дня, длинных и скучных, словно кильватерный след за кормой». В последнее время ему ни разу не удалось побыть с Еленой наедине: рядом всегда оказывался Иволгин. Капитан и Елена говорили о книгах, которых Колька не читал, спорили о памятниках, которых он не видел. На пляже, лежа возле них, он хмуро чертил на песке бессмысленные крестики и нолики.

Елена словно забыла о косе, о Колькином признании, о том, как блуждали они на шлюпке в ночном море. Вчера, улучив минуту, он снова пригласил ее на отмели. Женщина промолчала, и он начал уверять, что ни единым словом не напомнит о том, что было.

— Вы не бойтесь, — сказал он искренне, — мое слово твердо.

Елена дотронулась до его руки, тихо ответила:

— Разве бояться можно только тебя? Нас ведь с тобою двое…

Подошедший Иволгин помешал им закончить разговор. И вот теперь — этот рейс в Херсон, два тоскливых дня впереди.

— Уснул, что ли? — окликнул его шкипер. — Становись к штурвалу!

В лимане было тише, спокойнее. Из гирла Днепра дул горовой ветер, гнал к морю брюхатые парусники. Они кренились, уваливались с фарватера, выворачивая крутыми скулами тяжелую, уже по-речному желтую воду. В низовьях Днепра не кончился паводок, и мутная вода несла навстречу «Черноморке» коряги, целые острова заплавы, притопленные деревья. Колька, перекладывая штурвал, старательно обходил их, чтобы уберечь винт.

На фарватере было тесно: от парусников, пароходов, рыбачьих сейнеров и барж, от вешек и красных, ржавых буев. Лишь за ними лиман расстилался широкой гладью, сливаясь вдали с низкими песчаными косами. Ветлы на этих косах росли, казалось, прямо из воды.

Прошли подкову Первомайского острова с высокими сигнальными мачтами на берегу. На них долго смотрел шкипер, потом объяснил матросам:

— С «Потемкина»… — И задумчиво добавил: — Сколько годов минуло, а мачты броненосца до сих пор указывают людям путь.

Чем ближе к гирлу, тем все чаще попадались купы молодой куги. В ее заросли стремительно падали с неба одинокие селезни. На обочинах фарватера били пудовые щуки и коропы. Окуни гоняли рыбью мелкоту, и та рассыпалась по воде, как выстреленная дробь. Когда, наконец, вошли в протоку, шхуну с обоих бортов плотно обступили камыши — густые, буйно пошедшие в рост. Плавни убегали во все концы великим зеленым океаном.

Здесь все было иным, нежели в море. Вёрбы бросали па воду зеленые тени. На старых котах, затянутых паутиной, неподвижно сидели птицы, выслеживая рыбу. Они не обращали внимания на плывущие мимо корабли. Корабли казались гигантскими и сказочными среди верболоза и желтых кувшинок. Было какое-то странное, раздумное несоответствие между ними, пропахшими морем, и стылой, хуторской тишиной плавен. Это впечатление усиливалось, когда меж осокорей и ракит мелькали белые хаты понизовных сел. Рябые телята, подпрыгивая, восторженно мычали вслед кораблям. Синие стрекозы доверчиво садились на фальшборты.

Даже в лексиконе шкипера появились новые, непривычные слова. Буи он теперь называл бакенами, фарватер — быстриной, а изгибы протоки — коленами.

— За вторым коленом, — указывал он рулевому, — будешь держать поближе к берегу, на сохлую вербу.

В заводях отражалось небо с неподвижными облаками. «Черноморка» резала тени деревьев. На ее вантах повисал тополиный пух.

Уже к вечеру вышли в просторное русло Днепра. Повернули влево и увидели по носу бетонную громаду херсонского элеватора, длинные корпуса консервных заводов. На рейде посреди реки стояли в ожидании погрузки морские суда. Пустые, они громоздко высились над водой, оголив почти до половины свои размашистые винты. Весело шлепая но воде плицами колес, проносились речные пароходы. Они смело устремлялись прямо в берег и исчезали в камышах, которые скрывали от взора бесчисленные ерики и протоки. Белые мачты пароходов, петляющих в плавнях, еще долго виднелись меж верб. За вербами, в сизоватой вечерней дали, смутно просматривался зеленовато-серый Алешковский монастырь.

Город открывался постепенно из-за осокорей Потемкинского острова. Проплыли по левому борту легкие, точно китайские, постройки яхт-клуба. Убавив ход, «Черноморка» втягивалась в узкую реку Кошевую. С палубы шхуны матросы внимательно разглядывали суда у причалов. Такова уж привычка моряков: знакомство с портовым городом начинать с кораблей, заполнивших гавань. Позже, сойдя на берег, они узнают улицы и площади города, нравы и говор жителей, но еще до швартовки безошибочно распознают его облик — по судам, забредшим сюда. Вот «Молдавия» — та самая, которую они видели совсем недавно в Одессе. Только там, в Одесском порту, она терялась среди тысячетонных лайнеров, здесь же казалась огромной, закрывая собою полгорода. Для херсонских мальчишек она воплощала в себе, наверное, океанские дороги. Накренившись, черпая воду лишь одним колесом, подгребал к пристани допотопный пароходишко — с высокой трубой и причудливo изогнутым форштевнем. На его кожухе Колька прочел: «Профсоюз». Интересно, как назывался он раньше, до революции? Наверное, «Миссисипи» или «Ориноко»… Покачивались рядышком портовые буксирчики — маленькие, точно игрушечные: сваи причала поднимались выше их мачт. Имена этих суденышек звучали по-детски ласково: «Волна», «Забавка», «Муравей», «Тимофей Копейкин», «Светлана», «Лаверна». Особенно понравилось Кольке имя «Лаверна», хотя никто на шхуне не мог объяснить, что оно значит.