Охрана

– Ну, что там, читай?! – Сергей был в настроении, кроссворд оказался легким – и это радовало.

В коридоре раздался неспешный грузный топот.

– Петрович подходит, – угадал Польский. – Хорошо он сегодня принял на грудь, честно говоря!

– А чего теряться-то?

Петрович, совсем толстый, оплывший, с добрым лицом обиженного ребенка, с детскими полными губами, шел, обнявшись с Димкой, гонщиком, тридцатилетним парнем, влюбленным в скорость, в беспредел гоночных страстей, в ревущий сотнями моторов мир, особый мир, куда по билетам впускают только зрителей, и то неохотно.

– С наступающим! – поздравили охранников двое пьяненьких водителей, сели под лимоном в углу холла.

– И вас так же! Римский оратор, Серега?

– Цицерон, что ли?

– О, угадал!

Охранники, уже тоскуя, решали кроссворд, а водители затянули, прямо сказать, не мужской разговор.

– Жена меня достала, Петрович. Что не сделаю, все не так. Деньги приношу приличные – ей мало. Халяву не заначиваю – опять плохо. Выпиваем мы здесь редко, да и не очень-то меня тянет к водке. А ей и это плохо. Сейчас такой скандал закатит. Куда деваться? Ты на двадцать лет старше меня, жизнь прожил. Скажи, разве она права?

– Скифский меч, Серега? – Петр слышал обрывки водительского разговора, видел, как реагирует на него Сергей, старался увлечь его кроссвордом, прибавил звук телевизора. Мудрый он был, бывший подполковник. Всю жизнь с женщинами служил – кому скажешь, сразу и не поверит. А у женщин в жизни такое бывает, ну все, что хочешь и не хочешь бывает в женской жизни. А они с этим, со всем, сразу к начальству. Со слезами, криком, просьбами и с хитрыми взглядами, смысл которых не всегда удавалось понять, даже опытному Польскому. У него их бывало в подчинении по пятьсот человек. «Мне год за три надо было считать, честно говоря. Не посчитали почему-то, – говаривал он не то в шутку, не то всерьез. И жизнь он чувствовал тонко, на бабьем уровне. – Забыл, Серега? – спросил он. – Недавно такое слово в другом кроссворде было. Как его? А…»

– Акинак, что ли?

– О, угадал! Подошло. Смотри, осталось совсем немного, – Польский пытался удержать при себе Прошина, не пустить его в пространство разговора водителей.

Петрович и Димка беседовали тихо, но холл был небольшим, десять на десять. Между водителями и охранниками было не больше 12 метров. Слышимость неплохая, а голоса у сидевших под лимоном были басовитыми, проникающие.

Димка, разогретый водкой, видимо, впервые в жизни изливал душу чужому человеку. Боль у него была – любимая жена. Понять он ее не мог. То ли другого присмотрела, то ли по какой-то иной причине, но вдруг разладилось у них что-то. Даже дочка-первоклассница заметила это.

– Ну вот что мне делать?

Петрович слушал его, слушал, а потом каким-то обмякшим голосом заговорил. Да лучше бы он сплясал что-нибудь или спел.

– Что тебе делать – думай сам. У нас же работа не нормированная. Того в аэропорт, этого из аэропорта. Я через это прошел. Двадцать лет с женой жил. Двоих детей вырастили. Мне сорок пять отпраздновали, ей сорок. И вдруг, как серпом по одному месту, или увольняйся, говорит, или я ухожу.

– Средневековая пушка, Сергей, не помнишь? Нет? Картошка уже подогрелась. Иди, начинай третью бутылку. Не хочешь. Мне тоже что-то не хочется. Может, бомбарда, как ты думаешь?

– Может, бомбарда.

– О, угадал! Подошло.

– Другого нашла? – спросил Димка.

– В том-то и дело, что никого она не нашла. Ей от родителей трешка осталась в Марьиной Роще, приезжаю, а ее нет. И детей нет. Уехали. Я поначалу хорохорился, даже записку ее читать не стал. Форс держал полгода. Дурак был.

– Николай, готово? Можно Сергею идти?

– И что теперь?

– А потом дети приехали и говорят: «Мама замуж вышла. Но ты, папа, не бойся. Квартиру она нам оставила. А тебя мы не бросим». Я их слушаю, а у самого слезы на глазах. Почему, спрашиваю их, она замуж вышла? Я же вам деньги высылал. Мы же с вами встречались. Почему?

Петрович, совсем разомлевший от водки и от женской темы, голос потерял, стал нести какую-то чушь. Для нормального мужика даже не солидно о таком говорить. Мол, она ждала, когда он придет. Но ведь не он ее бросил, а она. Значит, она должна к нему прийти, а не он. И в таком духе.

Польский аж извертелся на крутящемся кресле.

И Димка не рад был, что, наговорив о себе, растревожил душу пятидесятилетнего человека, слабого на слезу. Он пытался как-то закончить эту тему, но вырвалось у него совсем уж глупое в данной ситуации:

– И как же вы теперь?

– Никак. Дети сами по себе. Семьями обзавелись. На свадьбе мы с ней как чужие. Она при муже. Я при себе. У нее все хорошо. Так дети говорят. Им сейчас, правда, не до нас. Носятся. Жизнь свою устраивают.

– И что же теперь?

– Сергей, да иди ты в комнату отдыха! Махни с Николаем, чего резину тянуть?

– А теперь, веришь, нет, тоска заела. Приезжаю домой, ничего делать не хочется. Маюсь-маюсь, лягу, простыню холодную пока согрею, наворочаюсь… Да нет, бабы-то у меня есть. И помоложе ее лет на десять. И понаваристее. И все такое. Но это все не то, понимаешь? Не то.

– Ладно, я пошел, – сурово бросил Сергей.

– Давно бы так! – Петр обрадовался и по селектору сказал: – Коля, принимай!

– Мне только она нужна. Я бы сейчас в кино с ней ходил, а то и в театры. Она любила театр. Мы даже на Таганке бывали. А потом то одно, то пятое, то десятое. Работа, деньги, дети… Дурак я, понимаешь? Она и в записке об этом написала. Я ее недавно только прочитал. И понял ее. Да поздно, понимаешь.

Петрович, тучный человек, на вид серьезный, вытирал глаза платком и говорил о даче, которая ему давным-давно не нужна, о пустой без жены квартире, о холодных простынях. Не мужик, а какая-то размазня. Разве можно так напиваться!

Раздались грубые шаги вразнобой. Петрович мигом преобразился, посветлел, взял себя в руки, сказал:

– Что-то я рассупонился. Никогда таким хлюпиком не был. Извини, Димка!

– Ты что, Петрович! Ты меня извини. Пойдем. Наши идут. Володька их везет.

Они еще не заняли места в микроавтобусе, как по холлу зло простучали каблуки Сергея Прошина.

– До свиданья, Петр! С наступающим тебя!

– И тебя! Ты же хотел еще посидеть.

– Нет, пора.

– Хоть вмазал еще стопарик?

– Пошел я. Пока.

Петрович, волевой все-таки человек, никогда больше не расслаблялся до такой степени. Обычно он раньше всех водителей приезжал на работу, занимал рядом с конторой под раскидистой липой место, мыл, поливая водой из двухлитровой пластмассовой бутылки свою синюю восьмерку, затем влезал, кряхтя, на переднее сиденье и похрапывал там до начала работы полчаса. А то и минут сорок. Нервная система у него была крепкая. Но и таких мужиков жены бросают почему-то. Чего им, в самом деле, не хватает?

В одиннадцать часов второй микроавтобус увез сотрудников конторы по домам. Хорошо здесь была поставлена собственная спецмедслужба. Выпили хорошенько по случаю. Напились даже слегка. Вот тебе бегунок. До подъезда доставит. А там добрая жена под белы ручки возьмет и в теплые простыни уложит.

Через несколько минут после отъезда второго микроавтобуса на стойке охранников был накрыт фуршетный стол.

– Почему Серега убежал? Позвонили, что ли, ему? – спросил Касьминов.

– Нет. Сам не пойму, – сказал Польский и доложил Николаю о разговоре подвыпивших водителей, закончив речь свою грустным выводом: – Петровичу, конечно, не позавидуешь. Но у него хоть деньги стабильные имеются. А Серега что? Двадцать смен в месяц пашет, чтобы эти деньги были. А вдруг откажут и там и здесь?! Что потом? На пенсию можно только выжить. Одному. Женщины это понимают. Серега наш хорохорится. Сам, говорит, я не хочу жениться. Но, сам понимаешь, без бабы-то хреново. Тут Петрович в точку бьет.

– Это точно. Давай, Петр, за наших женщин выпьем! Пусть им будет хорошо!

– С нами хорошо!

– И то правильно!

Они выпили, тему, однако, не сменили, хотя Прошина и Петровича с их проблемами оставили в покое.

Петр Польский, подполковник внутренних войск, служил на предприятиях Алмазного фонда. Долго служил на Урале, затем – в самом ближайшем Подмосковье, которое несколько лет назад вошло в состав столицы. Повезло. Служил он честно, то есть нареканий у него не было. Одни благодарности от командования и от личного состава, то есть от женщин. О них, своих подчиненных, он говорил в самых восторженных тонах. Любил он женщин, что и говорить. А уж какой мужик, любитель женского тела и дела, после двух граненых стаканов халявной водки под замечательную тоже халявную закуску, да вдали от родной жены не расскажет собутыльнику о своих многочисленных победах на женском фронте, а?

Николай, хоть и захмелевший изрядно, подначивал его. Интересно же! Кому не интересно такое услышать? Ты есть самый главный начальник у всех женщин цеха. В цехе – двести, а то и триста, и даже пятьсот красавиц. Одна к одной. Будто хорошим токарем выточенных на все вкусы ценителей и любителей.

– Царская у тебя жизнь была! – сладко ухмыльнулся Касьминов.

И Петр, поняв намек, стал взахлеб рассказывать ему о своей службе на благо Родины. Послужил он, одним словом, хорошо. Много рассказал женских историй. Николай поначалу слушал его с интересом, но быстро погрустнел: о самом главном не сказано было ни слова. Так, все вокруг да около, шуры-муры, как в советских фильмах. Обнять можно, иной раз даже поцеловаться разрешалось у всех на виду, а чтобы самое интересное показать – нет уж, братцы-зрители, в коммунизм с такими сценами хода нет. Смотрите следующий сюжет и додумывайте, соображайте, как все там было или могло быть, не маленькие, а если маленькие, то «до шестнадцати лет запрещается», а после шестнадцати – пожалуйста, мы вам ножку голую, чуть выше колена покажем, а то и в койку героев положим, и хватит. Надо знать меру, надо развивать творческое воображение.

В советские времена у Касьминова с воображением все было «нормалек», что жена его могла подтвердить, если бы на то пришел приказ командира или воля Божья.

Но времена давно изменились. Охранники это знали хорошо. Сколько фильмов отсмотрели они, коротая время ночное на посту, сколько любовных откровений, киношной страсти. Тут вообще никакого воображения не нужно. Сиди и смотри. Что об этом говорить – смотрели, знаем.

А Петр все в свою дуду дует. Ну пришла она в кабинет, села, халатом белоснежным махнула перед тобой, как китайским опахалом, а дальше-то что? Опять воображение подключать?

Николай хмыкал, бросал негромкие реплики, а сам думал: «А молодец он. Ни одной бабы не сдал. Наверное, так и надо. Наверное, поэтому ему и удалось в Алмазном фонде двадцать с лишним лет прослужить без единого замечания».

– Двадцать два года они меня мучили своими проблемами, я из-за них в академию не стал поступать. То местком, то партком, то комсомолки. Хорошо, что у нас пионерской организации не было, честно говоря. А то бы они меня с потрохами съели. А уж какие они подарки мне дарили, о!

– Себя, что ли? – что-то нашло сегодня на Касьминова.

Это уж само собой. А вот, например, Новый год, или двадцать третье февраля, или что-нибудь в этом роде.

– Ну!

– Они мне такие вина дарили, водки, коньяки, виски, прочую такую муть – закачаешься! У меня в кабинете, уже когда я в Москве служил, огромный книжный шкаф стоял, дверцы специально мутным стеклом закрыл, опытный уже. Так он весь был заставлен бутылками. Я до сих пор таких вин и прочих напитков в супермаркетах не вижу.

– Оттягивался с ними в кабинете-то? Выпил виску и без писку.

– Да ты что все заладил про это дело? Я и не пил с ними никогда. Опасно. Стукачей вокруг много. Только и ждали случая. А ты думал!

– Ну и служба. Не служба, а сплошное мучение.

– А ты думал! Ко мне как-то генерал пришел. Мы с ним на Урале начинали. Поговорили. Он предложил по старой памяти махнуть по сто граммов. Я шкаф открываю, спрашиваю: «Чего изволите?» А он даже ахнул. Я ему честно все и рассказал: с трех праздников добыча. Женщины очень добрые. Щедрые то есть. А что же, он-то мне в ответ, твой предшественник молчал, как рыба об лед?! Мы с ним в Академии учились, никогда он жадным не был. Неужели все домой относил?

Николаю стало скучно. Еще раз махнули они за уходящий год, потом – за жен.

Так они проводили 1997 год, какой-то гладенький он был для них, усыпляющий, спокойный то есть, совсем без происшествий.

Девяносто восьмой год разбежался быстро. Зима еще не порадовала морозами, как весна стала ее подгонять, уходи с дороги, не мешай. Но зима сдаваться не хотела, боролась, иной раз побеждала. Суматошно начинался год.

Касьминов ждал лета, почему-то надеялся, что оно будет хорошим – теплым, грибным, ягодным.

Но сразу после майских праздников начались для него и для всех охранников конторы перемены. Нельзя сказать, что к лучшему. Сначала ушел из ЧОПа ставленник Чагова. Хороший мужик, на объекте появлялся редко, деньги выдавал без заминок. Охранники горя с ним не знали. К хорошему-то быстро привыкаешь. И вдруг, как снег на голову. Пришел он как-то в субботу, отходной стол накрыл – пей-ешь, сколько душе угодно, представил нового начальника объекта Федора Ивановича Бакулина, выпил стопку со всеми, попрощался, и больше его в конторе не видели. И нигде не видели. Был человек и нет его.

И через десять минут после его ухода охранники сникли, услышав тронную речь Бакулина. Он говорил звонко и все исключительно верно, вот что всех сразу насторожило и огорчило. Они будто бы оказались на нудном собрании. От собраний они уже отвыкли. А тут собрание и речь – чуть ли не доклад.

– Скажу вам, товарищи офицеры, сразу. Нас здесь держать никто не собирается. Почти два с половиной года мы охраняем этот важный государственный объект. Обычно охрану меняют через два года. Но я сделаю все зависящее, чтобы мы тут остались надолго. Для этого надо поднять дисциплину на высоту нашего положения. Кроссворды нужно выбросить, это же дурь какая-то, это ослабляет бдительность. Далее. Внешний вид желает оставлять лучшего. В парикмахерскую надо ходить почаще. Обросли, как хиппи самые настоящие. Далее. Я не против таких застолий. Мы люди взрослые. Но с бодуна приходить на наш объект я больше не позволю. Сначала буду наказывать рублем. Потом отправлять в ЧОП. Там есть объекты похуже.

Приуныли товарищи офицеры, не ставшие по вполне объяснимым причинам господами. Засосало у каждого под ложечкой. Пить расхотелось. Думы печальные одолели. И все почему-то вспомнили свой первый плац, приветливые слова генералов, поздравлявших их с поступлением в военные училища. А потом слова полковников. А потом майоров. А потом и слова старших сержантов. Именно слова последних, уже не напутственные, а деловые, конкретные, вспоминали бывшие офицеры и жалели себя, не то курсантов, не то товарищей офицеров, уже смирившихся со своей сединой и с приставкой «бывший». А Бакулин, тоже ведь бывший замполит, все говорил, говорил. Дорвался человек. Не бывшим себя почувствовал. Настоящим. Фу ты!

Касьминов возвращался в тот день домой пьяный и грустный. Почему-то лезли в голову слова Чагова, сказанные два с половиной года назад: «Это для нас смотровая площадка. Осмотритесь, дело себе найдете». Он и сам так думал в те времена. Но как-то все гладко пошло в конторе. Сначала, конечно, стыдновато было стоять на посту. Но после первой зарплаты стыд быстро прошел. Деньги он получал здесь регулярно. Не бедствовали они. Все в семье сыты, обуты, одеты, на праздники есть во что нарядиться, в гости сходить, гостей пригласить. Да что там! Петька-прапор и тот стал уважительно здороваться, хотя по слухам он уже семь палаток в разных точках района скупил да дом в трех с половиной уровнях двенадцать на двенадцать заложил. Раскрутился прапор на ларьковой торговле. Или еще на чем-то. Но об этом лучше не думать. Да и Куханов изменился по отношению к нему. Он женился на бывшей однокласснице Светланы, перестал пыжиться, гонор свой показывать лыжный. И другие знакомые и бывшие сослуживцы уважительнее стали относиться к Николаю Касьминову. Четыреста долларов в месяцев – это не пенсия и не зарплата жены. Можно и в долг дать. Зачем под проценты? Он же не ростовщик. Как-то незаметно подкрался к нему этот разъедающий душу и волю, невидимый, но существующий зверь. Зачем, в самом деле, рваться, чего-то искать, добиваться, карабкаться наверх, к деньгам. Всех денег не заработаешь. А здоровье угробишь. А он нужен семье, жене здоровым. Сорок три года скоро. Из них двадцать два в армии. Может быть, хватит? Детей он и на четыреста долларов плюс пенсия поднимет. Может быть, прав Бакулин? Подумаешь, дисциплина, десять суток в месяц. Уж не такая она и строгая, если вдуматься. Зато двадцать суток в месяц – твои.

Другие охранники конторы думали приблизительно так же. Май они доработали в прежнем составе. Но в первых числах июня объект оставили полковник и подполковник. Не говоря ни слова. Навоевались, мол, и хватит. Пусть другие за нас воюют.

Бакулин замену искал неделю. Впервые после принятия группой Чагова этого объекта, здесь появился охранник с гражданки. Высокий парень, аспирант Академии имени К. А. Тимирязева, зять одного их охранников, бывшего майора Воронкова. Это было странное решение Федора Ивановича. Всегда ранее он поддерживал «внешнеполитический курс» Чагова, громко и не скромно заявлявшего: «На моих объектах не будет ни одного гражданского человека. Это я сказал». Бакулин изменил курс, объяснив это своим подчиненным так: «Надо для дела. Он не простой человек».

В принципе это назначение устраивало многих. Все знали, что близкий родственник Воронкова занимает в армии высокий пост. Кроме этого, у каждого из охранников в самом ближайшем будущем мог появиться зять или невестка. А уж если забивать этот объект за собой, то основательно, так, чтобы в случае необходимости хватило и потомкам. Современное мышление – тут Бакулин прав.

Еще одного охранника Федор Иванович подыскал прямо в своей семье, сын у него служил капитаном в надежных войсках. Самому-то сыну некогда было дежурить десять раз в месяц, да и лень, а вот отцу, заслуженному пенсионеру, сам бог велел ходить за сына на смены. Так, между прочим, сподручнее за дисциплиной следить, повышать эффективность деятельности группы охранников. И это нововведение пришлось по душе всем.

А 1998 год тем не менее медленно приближался к заветной отметке. В конторе между делом прибарахлились, как говорится. Весь руководящий состав сменил машины, гараж – микроавтобусы, а к главному экономисту конторы зачастил с чертежами бородатый прораб строительной фирмы. В конторе намечался ремонт. Однажды в начале августа бородач вышел из кабинета главного экономиста счастливый и гордый. Договор был заключен. Работа должна была начаться в середине сентября. По-деревенски сметливый Касьминов сразу понял, какую выгоду можно поиметь ему лично от этого ремонта, напрочь выкинул из головы мысли Чагова по поводу активной жизненной деятельности и стал с нетерпением ждать середины сентября, отладив движок своей «пятерки».

Когда грянул на головы россиян неожиданный для многих, но не для всех, дефолт 1998 года, Николай по-первости не сообразил, что этот скачок доллара будет означать для его семьи. Ему даже показалось: будет лучше, чем вчера. Потому что получали они все эти годы по 400 долларов, хоть и российскими рублями, но ведь в пересчете по долларовому эквиваленту. И ни цента меньше. Но когда в середине сентября ему выдали в рублях ту же сумму, которую он получал с декабря 1995 года, сердце его дрогнуло. Надули. Опять надули.

– А когда остальные дадут, по курсу, – спросил он, а Бакулин посмотрел на него наивно-голубыми глазами опытного замполита и пожал невесело плечами:

– Нам дали все. Копеечка в копеечку. По курсу 25 июля. Не нравится, можешь уходить. Мы никого не держим.

– Ничего себе, заявочки, – сказал Касьминов и почему-то опять вспомнил слова Чагова.

Расслабился Николай. Настоящим пенсионером себя почувствовал, даже растолстел на радостях. Люди в военном городке еще больше уважать его стали – сильный человек, как тренер Тихонов. Один лишь Куханов, скорее всего из-за черной зависти, посмеялся над ним: «Теперь тебе прямым ходом на лыжню!»

Касьминов вышел на перрон. Было чуть больше семи часов. Солнце грело вовсю. Ветра не было. Вечерний штиль. Хочется чего-нибудь выпить. Хоть воды в колонке. Но неудобно как-то на виду у всех хлебать вкусную колонковую воду, разлетающуюся брызгами от бетонного желобка.

У них в деревне такую колонку поставили, когда он в пятый класс пошел. Вместо колодца, который, однако, на всякий случай не засыпали. Зимой и летом Колька любил пить воду из колонки, мать с отцом ругались, а ему хоть бы хны. Потому что вкусно и удобно.

«Сейчас и ругать никто не будет, а пить нельзя. И на минералку ни у кого не попросишь, подумают чего-нибудь. Фу ты, жизнь пошла непутевая!»

Колодезную воду он любил еще больше. Именно из колодезного ведра, а не из домашнего. Но крутить ворот не всегда хватало времени, а колонку будто специально для быстроногих пацанов придумали. Бежишь мимо по каким-нибудь делам, остановился, нажал на рычаг, приклонился к металлическому шлангу, хлебнул пару раз, ощущая, как по шее сползают водяные прохладные змейки, и побежал по своим неотложным делам дальше. Ну и жизнь была!

– Пап, ты чего, оглох? – дернул его за рукав младший сын Иван.

– Ты что здесь делаешь? – удивился Николай.

– Тебя жду, мать послала. Она психованная какая-то весь день. Тебя нет и нет. А уже восьмой час пошел. Она и послала меня на станцию.

– Что я, маленький? Ты на машине? Это дело. А я вас сейчас порадую.

– Ты сначала мать успокой. Целый день покоя не давала.

– Дурень ты! Думаешь, я под забором где-нибудь валялся или в ментовке пьяный лежал?

– Причем тут ментовка! – у сына голос недавно огрубел, хотя еще не совсем.

– Так это я к слову. Ментовка тут, конечно, не причем. Еще чего не хватало.

– Еще смеешься. Мать изревелась вся…

– Да чего случилось-то? – Николай открыл дверцу машины, но замер: – Толком сказать можешь, что случилось? Помер кто-нибудь? Кто, говори!

И сердце сжалось.

– Никто не помер. Мать за тебя переживает, неужели непонятно?

– Фу ты, дурень, напугал! – Николай по-отечески влепил сыну подзатыльник. – Садись за руль, катать тебя еще. Постой, деньги есть? Жарко. Пивка бы махнуть. Вот дурень, зачем же приехал тогда, елы-палы! Ладно, жми.

Пока домой ехали, молчал о главном. А жену увидел, испугался:

– Ты чего, Светик?

А она в рев. Конечно, ее понять можно. Она три дня от своей подружки, от второй жены Куханова, ни на шаг. Та на тридцать восьмом году сына родила, только пошел малышок, лопотать стал. И вдруг выстрел в упор уложил Куханова в гроб. Куда ей теперь? Дом, почти под ключ, по дешевке на продажу? А куда он ей, медсестре районной больницы? Можно и в кирпичной двушке пацана вытянуть… Три дня ревела молодая мать. На могиле прямо искричалась. Любила она Анатолия Куханова или жалела, или себя жалела и сына его, только у всех мурашки по спине ерошились, кто на кладбище был. Сашки Егорова, дружка его и убийцы, на кладбище не было. В КПЗ он сидел. Сам сдался. Дело на него завели. Дадут на всю катушку. Да что ему слезы бабы почти сорокалетней, поздно влюбившейся, вышедшей замуж и родившей? Что ему лопотание Саньки, тезки его? Ему все одно. Тюрьма ему мать родная, будь она проклята такая мать, хуже мачехи злобной.

– А тебя, дурака, нет и нет! Приеду в десять! Кто говорил? А то и раньше. Ванька туда-сюда весь день мотался, все электрички московские встретил. А я, железная, что ли? Чего только не передумала.

Он ей и так, и эдак, все успокоить хотел. А она, что ни скажи, все в штыки.

– Дался мне твой прораб! Зачем мне ваши доллары, с ума вы все посходили из-за них, людей стреляете в упор. А нам тут реви в тряпочку. Дураки вы все, понятно?

Хорошо, что слез у любой женщины, даже в самой тяжкой беде, ограниченное количество. Так уж организм у них устроен. Поревут-поревут, кто ругаясь при этом, а кто и нет, и затихнут, подрагивая телом, да всхлипывая, да носом сопя и полотенцем лицо вытирая. Успокоилась Светлана, умылась, садитесь, говорит, ужинать.

А мужчины ее, один увалень неуклюжий, другой подтянутый, стройный, сели довольные за стол на кухне, по-деревенски как-то переглянулись и замолчали в ожидании, пока мать три тарелки борща не нальет: им по полной, а себе половинку, да пожиже, так она любит есть первое.

– Ну что там твой прораб-то? Чего улыбаетесь, бугаи?

– Мам, папка говорит, что меня взяли. Завтра к семи утра, – очень гордо сказал сын.

– Я почему и задержался, – протянул не спеша Николай, а сам зло подумал: «Менты поганые! Чтоб вам так самим реветь по два раза в день, чтоб вашим женам так реветь!» – прораба нужно было дождаться. А у него дела. Я и ждал, пойми ты.

– Хоть полторы тысячи дадут в месяц? – Светлана уши навострила, прибыль какая-никакая от сына пошла. К зиме покупки нужно сделать.

– Бери больше, мать! За дешево продаешь своего сына.

Ну мужики! Сидят с ложками в руках, прямо тебе картина! А уж гордые-то, шеи раздулись, улыбочки хитрые.

– Неужто две с половиной положили? – удивилась Светлана, не замечая старых, даже не матушкиных, но бабушкиных ноток в голосе.

– Ну тебя! Из-за таких денег я бы его и десяти минут не ждал. Двести пятьдесят долларов положили ему за двадцать два рабочих дня. Пока. Покажет себя – дадут больше.

Николаю очень понравилась реакция жены. Светлана заморгала, не зная, всплакнуть ли по такому случаю или не стоит, потом руками всплеснула, быстро прикинула, что она на эти деньги может купить, и вдруг испуганно спросила:

– Как же так? Он же ничего не умеет делать по строительству.

– Научусь. Горшки не боги обжигают! – посмеивался сын.

– А это не опасно? Может, лучше долларов сто пятьдесят, а? Отец! Ну ты хоть скажи слово! Ему же еще двадцати нет.

– Когда двадцать будет, я больше буду зарабатывать. Точно тебе говорю.

Смешно, конечно, но Светлане, например, отработавшей на телефонном узле больше двадцати лет, платили в месяц чистыми чуть больше одной тысячи рублей. Она не на луне жила, знала, как в Москве платят в некоторых организациях даже уборщицам, не то что высоко квалифицированным телефонисткам. Но чтобы сын ее, выпускник колледжа и студент-первокурсник-заочник созданного на базе этого же колледжа юридического института получил оклад 250 долларов да плюс (это не исключалось) премии за хорошую работу, не верилось Светлане в такое счастье. Поэтому она и строга была.

– Смотри, поосторожнее там. Знаю я вас, ухари несчастные. Наломаетесь, как весной в гараже, а мне потом вас мазями растирай.

– Это же ты отца растирала, а не меня.

– Не хватало еще и тебя растирать. Устроите мне тут прифронтовой госпиталь.

– Ма, ну чего ты плачешь опять?

– Да ну вас! Пейте компот и не мешайте мне. Да по городку не трезвоньте. А то пристанут. А нам тут столько всего купить нужно к зиме.

И то верно.

Еще больше нужно было всего семье Касьминова осенью и зимой 1998 года. Но больше всего ему хотелось уйти из конторы. И хотелось и не хотелось. Нельзя было уходить. Бакулин поставил дело по-армейски. Точнее по-солдатски, будто они уже не на гражданке вовсе, а в какой-нибудь школе младших специалистов, а он у них старшина роты из стариков, а все остальные – молодняк. Начальником он был уставным. Устав для таких людей является хорошим щитом и, надо отдать им должное, пользуются они этим защитным средством умело и эффективно, даже в атакующих целях. Чаще всего в атакующих, потому что не атаковать постоянно они просто не могут, понимая, что защита их погубит моментально.

Особенно тяжело работалось тем охранникам, которым приходилось дежурить вместе с Бакулиным. Он постоянно оседал в комнате отдыха, искал какие-то очень важные дела, ездил в ЧОП, бегал по этажам конторы, будто там его кто-нибудь мог ждать. Не в меру энергичный Федор Иванович на должности начальника охраны объекта почувствовал себя в своей тарелке, то есть как бы в должности замполита, строгого и по-уставному справедливого.

Эта справедливость быстро всем надоела. Но страна переживала постдефолтные времена, устроиться куда-нибудь было практически невозможно, и все охранники держались за конторы, как могли. Бакулин это чувствовал (он ведь тоже держался, хотя и ему было трудновато). Почувствовал он, неплохой кадровик, надо сказать, что его боятся, и этот страх стал не то чтобы использовать, но поддерживать среди подчиненных.

Страх, однако, таял по мере того, как страна отдалялась во времени от роковой для многих россиян отметки: августа 1998 года. Охранники терпели слишком уж уставного начальника, но устали терпеть..

Первым взорвался Сергей Воронков. Смелый парень. Он сразу и всех стал называть на «ты», даже Чагова. Того коробило такое панибратство, но даже Чагов смирился с этим. Бакулин тоже вынужден был смириться с гонором бывшего майора. Между прочим, такое гражданское панибратство у охранников не возбранялось, но и не поощрялось. Гражданка гражданкой, а в документах у нас ясно написано, кто майор, а кто полковник, кому сорок с небольшим, а кому уже давно за пятьдесят. В случае с Воронковым четкости не наблюдалось. Сам-то он хоть и майором был, зато три языка знал, крупными делами в Приднестровье и кое-где еще ворочал, такими делами, что некоторые полковники на Лубянке с ним на «вы», а не он с ними. И главное, брат его генерал-полковник был еще в силе. И много других важных людей в разных московских организациях было у Воронкова немало. Он говорил об этом смело. Ему верили. Причем верили все, даже те, кто мог в течение двух-трех дней навести справки, узнать о нем все, даже размер обуви в трехлетнем, десятилетнем и двадцатилетнем возрасте.

Была у Воронкова еще одна странность, необычная даже для бывшего офицера. В какой-то момент своей в общем-то не бурной кабинетной жизни он почувствовал себя врачевателем. Ни много, ни мало. Подобное прозрение с ним уже случалось. Еще в юности. Сразу после школы.

Учился он, коренной москвич, с глубокими московскими корнями по линиям матери, отца, бабушек и дедушек в хорошей школе, но плохо. Младший сын, пуп земли, лентяй. Но талантливый лентяй. Это отмечали многие учителя, и все они без исключения махали рукой после первых двух-трех месяцев преподавательского общения с ним. Естественно, этот взмах отчаяния никто из заинтересованных лиц не видел и видеть не мог. Потому что мебельные стенки всех учителей, даже физкультурника, ломились от всевозможных дорогих подарков богатых родителей учеников этой знаменитой школы.

Физкультурник, игравший когда-то в хоккей в известной подмосковной команде и даже забивший несколько важных шайб, удивлялся быстрому игровому мышлению Воронкова и лишь сетовал (опять же не вслух, потому что опасно, как бы чего не вышло): маловат он ростом, времена Хусаинова, Харламова и других низкорослых гениев игровых видов спорта ушли. Некоторые из них еще играли в семидесятых и радовали зрителей виртуозностью и интеллектом, каким-то даже изыском, тончайшим пониманием любимого вида спорта и своего уникального места в нем. А значит, и своего места в жизни. У Воронкова этого понимания, этого важнейшего для формирования личности внутреннего чувства не было. Никогда. Может быть, потому что он был младшим ребенком в крепком семействе.

Он мог ошеломить математичку неожиданно точным вопросом, одной-двумя пятерками за сложные контрольные и столь же неожиданными провалами, объяснить которые одной лишь ленью не решился бы даже Сухомлинский, на что уж добрый учитель был. Сергей Воронков порою вытворял на футбольном поле такие выкрутасы и забивал такие смелые голы, что физкультурника в дрожь бросало от радости. И после этого – вялое фланирование по полю, бесившее бывшего хоккеиста. По биологии Воронков получил в десятом классе пятерку за первое полугодие и тройку в аттестате. С русским языком у него, правда, всегда было ровно: между четверкой и тройкой, но гораздо ближе к последней. С английским – наоборот.

Еще в восьмом классе Воронков стал похаживать от нечего делать на стадион «Динамо» в секцию самбо. Его оттуда не выгоняли. И все были рады этому. Даже брат, учившийся в военном училище. Даже физкультурник, который сам себе сказал: «А куда ему с таким ростом? Только бокс, борьба, штанга да шахматы».

Школу Воронков окончил с бронзовой медалью – так он всем говорил с пафосом на выпускном вечере. И была в его словах некая сермяжная истина. Отличникам – золото. Хорошистам – серебро. А троечникам – бронза. Все по-честному. «Я себе сам бронзовую медаль отолью, не беспокойтесь!» – успокаивал он, вероятнее всего, самого себя, потому что с бронзовым аттестатом из этой школы выходили только самые одаренные лентяи. Не бездари, а именно лентяи. Бездарей здесь все-таки не держали.

Была у Воронкова в тот год и другая бронзовая медаль за третье место в чемпионате Москвы по самбо среди юношей. До первого разряда он чуть-чуть не дотянул. В институт не поступил. Хотя честно сдавал документы, ездил на экзамены в МИФИ, затем в МИЭМ и еще раз в МИЭМ – на вечерний. Эта неудача шокировала родителей, брата – золотого медалиста ракетного училища и других заинтересованных лиц. Но семнадцатилетний Воронков был на удивление спокоен и благодушен. «Мне до армии как до луны пешком, поступлю еще, если надо будет», – говорил он, забрасывал на плечо спортивную сумку и уходил в спортзал мять маты. Так, от нечего делать, от несчастных глаз родителей, бабушек и дедушек.

Им всем почему-то хотелось определить его в престижный, еще не вышедший из моды технический вуз. А ему ничего не хотелось. Ровным счетом ничего. Даже в армию ему не хотелось идти.

«Недеяние есть тоже деяние!» – сказал однажды новый тренер, и эти слова очень понравились Воронкову, хотя изрекший их самбист все делал наоборот: его подопечные работали в зале очень много.

От репетиторов Воронков отказаться не мог. Как ни баловали его, младшенького, но всему есть предел. Самбист это понимал. Он оттягивал решение данной проблемы месяц, другой, в ноябре получил «серебро», выполнил норму первого спортивного разряда, и однажды в зале услышал странное для него словосочетание «Высшая школа КГБ при Совете Министров СССР» и вспомнил, что дед, отец матери Воронкова, тоже как-то произнес эти слова. На него все почему-то шикнули, он замолчал. А внук вникать не стал, почему шикнули взрослые люди на старикана – классного старикана, если по сути сказать.

После тренировки Сергей прямиком направился на Верхнюю Масловку и спросил, разуваясь в прихожей трехкомнатной квартиры: «Дедушка, что это за школа такая? Почему туда трудно поступить?»

Дед, а было ему в ту пору, шестьдесят семь лет, и рад бы внуку все карты раскрыть и помочь, да решено было на большом семейном совете внука в МИФИ готовить. Или в МИЭМ – он ближе к дому. Электроника, физика, математика. Прогрессивное дело. Престижные профессии. Опять же и военные кафедры там сильные. Закончишь, а уж потом, если желание будет в органах служить, напишешь рапорт. Органам нужны высококлассные специалисты в самых разных областях. Не спеши, внук. Прислушайся к советам старших. Мы тебе плохого не желаем.

А внук за свое:

– А какие экзамены там? Как туда вообще поступить?

Дед не один раз на себе испытывал упрямство внука. И в тот декабрьский вечер Сергей удивил его и насторожил. У него имелась возможность помочь внуку. Игнорировать ее не стоило. Преподавательский состав школы был великолепным, библиотека – роскошной. Режим. Спорт. Что еще нужно для молодого человека, одаренного к тому же?

Дед и внук долго беседовали за чаем, заключив между собой негласный союз. Один из них обещал воздействовать на семейный совет, решить все организационные вопросы, нелегкие, следует заметить, другой – упорно готовиться к экзаменам, заниматься спортом, получить кандидата в мастера спорта.

На следующий день состоялся расширенный семейный совет, на котором присутствовали некоторые друзья, коллеги, сослуживцы членов совета, а также старший брат Виктор с беременной женой и ее сестрой, преподавательницей английского языка. Собственно говоря, это был не совет в полном понимании этого слова, а небольшой семейный праздник, день РВСН, в которых тесть Виктора прошел славный путь от рядового в расчете знаменитой «Катюши» (тогда еще такого рода войск не было) до командира дивизии, дислоцирующейся в Прибалтике.

Сергей был не из робкого десятка, но когда он увидел за столом сразу двух генералов да двух полковников (все, естественно, в форме), да еще «англичанку» (он, что тоже естественно, сразу же в нее влюбился), то как-то неуютно стало на душе. Он поднимал бокал с лимонадом, чокался со всеми, вел себя на удивление чинно и тихо, но эти несвойственные ему манеры поведения давались юноше с трудом.

Потянулись разговоры о войне, о Королеве. Эти две темы раскололи коллектив. Дамы перешли в женскую комнату, мужчины стали часто выходить на кухню курить. Там они, видимо, говорили не только о Королеве, но Сергея это не интересовало. Он сидел рядом с «англичанкой», разглядывал ее, не стесняясь, ей это не мешало болтать о чем-то. Она была старше его на четыре с половиной года. В шестнадцать лет окончила в Германии школу, в двадцать лет – Институт иностранных языков в Москве и уже почти год преподавала английский в МИЭМе.

– Немецкий я знаю лучше. Но английский, пожалуй, богаче литературными и философскими традициями, – сказал она и стала перечислять, начиная с Роджера Бэкона и Френсиса Бэкона имена, которые абсолютно ничего не говорили юному Сереже, абитуриенту пока еще непонятно какого вуза.

– Вы так говорите, как будто в мировой литературе и философии никого кроме ваших англичан не было, – остановил ее Сергей.

– А ты можешь называть меня на «ты», – сказала она. – Что я, какая-нибудь старуха-матрона? На свадьбе мы же с тобой были на «ты». Что с тобой случилось? Повзрослел? – Она рассмеялась.

Он вспомнил, как танцевал с нею у брата на свадьбе шейк и твист и удивился вслух:

– Действительно…

Ирина опять рассмеялась:

– Это пройдет, Сережа!

– Все пройдет, как с белых яблонь дым! – В комнату вошли офицеры. С песней, но не строевым.

Пришло время держать совет. Ракетчики были за хороший технический вуз. Либо за военное инженерное училище. Другие офицеры и женщины (все, кроме молча улыбавшейся Ирины) несмело поддерживали их. У Воронковых, деда и внука, позиции были крайне слабые. Но они в тот вечер не подвели друг друга. Они упорно твердили свое, один робко, другой громко, напористо: здесь главное желание, стремление, иностранный язык можно выучить, историю тоже, сочинения буду писать каждый день, подготовлюсь.

Первым из офицеров сдался Виктор. Зачем нам идти наперекор. Пусть делает, как ему хочется. В конце концов, он просится не в воровскую академию, а в прекрасное учебное заведение. Да и хватит нам ракетчиков на одну семью.

Неожиданно свое веское слово сказала Ирина. Она еще на свадьбе, летом, поняла, что у Сергея какой-то особый дар к языкам, он ловил на ходу произношение, мелодические особенности языка. Это признание молодой преподавательницы удивило даже Сергея. «Как это, мелодические особенности?» – чуть не вырвалось у него.

Взрослые строго глянули на Ирину. У тебя, мол, здесь голос совещательный, но не решающий. Так что, будь добра, знай свое место. Вслух сказать подобную колкость дочери генерала-ракетчика никто не осмелился – такт, знаете ли. А дочь, привыкшая к вниманию (тоже ведь младшая сестренка!), на этом не остановилась.

– Повтори за мной, Сережа, – повернувшись к нему и по-детски положив свои руки на его колени, она произнесла на английском языке простенькую фразу.

Сергей повторил.

– А теперь эту же фразу на немецком. Слушайте внимательно, товарищи офицеры и уважаемые дамы!

Она произнесла фразу на немецком. Сергей повторил.

– Слышали! Это же не каждому дано. Это же не ракеты пулять.

Действительно, что-то у Сергея было не ординарное. Это поняли все.

– Так может быть, ему в Институт иностранных языков поступить! – ухмыльнулся Виктор, и почти все за столом почувствовали ревнивую нотку в голосе старшего брата и некоторые из понявших улыбнулись, не сдержались.

– Это пусть он сам решает, ему жить. – Ирина, однако, быстро взрослела.

– Вот именно! – дед Воронков перехватил инициативу и уже не выпускал ее из своих крепких рук. – Пусть сам решает, не маленький. Первый взрослый по самбо. Мужчина.

– Пока не подтвердил, – пробасил гордый Сергей.

– Подтвердишь, – дед сказал уверенно, – еще и мастером станешь. В нашем деле это важно. А стреляет он, знаете как! Мы сегодня в тире были, к своим зашел, поговорили.

– Вот куда ты утром сбежал! – вскинула руки жена его и будто вспомнила о чем-то. – Пора чаевничать, друзья!

Дело было сделано. Дед и внук, и неожиданная их союзница Ирина победили.

Чаю, конечно, много не выпьешь, мужчины это хорошо знали по опыту. А пить им в тот вечер хотелось много. Они продолжили питие на кухне, куда через каждые двадцать минут, а то и чаще, выходили курить.

И вечер прошел на славу.

Ирина оказалась чудесной находкой для Сергея. Полгода она занималась с ним английским языком по два-три раза в неделю, а то и чаще. Она была женщиной щедрой и мудрой. Она все поняла сразу же, во время первого занятия. И пошла гулять с ним по Бульварному кольцу. Сложную задачу он поставил перед ней. Молоденький, робкий, но уже не мальчик и даже не юноша. В спорте этот возраст назвали очень точно «юниор». Уже не юноша. Почти мужчина. Еще чуть-чуть, совсем немного, самую малость. И мужчина. Моложе ее на четыре с половиной года. С глазами жадными, в жадности своей наивными. И в наивности этой жадной обольстительнейшими, обольщающими. В Германии она была пять лет. Мать – переводчик, работала на высокопоставленных людей. Немецкая школа. Немецкие нравы. Не то, чтобы сплошной разврат и даже не сексуальная свобода, о которой мечтают испорченные люди. Но некая раскованность в отношениях между мужчинами и женщинами, между девушками и юношами. Это для немцев некая раскованность. А для обитателей русских деревень, к примеру сказать, это сплошной разврат. И не дай Боже!

Конечно же, Ирина, почувствовавшая в глазах Сергея первое в его жизни желание (не любовь, а именно желание), об этом даже помыслить не могла, хотя парень ей понравился и… Не дай Боже!

«Не ластись ко мне, Сережа, не иди так близко, ты уже совсем взрослый, тебя не надо за руку держать. А под ручку нам с тобой не ходить, хоть и выполнил ты норму первого, самого что ни на есть мужского разряда и вроде бы как мужчиной настоящим стал в спорте».

Они простились у кинотеатра «Россия», и она поспешила домой, вошла в квартиру, набрала, не раздеваясь, номер, сказала:

– Нина Ивановна, добрый вечер. Я – Ирина Николаевна. Да, пожалуй, я займусь с вашей дочерью. Пусть она приезжает ко мне послезавтра в 16.00. Да, вас не смутит, если в группе будут две девушки и двое юношей? Нет-нет, не больше. Я категорически против больших групп. Мы об этом с вами говорили. Не смущает? Ну и чудесно. Жизнь есть жизнь. Это вы верно сказали.

Однокомнатная квартира в пяти минутах ходьбы от метро. Большая. Высокие потолки. Комнату многие делят на две. Ванная – действительно комната, а не закуток с корытом для детей младшего школьного возраста. Кухня – столовая, а не коморка с газовой плитой… В такие квартиры в те годы не всех гостей приглашать-то можно было. Обзавидуются. А зависть – чувство огнеопасное.

Она набрала еще два номера, говорила о том же. Обрадовала людей, вздохнула облегченно. Гора с плеч. И через час Ирина, абсолютно уверенная в себе и в правоте своей, и в том, что теперь все пойдет так, как того требует жизнь с ее осторожностями, легла на диван, включила лампу, стоявшую на столике, и открыла томик Гете с готическим шрифтом. Какое счастье читать классику в готическом подлиннике! Особенно, когда тебе двадцать один год с хвостиком.

Гораздо позже, лет через пятнадцать, Сергей понял, какой мудрый и точный ход сделала Ирина, до этого наотрез отказывающаяся от всякого дополнительного заработка, от репетиторства, в начале семидесятых годов явления не повального даже в элитных кругах. Нельзя сказать, что он пришел в восторг от этого открытия. Да, девчонка, с которой он познакомился у Ирины, отвлекла его от хозяйки, и он быстро забыл о том чувстве, которое младшая сестра Ольги, жены его брата, в нем всколыхнула. Все хорошо, что хорошо кончается. Особенно в начале пути.

Ирина ему помогла. С другими репетиторами он подтянул остальные предметы, в апреле выполнил норму КМС, затем блистательно сдал вступительные экзамены.

В Высшей школе КГБ при Совете Министров СССР он учился хорошо. Особенно легко давались ему английский, по пути он прихватил немецкий, был на свадьбе у Ирины, взял еще французский, увлекся восточными единоборствами. Ирина родила сына, развелась. Сергей закончился Школу и женился. Ирина была у него на свадьбе. И после этого они не виделись долго.

Сергей Воронков продвигался по служебной лестнице на удивление медленно. Вроде бы все у него было: опора мощная, три языка, умение проанализировать ситуацию, сформулировать точно и четко задачи, а также пути их решения.

Старший лейтенант. Капитан. Чего же ему не хватало? Почему он застрял? Время шло быстро. Засуетился дед. Сергея подтолкнули. Он попал в академию, закончил ее – майор. А тут нагрянули девяностые годы. Время самостоятельных решений. Очень важных. Для самого себя в первую очередь.

Земля резко потеплела. На ней появилось много горячих точек. Увеличилась скорость человеческой броунады. Быстро носились люди и идеи по земному шару, сталкивались друг с другом. Идеи деформировались, им проще. Людям – сложнее.

Горячие точки были для Сергея временем сплошных, непрекращающихся ни на день допросов. Допросил одного, сделал вывод, другого – вывод, следующего – вывод. Много работы, много возни. Допрашивать чаще приходилось своих. То есть соотечественников, россиян. И выводы, выводы. И боль за своих. Боль разрасталась, как злокачественная опухоль. Она уже давила, от нее уже некуда было деться. Ему казалось, что только он один знает, чувствует смысл происходящего в стране и на земном шаре в целом. Он, конечно же, заблуждался. Но допросы продолжались. Десятки допрошенных, своих, русских людей. Штабная суета. Штабные вести и слухи. Штабной воздух, пропитанный слухами, недомолвками, отчетной пылью, приказами, просьбами, намеками, подчас молчаливыми. И медленный, медленный рост. Это удручало. Злило. Томило. Это порождало в душе Сергея робкое чувство стыда.

Сослуживцы знали, какие у него связи. Командиры это знали. Но вперед они Сергея не пускали почему-то.

Брат Виктор в эти девяностые годы взлетел, укрепился на высоте, в очередной раз чуть было не взмахнул крылом, но то ли подрезал кто-то крылья ему, то ли устал он, то ли сделал мудрый ход конем и на время ушел в тень. Назначили брата всего лишь начальником академии, известной и даже знаменитой. Должность, о которой мечтают и будут мечтать многие генералы Российской державы, не понравилась Виктору Воронкову, генерал-полковнику, но судить-рядить о нем, человеке стратегического замаха, вряд ли стоит в разговоре о людях, уже смирившихся с тем, что дала им судьба в виде небольшого оклада охранников и пенсии.

Непересекающиеся плоскости интересов, сфер деятельности, мироощущения, ответственности, в конце концов, за каждый свой ход, за каждое слово свое.

Сергей никогда этого не понимал. Старший брат – старший брат. Своди меня в зоопарк. Помоги задачку по алгебре решить. Поехали на Истринское водохранилище. И спорил он с Виктором всегда. В школьные годы из-за ЦСКА и «Динамо» в футболе и в хоккее. В девяностые годы – из-за политики. Впрочем, разговоры о политике не воодушевляли Виктора. В какой-то момент он стал скуп на слова, осторожен в разговорах с Сергеем, сдержан.

Еще на первом курсе академии Сергей нагрянул к Ирине. Вспомнили за рюмкой коньяка молодые годы, подивились – как редко они виделись. Дело перешло к чаю. И Сергей не сдержался, оглядел Ирину и вздохнул громко. Ирина, опытная, взгляд поймала и оценила его по-своему:

– Сережа! Ты же уже совсем взрослый. А мысли опять туда убежали, в наш первый урок.

– Урока, между прочим, не было. Было занятие по английскому языку. Это две большие разницы.

– И грубить ты научился по-солдатски. Прямо не знаю, что с тобой делать.

– Опять кому-нибудь позвонишь? Найдешь замену?

– Если тебе надо, позвоню, – спокойно ответила Ирина, сразив его наповал.

Он не хотел, чтобы она звонила. Он хотел остаться с ней. Она этого не хотела.

Ирина в тот день сделала ему подарок неоценимый. Умница женщина. Подружку в гости зазвала, дурочку перед ней сыграла: «Ты извини, Мариша, ко мне родственник нагрянул. Я тебе звонила второй раз, но ты уже ушла». – «Девушки, да я вас долго мучить не буду, мне, собственно говоря, уже пора идти, дела», – хорошо он ей подыграл, а девушки-то в один голос: «Ну хоть немного посиди с нами!»

Так оно все и началось. Для кого-то хорошее, а для кого-то не очень хорошее. Одно слово – закон равновесия жизненных эмоций. Там прибывает, здесь убывает. Главное, чтобы там, где убывает, не догадывались об этом. Чтобы хорошим не заглушать плохое. И наоборот. Чтобы хорошее не заглушалось плохим.

Знакомство с Мариной в конце восьмидесятых было не только приятным, но и полезным для Сергея Воронкова. Но узнал он об этом позже – в середине девяностых, которые начались для него соответствующим назначением, повышением в звании (наконец-то он стал майором) и, как для многих офицеров госбезопасности, горячими точками. Самой горячей из них была, конечно же, точка в Москве в девяносто первом году, когда дерзкие, но неопытные (а может, слишком опытные – в этом вопросе однозначного мнения у Воронкова не было) в глобальных проблемах истории, в том числе и истории Российской державы, молодые люди стали крушить все налево и направо. Да не Бастилии они крушили, а основы государства, которому по всем показателям умирать было еще рановато.

Эту горячую точку майор Воронков пережил без особых потерь. А чего ему терять в той ситуации, когда офицеры стали увольняться, когда их стали выживать из органов? Он ничего при этом не терял, он мечтал. Скажем, не подвиг совершить во славу Отечества, но какое-нибудь дело провернуть или хотя бы уж продвинуть с мертвой точки и самому продвинуться по службе, стать генералом в конце концов. А что, разве ему, младшему брату генерал-майора Воронкова, не мечталось об этом?! Еще как мечталось. У него было для этого все. И в большом количестве. Он не хуже старшего брата. Подумаешь, отличник нашелся! Сидел целыми днями за книгами. Зубрил все подряд. А, например, в той же математике он был явно слаб. С каким трудом он решал задачки по алгебре, когда Сергей просил его помочь! Это же видно было – не тянет он в математике! Не говоря уже об иностранных языках. А ведь пошел в гору! Да еще как пошел! И Сергей мечтал об этом, хотя даже жене не говорил о своих мечтах.

Он мечтал и даже верил, что брата обойдет. У него для этого было все.

И, вероятно, именно это обстоятельство помешало ему сделать карьеру.

На первых своих горячих точках Сергей работал, как вол. Иначе не скажешь. Вол, который тянет за собой не плуг, вскрывающий целину, а обыкновенный булыжник, тяжелеющий с каждой сотней метров, с каждым новым полем, с каждой новой горячей точкой. Майор Воронков понял это не сразу. Получив назначение в Приднестровье, он полетел туда с гордым видом орла, не догадываясь о том, что будет эта поездка его лебединой песней, последней в армии.

Странное дело! Учился человек, служил, постоянно повышал свои профессиональные знания, много читал, причем в подлинниках, о разведке и разведчиках, изучал Сунь-цзы и Артхашастру, работал над собой, не щадя живота своего, как говорится, а кто-то, очень мудрый и осторожный и при этом не очень начитанный и образованный, может быть, даже совсем необразованный, долго-долго следил за ним, оценивал его работу, изучал, будто какое-то великое дело готовил для него. Ну очень важное дело. Тут промахнуться нельзя. Тут нужно действовать наверняка. И мудрый этот кто-то (а может быть, это была судьба Сергея Воронкова – и такое может быть) не спешил со званиями и должностями, с крупными делами. По мелочи время свое растрачивал Сергей, на допросах. Допрашивал он иной раз и подполковников, и даже полковников. Бывало такое. И всегда очень аккуратно, в смысле чистописания, составлял докладные записки, прочую документацию. И очень ждал должности и очередного повышения. А этот кто-то все не спешил и не спешил. Кто кого. Сергей так и не дождался нового назначения. И устал от неугомонной маеты допросов и составления соответствующей документации и в какой-то момент вдруг резко изменился, «показал свое истинное лицо», как сказали об этом наверху.

Он вдруг стал выговаривать всем подряд начальникам все, что думает о положении в Приднестровье, о роли армии славного генерала Лебедя, о нем самом, обо всех ответственных лицах. Это был вызов Судьбе. Или тому, кто так долго ждал, когда же майор взорвется.

В начале девяносто пятого, уже в Москве, майор Воронков с отчаянья кинул начальнику рапорт. Хватит, повоевали. Пусть другие за нас воюют.

Сколько таких рапортов приняли командиры частей российской армии в девяностые годы! Сколько раз говорили они сорвавшимся: «Погоди. Не кипятись. Я тебя не гоню». Но Сергей даже таких слов не услышал. Да он в них и не нуждался. Он сам сказал начальнику все, что думает о положении в стране, в армии, в органах (ну это бы ладно, с кем не бывает), в части, которой руководил… внимательно слушавший его речь генерал-майор.

«Что ж, вольному воля!» – тихо произнес генерал, пожал разбушевавшемуся майору руку, но сходу подписывать рапорт не решился, а когда Воронков покинул размашистым шагом кабинет, он, подумав о чем-то, попросил секретаршу связать его с генералом Воронковым.

«Вольному воля», – сурово ответил ему брат смутьяна и перевел разговор на другую тему: они были знакомы давно, и общих интересов у них хватало, хотя встречались они не часто.

В тот же день Воронков-младший был у Марины. Он еще не знал, какую услугу она окажет ему через несколько месяцев, но душу она ему подлечила быстро и без труда. Он покинул ее гордый и довольный. Был вечер. По бульвару сквозил ветер, слонялись туда-сюда люди. Он глазом знатока оценивал встречных женщин и причмокивал с ехидцей: куда тебе до Маринки!

Женщины не знали, что он думает о них, причмокивая, а он – не на службе все-таки, а на улице, здесь особенно не повыступаешь, не скажешь правду-матку, здесь за нее могут и шею намылить, даже брату преуспевающего генерала – молчал, шел медленно, осматриваясь, иной раз провожая долгим взглядом какую-нибудь фигурную бабенку, вздыхал, причмокивал и молчал. Так бы ему в армии вести себя – молчать.

В семействе Воронковых словно бомба взорвалась. Ни того, ни другого дедов уже не было в живых. Отец, мать и бабушки, далекие от армии, обзвонились. Все они чувствовали свою вину перед Сергеем, человеком явно не военного склада. Тесть Виктора, уже прирученный к садово-огородным делам, был искренне взволнован, но помочь ничем не смог. Все знали, что когда-то, во времена еще хрущевские, под его началом служил теперешний министр обороны, но когда старушки напомнили ему об этом, он строго отчитал их: «Это было давно. Я не стану тревожить своего боевого товарища из-за какого-то майора. Он сам во всем виноват».

Так же категоричен был и брат Виктор. Круг замкнулся. Сергей Воронков оказался на улице. В центре столицы. Прямо перед постаментом памятника «Железному Феликсу».

– Ха! Тоже мне, начальнички! – он чуть было не разразился громкой обличительной тирадой, но осекся: Феликс, даже низвергнутый, но все равно Железный, будто бы предостерег его, остановил. Когда-то Сергей Воронков проштудировал работы Феликса Дзержинского и Михаила Фрунзе и был восхищен ими. Это были люди дела, люди слова. Преданные, мудрые, познавшие жизнь во всех ее проявлениях, готовые бороться за идею до последнего. И сам Воронков, читая труды этих воинов революции, готов был посвятить свою жизнь борьбе. Но, странное дело, борьбы не было! Была возня безликих людишек за должности, звания, славу и почести. Эта возня бесила Воронкова. Он смело говорил всем, что думает о них, извозившихся, об их делах на благо своих семей.

Ему и сейчас хотелось говорить о том же. Кричать хотелось. Но Железный Феликс удержал его от крика, от суеты. И пошел бывший майор от центра к Марине под бочок.

Она хорошо лечила его душу, истрепанную на разных допросах, и совершенно спокойно переносила неудержимую болтовню гостя, когда основной этап душелечения проходил, и они садились на кухне за стол, пили кофе, чай, сухое вино, а то и коньяк. Говорил бывший майор действительно много, возбуждался, она улыбалась, слушая его, но слишком разговориться ему не давала. Все-таки он ей был нужен как мужчина, а не как испорченный репродуктор. И – вот чем она принципиально отличалась от его бывших начальников! – ей удавалось так ловко выманивать его из словесных пут и так безобидно увлекать своими интересами, что он вдруг чувствовал себя этаким гигантом (не мысли, конечно, а дела), этаким неотразимым мужиком, очень ей нужным. Это была женщина!

Ловкая женщина, чуткая, себялюбивая. Она не хотела слишком много времени тратить на то, что ей не нужно – на словоизлияния обиженного людьми в погонах друга. Второй сеанс душелечения проходил обычно еще стремительнее, накатистее, основательнее, что ли. Он радостно уставал, она отдавала ему себя без остатка и тоже утомлялась, понимая, как это важно для курса лечения. А он понимал другое – как вообще хорошо жить на свете, когда такие красивые женщины очень в тебе нуждаются. Для обиженного человека это понимание лучше любых пилюль.

Когда, уже прощаясь с Сергеем, Марина поинтересовалась, чем же он теперь будет заниматься, он бесшабашно ответил:

– Книгу писать!

– О Приднестровье? – вырвалось у нее.

– Об этом пусть пишут недоумки, которые там штаны протирали да руками водили с умным видом. И профукали все. Идиоты. Мне такая книга не нужна.

Он умел заинтриговывать.

– Загадочный ты человек! – сказала Марина, и он отбыл из местной командировки в расположение своей части, то есть своего родного дома.

О том, что Сергей Воронков собирается писать книгу, не знал пока никто. Но по его вдумчивому виду в тот февральский час любой человек, даже понаслышке знакомый с писательским трудом, мог бы совершенно точно угадать: «Человек творит!»

Сергей шел широко, размашисто. В его голове рождалась могучая идея. Он уже знал, что нужно предпринять, какие книги прочитать, какие – изучить, он видел эти книги в библиотеке Комитета, в Ленинке, в Историчке. Он жалел сейчас только об одном: как много времени потрачено впустую, как много энергии и сил он отдал этим допросам. Но именно на допросах он впервые почувствовал то, что сейчас, после встречи с чудесной Мариной, буквально фонтаном забило в голове. Ничего не проходит даром. На лекциях в академии он услышал: «Человек – это единый сложный мир. Психические, физические, физиологические, социальные процессы в нем взаимосвязаны…» И так далее. Древняя мысль. Известная еще со времен Аристотеля. И даже со времен Аменемхета. И все великие мыслители земного шара знали об этом. Они не знали современной физики, математики, биологии, психологии, психиатрии, социологии… «А я все это могу узнать. Не дебил же какой-нибудь в генеральских погонах! – говорил сам себе Сергей. – Я напишу Формулу Человека, я дам Идеальный Контур той объемной фигуры, которую генерирует человек. И тогда станет все предельно ясно. Существует идеальная формула идеального человека, есть идеальная объемная фигура. Есть конкретная личность со всеми ее аномалиями. Я создам тончайший прибор, который будет воссоздавать сложнейшую фигуру, генерируемую конкретной личностью. И все. Я сравниваю ее с идеальной и говорю: „Петя, у вас больная печень. Кроме того, вы расположены к таким-то и таким-то болезням. Не верите, смотрите на свою фигуру, сравнивайте ее с идеальной. Это же революция в медицине, вообще во всех без исключений человеческих делах! Неужели непонятно?!“»

– Молодой человек! – Сергей увидел перед собой сержанта милиции, худого, длинного, в шапке-ушанке. – У вас все нормально?

– А что, я похож на ненормального?

– Прошу предъявить ваши документы, – сержанту не понравился игривый тон пешехода.

Воронков обиделся, но на рожон не полез, извлек из кармана кожаной куртки удостоверение, еще у него не изъятое.

– Это у вас, молодой человек, ненормально, – протянул он голосом старого профессора. – Да-с. Камни, знаете ли, в почке. Причем в правой. Имейте в виду-с. Не шутите с этим.

– А вы что, доктор? – спросил, возвращая документ, сержант.

– Вы же прочитали, кто я, что я. Салют-с! Сходите обязательно к врачу.

Парень был действительно бледен для милиционера, но причем тут правая почка, сказать не решился бы ни один врач с российским дипломом. И причем тут эти «с» в конце слов странного человека с очень серьезным документом?

Что-то стряслось с Сергеем Воронковым в тот нехороший день. Не о букве «с» речь. О его формуле. О той идее, которая ворвалась в его голову, не в меру пытливую, в самый неподходящий момент, и жизненный, и исторический.

В своем будущем он был уверен на все сто процентов. Работу он найдет. Семья голодать не будет. Такие люди на дороге не валяются. Главное – формула. Ее нужно найти, написать.

Прошел февраль. Сергей сдал в отдел кадров удостоверение, получил выходное пособие. Деньги тратить не стал, пригодятся. Перевел их в доллары. Март, апрель, май провел в библиотеках. В июне старшая дочь закончила школу, пришлось разменять три сотни долларов и всерьез подумать о работе. Предложений было много. Но серьезных предложений ему никто не делал. Не хотели? Или не могли?

Сергей бродил по Москве злой. Дорог в городе много. Никто на них не валялся, иной раз, правда, попадались нищие, но Воронков их никогда за людей не считал. Валялись они или сидели, или копались в вонючих мусорных контейнерах, или проходили не спеша, как в замедленной съемке, его это не задевало. Он их просто не замечал. За пределы Бульварного кольца в своих ежедневных прогулках он не выходил, даже очень обозленный. Домой на Верхнюю Масловку, в дедову квартиру – там теперь жил Воронков с женой и двумя дочерьми – добирался под землей с народом.

Иной раз по старой привычке захаживал в спортзал, где постаревший бодрячок тренер все еще гонял пацанов, повторяя изречение древнего китайского мыслителя: «Недеяние есть тоже деяние». И Сергей не забыл это изречение, и годы тренировок, серьезных, с перегрузками, после которых спал он крепко, но дергано. Чтобы не делая делать, нужно было очень много работать. Чтобы сломить противника таким способом, нужно было тренироваться до десятого пота, а потом еще немного тренироваться, а потом в бассейне плавать. Хороший был тренер в одном из динамовских спортзалов. До мастера спорта он довел Сергея довольно быстро. Но дальше дело у Воронкова не пошло. Из-за лени.

Июль 1995 года он провел в прогулках по московским переулкам, выходившим своими кривыми коленцами на Бульварное кольцо, которое так или иначе вело его к Чистым прудам. Почему Сергея тянуло туда постоянно, понять было не сложно. Здесь его ждали. Принимали как мужчину. Уважали, робели, когда он вспоминал кое-какие детали из своей военной биографии, восхищались им, когда он дерзко, уверенно, обоснованно (так ему казалось) комментировал действия самых высокопоставленных деятелей государства и армии. Такое отношение к себе любому человеку приятно, особенно из бывших, отставных. А уж когда он переходил к главной теме своей жизни – к книге, то Марина просто млела от радости. Какой человек рядом сидит! Это млеющее восхищение обычно заканчивалось нежностями, которые очень удачно вписывались во взаимоотношения двух, по случаю нашедших друг друга и нужных друг другу людей. Нужных некоторое время.

Марина при всей ее покладистости и постоянной готовности слушать Сергея с открытым ртом и нежиться с ним на роскошной кровати с откровением, свойственным лишь недавно разведенным женщинам, привыкшим к мужской ласке, приучившим себя к ней и не имевшим никакого желания забывать эту привычку, не была-таки обычной брошенной самкой. Вообще она была скорее необычной, чем обычной. Во всем.

Закончив технический вуз в те годы, когда в «ящиках», на заводах, в административных учреждениях уже довольно остро ощущался переизбыток специалистов и роскошных бабенок с дипломами об окончании высшего образования, и получив вместе с дипломом еще и молодого кандидата наук в мужья, она некоторое время была абсолютно счастлива. Добившись свободного распределения, Марина никуда устраиваться не стала, хорошо подготовилась к главной своей обязанности: родила сына, растормошила буку-мужа, слишком уж влюбленного в инженерное дело, стала ходить с ним, оставляя сынишку теще или матери, в гости, в рестораны, не самые, впрочем, дорогие, богатые. Тянуло ее к людям. Она будто бы искала что-то потерянное. Она была на людях в меру раскованна и счастлива. Муж маялся на людях. Пил немного. Утром, счастливый, бежал на работу, мечтая только об одном: чтобы у жены к вечеру не родилась какая-нибудь очередная идея. Ему работать хотелось. В лаборатории он был как рыба в воде. У него в той воде даже рыбки были свои, очень симпатичные. Жена, правда, об этом не догадывалась долгое время. А именно до тех пор, пока ей самой не надоел ее муж.

Целыми днями маялась она дома. Маялась до тех пор, пока однажды ей не позвонила новая знакомая, Ирина Николаевна, Ирина, «англичанка», почти соседка. Они познакомились как-то на бульваре. Детское знакомство. У Ирины сыну Владику семь лет. У Марины сыну Валюшке – меньше годика. Побродили по дорожке вслед за детской коляской и Владиком, топающим вразвалочку рядом с коляской, поговорили. Ирина была лет на семь старше, но эта разница почти не чувствовалась внешне. Зато жизненный опыт и связи новой знакомой были для Марины как раз тем, чего ей не хватало для полного счастья. Из-за чего она, дочь потомственных учителей, и гоняла своего мужа по гостям да ресторанам.

Испытывая вакуум в свободном общении, Ирина сама выбрала Марину себе в подруги и не ошиблась. Свободы у Марины не было никакой даже в перспективе. Работа в институте, институтские же праздники, юбилеи, поездки со студентами в подшефные совхозы, в спортивный лагерь, другие мероприятия, – все это была одна лишь работа. Она надоедала. Накапливалась усталость. Ее нечем было снять, развеять напряжение. Любовников она, конечно же, имела. А как же без этого. Но не институтских и не много. «Хорошего – в меру», – говорила она себе, принимала по звонку приглашение, ходила в театр, возвращалась с гостем домой, славно проводила время, звонила сыну, матери, отцу, ложилась, брала в руки томик Гете в готическом подлиннике… Однообразная какая-то жизнь. Сухая. Без эмоциональных всплесков, без того чувства, которое испытывает человек, поговорив со старым знакомым, оказав ему какую-то безвозмездную помощь… У Ирины ничего этого не было. И долгое время она даже не подозревала, что ей чего-то не хватает, что ей не хватает общения, обыкновенного бабского разговора.

Да, у нее было много приятелей на папиной генеральской даче, только появись там, одними воспоминаниями заговорят, неделя пролетит, не заметишь. Насмеешься, нарадуешься. А домой вернешься – пустота. Потому что детство у них было общим, а жизнь у каждого своя, а где-то посредине между детством и жизнью остались навеки вечные дачи, дачные воспоминания. Все москвичи. У всех телефоны, у кого-то по два. И ни одного звонка. Разве что перед очередным Новым годом.

У Марины тоже были дача со смешными дачными воспоминаниями, впечатлениями и номера телефонов в записной книжке, и своя жизнь, которая не очень-то гармонировала с жизнью тех, кому она иной раз позванивала, все реже впрочем.

Они понравились друг другу в тот день знакомства. Ирина, свободная женщина, познакомила тяготеющую к свободе Марину с начальником отдела солидной конторы, богатейшей организации. Высокий, худой, светловолосый, он когда-то в быстром режиме овладел немецким языком, занимаясь с Ириной по три-четыре часа в день в течение трех месяцев. И такой же бурной была у них любовь. Она продолжалась больше года. Потом свободная женщина сказала в те годы еще заместителю начальника отдела, что семью его она разрушать не станет, что пора заканчивать этот «немецкоязычный» роман. Ирина говорила простые слова, несильные. Любой сильно влюбленный мужчина мог опровергнуть их. Но каким тоном все это было сказано! Какой строгой, твердой выглядела сидевшая в старом вольтеровском кресле Ирина! Нет, сказала она, нам даже изредка не нужно встречаться. Потому что я этого не хочу. Они расстались. Он ушел озабоченный. Такую женственную куколку терять не хочется ни одному нормальному мужику. Да с такой удобной квартирой в пяти минутах быстрой ходьбы от метро в самом центре города, да в пятнадцати минутах езды от конторы даже в часы пик. Как ему было обидно в тот вечер!

Ирина умела держать в своих руках свою свободу.

– Я же сказала, что между нами все кончено, – строго ответила она ему пару раз по телефону, и он вскоре остыл, стал начальником отдела, съездил в важную загранкомандировку, оправдал надежду руководства, порадовал подарками жену и детей. Ирине позвонил, не сдержался. Ответ был тот же.

И вдруг она сама позвонила ему на работу. Приезжай, говорит, когда сможешь. Хоть сегодня вечером. У меня для тебя есть подарок. Так прямо и сказала. И у меня, ответил он, не догадываясь, в чем тут дело. Положив трубку, ощущая легкую приятную дрожь в руке, в теле, которое, казалось, готово было летать в небольшом для полетов кабинете, он побегал по коридорам конторы, показался на глаза руководству, зашел к главбуху, потрепался минут пять с главным экономистом, пошутил с уборщицей, вернулся в кабинет, долго шуршал бумагами и вышел оттуда деловой – ну спасу нет, с глазами серьезными, глубоко посаженными, внимательными и бдительными. Работа у него и впрямь ответственная.

Подарок он оценил сразу. Даже не успел обидеться на выходку Ирины, забыв о ее нравоучительном последнем слове. Марина выглядела свежее, сочнее, наивнее, глупее. И это ему нравилось. Что-то мальвинное, беззаботное и в то же время с коваринкой, с упряминкой было в ней. Ему всегда нравились женщины мальвинного образа. Больше года он наслаждался ею, забот не зная, не говоря уже о горе. Она ему так понравилась, что он ни разу не обозвался, не назвал ее Ириной в пылу страстей. Даже когда крепко поддатый был. А это, между прочим, кое-что значит. Ирину-то он одно время крепко любил. Для него были сильным ударом ее последние слова. Но Марина, ах Марина, ах Мальвиночка повзрослевшая и родившая от какого-то Карабаса с кандидатским дипломом мальчугана, может быть, будущего Буратино, – ах как ей все это было на пользу, и ему на пользу все это ее мальвинное, повзрослевшее.

А спустя год она ему сказала так же прямо, строго, как Ирина, но совсем о другом:

– Я собираюсь отдавать сынишку в детский сад. Ему уже три года.

– Но зачем?! – удивился он. – У него же бабушки и небедный отец.

– Отец у него не такой уж и богатый. Докторант несчастный. А мне нужны деньги.

– Сколько? Я тебе дам!

– Я не об этом. Спасибо, дорогой. Но мне нужна хорошая, стабильная работа. Ты не поможешь мне?

Вопрос застал начальника отдела врасплох. Но он быстро собрался, как на важных переговорах, и спросил, чтобы оттянуть время для окончательного ответа:

– А что ты умеешь? Какое у тебя образование?

– Ничего себе! – она удивилась, не поняв его уловки. – Тринадцать месяцев и три дня знакомы, даже очень тесно знакомы, я тебе столько раз говорила о том, что закончила МАДИ, но делать ничего не умею. Ты не можешь – скажи прямо. Зачем финтить?

– Язык знаешь?

– С Ириной английским занималась. Подтяну, если надо будет, – Мальвина сделала совсем уж грустное личико. – В детстве в художественную школу ходила, в музыкалку. Как и все, – говорила она в потолок, лежа на кровати и положив ногу на ногу.

– Когда сына поведешь в детский сад?

– Через месяц примерно.

– С Ириной поговори. Я деньги дам. Ты должна смело говорить на английском. У нас открывается отдел рекламы. Я попробую. Но пока ничего не обещаю. И потом, Мариша, ты понимаешь, в какую ситуацию мы с тобой попадем?

– Нормальная ситуация. Что у нас на лбу с тобой написано?

– Но мы не сможем продолжать это приятное знакомство, понимаешь?

– Мне очень нужна хорошая работа, – сказала она, повернулась к нему, прильнула губами к его губам, и он набросился на нее, будто в последний раз, будто завтра его должны были расстрелять за что-то. Бывает такое с некоторыми мужчинами и женщинами.

И через некоторое время в конторе появилась очаровательная блондинка с робкими глазами, малопонятным английским разговорным, с дипломом какого-то технического ликбеза и с трехлетним сыном, которого она очень любила.

А еще через несколько месяцев Марина познакомилась с Воронковым, тоже очень неравнодушным к женщинам мальвинного образа. Он не дарил ей богатых подарков, потому что не имел левых доходов и заграничных командировок и к тому же пренебрегал бизнесом, зато имел жену и двух дочерей. Он не был и не мог быть регулярным. Ему не всегда удавалось угодить ей, капризной, как и все мальвинообразные. Но на том, раннем этапе своей деятельности в конторе, когда она всего побаивалась, то есть даже флиртовать побаивалась, Сергей оказался как раз тем, кто ей был нужен, женщине, стремящейся к свободе. Не стоит недооценивать и роль Ирины, к которой Марина относилась все с большим уважением и которая периодически, как бы невзначай, вспоминала в их прогулочных или застольных беседах о Сергее Воронкове. Долг красен платежом. Тут уж ничего не поделаешь. Ирина сделала тебе доброе дело – будь добра и ты ответь тем же, даже если тебе не очень-то фартит встречать у себя дома этого мудреца, в постели, впрочем, немудреного, по-солдатски активного, жадного, даже буйного иной раз.

Эта буйность и ненасытность Мальвину не то чтобы пугала, скорее наоборот, но… откуда такая ненасытность у женатого человека? Два-три раза в неделю он наведывался к ней, благо, что бабушки добрые у ее сынишки, то одна возьмет его на несколько дней, то другая, прямо хоть конкурс между ними устраивай. Откуда у него столько силы, столько жизненной энергии, мужской? Однажды она не выдержала и напрямую его спросила об этом:

– У тебя с женой все в порядке?

А он ей в тон ответил:

– У меня со всеми все в порядке. Или нет?

– В порядке, в порядке! – она улыбнулась, и все у них было в порядке в тот вечер.

В конторе к Марине отнеслись по-разному. Не приняли ее женщины из бухгалтерии и экономического отдела, породистые, хамоватые, знающие себе цену, хотя во второй половине восьмидесятых годов цена их была еще не очень высокой. Мужчины типа ее бывшего друга, попросту говоря, возмечтали о ней. Водители безвозмездно и безнадежно обвздыхались. Один старый слесарь в первый же день, увидев ее нежную поступь к буфету, вздохнул в сердцах: «Ну и станочек нам кто-то завез! Вот бы поработать на нем!» А его напарник, слесарь помоложе, но уже с сединой на висках, учительским тоном сказал ему: «Чтобы на таких станках работать, в школе нужно было отличником быть!» – «Что верно, то верно!» – согласился старый.

Положил на нее глаз начальник транспортного цеха, человек решительный в некоторых вопросах, но, как и многие, кому не хотелось расставаться с конторой, осторожный, осмотрительный. К тому же у него была жена строгая и опытная в разведделах. А с ней он ругаться не имел никакого желания. Лучше лишний раз пропустить попытку, как спортсмены говорят, чтобы затем взять наверняка.

Смелых и бесшабашных в конторе не было. Поэтому до очередного всенародного праздника Марина работала и только работала, по вечерам посещая курсы английского языка в рамках плановых курсов повышения квалификации, и училась делать то, что ей больше всего в жизни нравилось: то есть ничего не делать, делая при этом важный вид.

Отдел рекламы, в который ей удалось протиснуться, как раз этим и занимался, вернее сказать, учился заниматься в те годы. Работа сотрудников этого отдела заключалась в подготовке оригинал-макетов записной книжки, ежедневника и трех видов календарей к определенной дате, дождаться, когда их напечатают, организовать доставку этой важнейшей для нормального функционирования важного государственного предприятия печатной продукции и сдать ее на склад конторы. Полторы дюжины сотрудников отдела занимались этим в поте лица все двенадцать месяцев, хотя подобный объем работы мог сделать за месяц с небольшим один расторопный, в меру толковый выпускник какого-нибудь среднетехнического заведения.

В конце восьмидесятых, последних счастливых лет для разных мальвин, расплодившихся в огромной стране, как опята в грибной год, о чрезмерном штате отдела рекламы поговаривали вслух и все чаще. Беда приближалась. Ее чувствовали люди тонкой душевной организации. Марина тоже чувствовала ее. Поэтому она с нетерпением ждала праздника. Большого праздника, о котором ей не раз говорила одна пожилая сотрудница, которую перевели в отдел рекламы с повышением перед пенсией. И этот праздник пришел. С фуршетом в буфете, с речами, выпивкой и шумом. Ну, как обычно у русских людей. А потом началось самое интересное и самое важное для Мальвины, строго державшей себя. Потом мужчины стали группироваться возле красивых женщин, в том числе и возле Марины с Ольгой, совсем юной выпускницей Плешки.

Они предложили им продолжить столь прекрасный вечер в «Метелице» или «Узбекистане». Девушки для приличия стали отказываться. У нас дома дела, у меня сын, а у меня бабушка, в общем, все начистоту, чтобы никаких потом разочарований и обид. Но мужчины проявили тактичную настойчивость, и девушки согласились немного посидеть в «Лабиринте». Посидели. Потанцевали. Потом по машинам в разные стороны Москвы. Марина в тот праздничный вечер сделала удачный выбор, который пал на начальника транспортного цеха, крепкого, подвижного тридцатипятилетнего парня, с десяток лет возившего директора конторы по Москве и другим столицам земного шара. Об этом, о его деятельности, Марина заранее узнала от своего покровителя, который нет-нет да и позванивал ей в состоянии легкого опьянения. Резко оттолкнуть его от себя она, понятное дело, не могла. Ей хотелось остаться в конторе навсегда.

Хорошая бы получилась Мата Хари из этой Мальвины, то бишь Марины, если бы она в свое время выучилась танцевать и поставила бы перед собой громкую, скандальную цель. Но ни танцевать, ничего другого, как сказано было выше, Марина делать не умела и, видимо, поэтому крупных задач перед собой не ставила, что, кстати сказать, и помогало ей жить свободно и легко.

Начальник транспортного цеха человеком оказался внимательным и чутким и не очень приставучим, неназойливым. То есть как раз то, что надо. Для разнообразия и для дела. Ей нужны были в конторе хорошие надежные защитники.

В начале девяностых начались в стране крупные сокращения. Сокращали буквально все. Даже сама страна огромная сократилась чуть ли не вдвое. А на Руси издревле повелось так, что если наверху кто-то что-то сделает, может быть, не подумав, невзначай, сгоряча – не важно, то на местах, внизу, это сделанное будет разрастаться по алгоритму снежной лавины. Сокращать, так сокращать. Ломать – не строить. Голова не болит. Будем сокращать. Причем всеми известными и неизвестными мировой науке и практике способами и методами. Есть цель, найдем и средства ее достижения.

Искали везде. И находили. Даром, что ли, привычка такая выработалась у всего народа с древних пор.

В конторе тоже сокращали. Центры, отделы, группы и людей: по возрасту и не по возрасту – по самым разным причинам. Люди уходили на пенсию, на биржу, на дачу, к друзьям. Контора была богатая, с традициями, с огромным капиталом и таким же огромным запасом доверия к самой конторе и к ее сотрудникам, многие из которых были прекрасными профессионалами. Не могла такая контора сократиться совсем, то есть, исчезнуть. Это понимали все, к кому с опущенной головой приходил на поклон сокращенный: помогите! Ему помогали. Веря, надеясь, любя.

Три волны сокращений пережила Марина за шесть лет. Как уж ей это удалось – в жизни никто не узнает. Отдел рекламы сократили донельзя. В нем остались лишь самые нужные люди: начальник, заместитель начальника, бухгалтер, мальчик с почти художественным образованием и человек-компьютер. Марина на шестом году работы в конторе стала заместителем начальника отдела. И этому никто не удивился. В конце концов должность вполне соответствовала профессиональному уровню и наклонностям так и не научившейся ничего делать женщины, заметно изменившейся за эти годы постоянных сокращений и потерявшей то очарование, которое сводило с ума буквально всех сотрудников конторы – от слесарей до заместителя генерального директора, которому, если говорить откровенно, было при его загрузке не до отдельно взятых в его коллективе мальвин и прочих особей женского пола.

Теперь ее робкой назвать было никак нельзя. Оно и понятно. Трудно себе представить в роли заместителя начальника отдела рекламы девочку Мальвину, хотя, если вспомнить созданный известным классиком образ этой притягательной героини, то некоторые ее черты, например, вредность, умение настоять на своем, топнуть, когда надо, ножкой, строго повернуть белоснежную шею и требовательно поводить туда-сюда полными мягким руками, сделать строгими очаровательные глазки и вовремя поставить точку в разговоре с любым официальным лицом, – все это мальвинное у Марины не только осталось, но и было доведено ею до изыска, до блеска. Кроме того, она опять же с профессиональной точки зрения улучшила свою походку, чем не замедлило воспользоваться руководство конторы, приглашая ее иной раз на переговоры с самыми крутыми представителями самых известных иностранных фирм. Нет-нет, Марина в делах конторы по-прежнему была ни в зуб ногой. Но это от нее и не требовалось. От нее требовалась походка, сексуальная, окутанная вуалью скромности фигура, туповатый, как у всякой излишне красивой женщины, взгляд, сводящий с ума любителей слабого пола да и не только любителей, а самых простых трудяг, в том числе и бизнесменов.

Сидят, бывало, угрюмые мужчины в дымной переговорной, попивают с тоски боржоми самый что ни на есть настоящий, или кофе, или чай, мечтают поскорее выбраться из переговорного тупика на ресторанный шумный простор, но не знают, как это сделать, не идет дело, не помогают боржоми и другие напитки. Не могут усталые мужчины соединить по плавной касательной не стыкуемые требования той и другой стороны. И чем больше дыма, чем напряженнее гудит кондиционер, хоть и иностранный, но не способный развеять дымную скуку, тем меньше шансов найти выход. И в этот для всех печальный миг руководитель переговоров со стороны конторы набирает по мобильнику номер, устало что-то говорит в трубку, и через две-три минуты в комнату с папкой у груди, напряженно колыхающейся, взволнованной и полной, появляется Марина.

На хорошем английском она здоровается с присутствующими, проходит к руководителю, вручает ему папку. Пока он листает ее не спеша, Марина стоит, слегка наклонив к нему русоволосую головку, и ждет, а мужчины, даже привыкшие к этой сцене, молча смотрят на то пространство, которое еще колышется дымом, освеженным дорогими духами. Чудо, а не женщина! Какой лоск, какие линии, какая грация. Ничего балеринного, искусственного, пусть и гениального. Ни на одном конкурсе красоты, тоже деланном, искусственном и красоту делающем искусственной, будто для спиртования, на века, Марина не прошла бы ни один тур. Зарезали бы. Но сколько же в ней было жизни, и как умела она подавать себя, свое понимание жизни: даже дым в переговорной подрагивал от нервной перегрузки, слегка овевая ее тело.

– Нет, Марина! Мне нужна другая папка, – строго, впрочем, вполголоса, говорил руководитель переговоров, и довольная она шла, как по подиуму, к двери, аккуратно открывала ее, извинялась все на том же языке и исчезала на пять-шесть минут.

Известный в общем-то прием в переговорном деле. Используют его давно и во всем мире. Но безотказно он действует далеко не всегда. Сказка сказкой, а таких повзрослевших, в самой роскошной женской спелости мальвин не много рождается на земле.

Марина была в конторе женщиной авторитетной. А это тоже большое искусство, большой профессионализм, труд. Одно дело родиться мальвиной, а другое – использовать нужные черты этой героини в своей работе, причем не один-два раза в год, а постоянно, изо дня в день, при этом следует помнить, взрослея и, как говорят иной раз о мужчинах, матерея.

Вообще говоря, это чисто женское слово в какой-то момент истории человечества почему-то оторвалось от женщин. А зря. Потому что матереть могут только женщины или волчицы. Матерая волчица – неплохо сказано. Матерый волк – гораздо хуже. Матерая Марина – и точно, и кратко, хотя некоторые словоеды и здесь могут воспротивиться. В самом деле, Марина к тому времени, когда ее стали вызывать в переговорные, матерью была всего один раз, а значит, матерой ее назвать можно было лишь с большими оговорками. Да и самой Марине вряд ли это понравилось бы. Матерая мальвина с одним сынишкой – ну куда это годится?!

В девяносто пятом бывший майор Воронков зачастил к заматеревшей (хотя так и не родившей второго ребенка) Марине, а Ирина стала все чаще говорить ей о нем в телефонных разговорах и кухонных посиделках. Намек был ясен. Сергею нужна была работа. Марина занервничала, внешне ничем свою легкую тревогу не проявляя. Ни на работе, ни дома с сынишкой, ни дома с Сергеем.

Она знала, что время сокращений в сокращенной стране не прошло, что каждое ее неосторожное движение может закончиться разговором с заместителем генерального директора по кадрам. Претендентов на ее должность у родственников и хороших знакомых тех, кто всю жизнь отработал в конторе, было немало. Покидать такое место в расцвете женских творческих дарований она, мать девятилетнего сына, не могла по многим вполне понятным причинам.

Задача перед ней стояла сложнейшая.

Однажды субботним вечером Сергей явился к ней гордый, без тени тревоги на лице. А что ему тревожиться?! Он пишет книгу, много читает, собирает материал. До цели еще далеко. Но в общих чертах он уже представил себе все, над чем так упорно трудился.

Выпили джина с тоником. По жаре хорошо. Потянулся разговор. Если говорить откровенно, то Сергей ей нравился больше многих начальников отделов и других руководителей конторы. Что-то было в нем свое, пусть и не родное (это уж слишком), и не сильное (сила ее влекла, мужская сила, а уволенный Сергей силу стал терять), но свое. Он не был весь запрограммирован, закован цепями условностей. Он был более свободным, чем все остальные мужчины, которые появлялись на ее горизонте. Он был больше ребенок, чем взрослый. Этой детскостью, непосредственностью он напоминал ей собственного сына. А его-то она любила! Даже оказавшись на краю пропасти, Сергей вел себя не как взрослый человек. Он не смирился с судьбой, не притих, не пошел на поклон к брату, хотя тот сделал бы в этом случае для него все. И другие люди помогли бы ему, приди он к ним с повинной головой. Скажем, в армию его бы не вернули, это уж слишком для любой армии мира с хорошими традициями. Но работу нашли бы. Да, не так уж и глубоко знал Сергей английский язык, и французский, и немецкий. Но человек он был обучающийся, учиться не ленился, в школе лень свою оставив. Почему же, почему же он не поклонился, не покорился, не приклонился в тот отчаянный для него год?

– Они только этого и ждут, – говорил он с пафосом. – Нет уж. Мне с ними не по пути. Я лучше книгу напишу, чем буду участвовать в этом бардаке.

– Кстати, как у тебя книга? – спросила Марина, не зная, каким образом ей поскорее выпроводить своего дорогого гостя и поехать в Дорохово, на дачу, к сыну.

– Все хорошо, прекрасная маркиза, – сказал Сергей, и в голосе его она почувствовала и тайну, и сверхважность, и уверенность, и нежелание куда-либо торопиться. – Главное, не спешить. Это они – люди временные. Им надо спешить. Их скоро сметет жизнь с кресел и престолов. Поэтому они и торопятся. А мне-то куда спешить, а? Марина, скажи, куда нам с тобой торопиться?

А еще он мог улыбаться не то чтобы нагло, но близко к этому. И смотрел он, улыбаясь, как смотрят на женщин хамоватые мужики, не понимающие, что и у женщин есть тоже душа, которую раздевай, не раздевай – не увидишь, если ты хам.

Сергей улыбался. Он уже готов был сказать ей какую-нибудь солдатскую фразочку (и это у него получалось не хамовато, хотя и с некоторой наглостью, а может быть, прямотой), но в это время зазвонил телефон. Марина взяла трубку, скривила губы.

– Да, Таня. Еще не уехала. Пробки на дорогах. Попозже поеду. Так, сижу. Болтаю с одноклассником. Голова болит? Даже не знаю, что и присоветовать. Мне обыкновенный анальгин помогает. Уже не помогает?

– Пусть приходит сюда. Я ей любую боль сниму, – громко сказал Сергей, и Марина пошутила в трубку:

– Он говорит, приезжай сюда. Он любую боль снимает вмиг. Нет, не врач. Хуже. Гораздо хуже.

Шутка оказалась неудачной. Через полчаса в квартиру вошла начальник того самого отдела, в котором работала Ирина. А именно непосредственный ее начальник. Сергею Татьяна не понравилась. Старовата, знаете ли. Особенно на фоне Марины, и в этот неприятный для нее вечер (устроили в ее квартире частную клинику!) державшей себя исключительно точно.

Гостье на больную голову Сергей, однако, понравился. Он был галантен, смотрел на нее пристально, не стесняясь хозяйки.

– Татьяна Николаевна, – сказал он вдруг серьезно. – Я вас вылечу. Это очень просто. У вас просто сбилась фигура.

– Что? – в один голос воскликнули женщины, вытаращив на него глаза. Еще мгновение, и начальник рекламного отдела пулей выскочила бы из квартиры, но Сергей, важно восседавший на стуле с высокой спинкой, сказал торжественно:

– Этого вам не понять. Это долго объяснять. Если хотите, я вылечу вас за пять минут.

– Мне так надоела эта боль. Я устала. Сергей, сделайте милость, освободите меня от этого убийственного плена!

– Легко и непринужденно, – Сергей был строг и важен, как и любой доктор. – Садитесь сюда, в центр. Марина, оставь, пожалуйста, нас одних. Чтобы не фонило, понимаешь. У тебя фон сильный.

– Легко и непринужденно, – Марина подхватила со стола трубку радиотелефона и ушла в комнату.

Сергей поднялся со стула, приблизился к Татьяне Николаевне, посмотрел ей в глаза, отметил почему-то, что совсем она не старая, просто давно разведенная, поднял над ее головой руки полушаром и, бубня какие-то сложные для больной головы фразы явно из русского языка, явно не какие-то магические или языческие заклинания, но все равно неясные, стал водить ими вокруг ее головы, тихонько, мягко передвигаясь по окружности вокруг стула слева направо.

Пациентка и впрямь устала от боли, отчаялась. Да такой степени отчаялась, что, хватаясь за соломинку, позволила Сергею провести над собой этот смешной эксперимент.

Сергей очень старался. Все-таки первый пациент, не считая родной жены, которая уже несколько месяцев горя не знала. Чуть что, сразу: «Сереженька, полечи! Голова опять раскалывается!» А он: «Всегда готов, как Гагарин и Попов!» И через десять-пятнадцать минут никакой боли. Муж рядом. Все хорошо. Ничего не болит.

С Татьяной Николаевной, этаким перезрелым персиком, еще вкусным, сочным, но приторным, то есть на любителя, было сложнее. Не то чтобы болезнь она запустила, с женщинами это бывает, с этим бороться сложно, но можно. У Татьяны Николаевны было еще и другое – двадцать лет начальствующего стажа. Они огрубили ее душевную субстанцию. Такой сочный персик будто бы покрылся ореховой скорлупой, совсем не нужной симпатичному фрукту, красиво покрасневшему от давно забытого волнения. Да, взволновалась начальница, что-то екнуло внутри.

На кухне стало совсем тихо. За окном плавали августовские пушинки, разлетаясь с крупных местных тополей. Марина почти неслышно с кем-то говорила по телефону. Сергей упрямо нашептывал какие-то слова. Татьяна Николаевна забылась, сидела на стуле, смотрела в окно и ничего не видела. И не видя ничего, себя вспоминала, два забавных случая из своей жизни.

Однажды учитель рисования посадил ее вот так же на стул и сказал одноклассникам: «Рисуйте, ребята! Очень хорошая фигура, почти классическая!» Семиклассница Таня сорок пять минут сидела на стуле и не могла понять, похвалил он ее или нет. Почти классическая – это хорошо или не очень. А лет через пять, то ли на втором, то ли на третьем курсе училась она, на вечере выпускников к ней подошел бывший одноклассник и робко вручил конверт. Она удивилась, вскрыла конверт дома, посмотрела на старый рисунок и на свежую подпись, размашистую: «Люблю классику! А почти классику – еще больше!» Но она в это время уже любила своего будущего мужа.

Второй случай произошел в деревне летом, после окончания института и сразу после свадьбы. Бабушка у нее совсем оглохла. Ничего не слышала. Муж, окончивший в тот год ординатуру, извлек из бабушкиных ушей две древние пробки. Старушка была так рада, что тут же достала из сундука свои самые дорогие вещи: поднос, половник, женскую сумочку из тонкой кольчужки, несколько ножей фирмы «Вырапаев», ложки, вилки, ложечки – килограммов на семь с половиной одного только серебра. «Это вам свадебный подарок. Все, что осталось. Не много осталось. Во время войны за папку твоего золотого слоника, вот такого, с твой кулак, хирургу отдала. Спас он его. Хороший был доктор! Жалко?! А что его жалеть-то, золото это треклятое. Зато ты на свет появилась. А за уши мои спасибо, я вам дом отпишу. Завтра в сельсовет пойдем».

Такой замечательный был врач, ее муж, такой замечательный! Но очень уж неугомонный. Зачем-то сорвался он в Афганистан, хотя большой нужды в нем там не было. Из Центральной Азии в Москву прибыл вместо мужа цинковый гроб. Случилось это за семнадцать месяцев до вывода советских войск из Афганистана. До сорокалетия муж не дожил почти столько же. Дом в Рязанской области, неподалеку от есенинских далей она сохранила. И не жалеет об этом. Бабушкины дары лежат у нее в надежном месте. Не Бог весть какое богатство для женщины с окладом, на который она могла бы купить за три раза все эти серебрушки, но вещи дорогие для нее и для сына, окончившего в девяносто третьем ту же ординатуру.

Воспоминания пролетели мигом, но они отвлекли Татьяну Николаевну от головной боли, а врачеватель ее, ни о чем не догадываясь, честно исполнял свой долг. И вдруг пациентка словно бы очнулась от дремы:

– Не болит! Прошла боль! Сергей, да вы просто какой-то экстрасенс! – воскликнула она, и на кухню тут же вошла Марина, спросила взволнованно:

– Что случилось?

– Представь, у меня не болит голова! Просто чудо какое-то. Кто меня только не лечил, чего я только не принимала. Ничего не помогало, пятнадцать-семнадцать часов жуткой боли. Вы замечательный доктор.

– Как это тебе удалось, Сергей?

– Долго объяснять. В книге я пишу об этом подробно и доходчиво.

Он не сказал больше об этом ни слова, хотя женщинам очень хотелось узнать побольше о таинственной книге, о секретах врачевания. Нет, нельзя. Еще самому не все ясно. Нужно поработать. Дело важное.

Сергей посмотрел на часы. «Мне пора», – сказал печально, потому что точно знал, что сегодня ему здесь не светит, а Татьяна Николаевна спросила его вежливо:

– Вас подбросить? Где вы живете? О, да нам по пути!

Проводив гостей, Марина облегченно вздохнула: «Как все хорошо устроилось. Какая хорошая голова у моего начальника! Теперь я могу спокойно ехать в Дорохово».

Прошло несколько месяцев. Татьяна Николаевна сослужила своему лекарю неплохую службу. Конечно же, в тот вечер они были у нее дома, в почти новой квартире неподалеку от Тимирязевки. Зеленый район. Трехкомнатное гнездышко, приятный разговор, внимательная хозяйка, необычный, непьющий гость. Всего на пять лет моложе хозяйки. Вот жизнь! Какие подарки дарит она порою людям. Уходить из этого гнездышка не хотелось. Сергей позвонил домой, сказал, что встретил друзей, что немного задержится, важный разговор.

Беседа за чаем действительно вскоре обрела нужную и важную для Сергея направленность, хотя он и не сразу понял идею опытного начальника отдела богатой конторы.

Оказывается, уже с мая руководство стало проявлять недовольство охраной объекта. Конечно, ее будут менять. Свято место пусто не бывает. О таких объектах мечтают многие ЧОПы. Здесь главное вовремя заинтересовать одного из заместителей генерального директора. От него многое зависит.

– Но мне-то это зачем? – Сергей поначалу даже обижался, но Татьяна (они, естественно, перешли на «ты») мягко вела его по нужному маршруту.

Главное зацепиться. Охранники получают приличную зарплату. А тот, кто найдет для ЧОПа хороший объект, получает хороший гонорар. Пять процентов от годовой выплаты объекта ЧОПу. Это действительно приличная сумма. Деньги помогут тебе писать книгу. А я помогу тебе в некоторых организационных вопросах. Подумай до понедельника. Нет, лучше завтра вечером позвони. Естественно, о нашем союзе никто знать не должен. Даже Марина.

На том они и расстались.

Татьяна Николаевна давно так хорошо себя не чувствовала, хотя утром ее тревожили легкие сомнения: а стоило ли вскрывать некоторые детали жизни конторы? Этот вопрос остался без ответа. На другой вопрос Сергей ответил в полдень. «Можно мне приехать? Хочется продолжить вчерашний разговор». Именно продолжить хотелось ему разговор, но не завершить.

Они не разочаровали друг друга. Через неделю Сергей имел недолгую беседу с заместителем генерального директора по экономической безопасности. Тот принял брата известного в военных кругах генерала хорошо, хотя и дал ему понять, что сам-то он всего-навсего бывший майор, а объект важный, отдать охрану такого объекта всего-навсего майору руководство конторы не согласится. Но если найдешь хорошую группу офицеров, то и у тебя здесь дело пойдет. И словно бы невзначай он произнес фамилию Чагова. Да, знаю, ответил Воронков, едва сдержав себя от едкой характеристики этого полковника. А заместитель ему, вот и хорошо, говорит, свяжись с ним. У вас дело пойдет.

С Чаговым Воронков до этого сталкивался несколько раз по служебным делам. Служака. Солдафон. Так думал майор о полковнике. Он не знал Чагова. То был человек крупных дел. В армии ему не удалось раскрутиться. Но энергии у него было через край, и он знал, что жизнь только начинается. Настоящая жизнь, бурная. Связавшись с Чаговым – а куда же теперь Сергею деться?! – он не изменил своего мнения о нем, но был приятно удивлен неожиданно вежливым тоном. Они встретились в старой кафеюшке у Яузских ворот, обговорили детали дела. У меня есть выходы на хороший объект для ЧОПа, могу помочь. Если у вас есть люди и если вы гарантируете мне выполнение обычных в подобных условиях обязательств. А почему же не гарантировать! Тем более на слово. Пять процентов за посреднические услуги – святое дело. А если хочешь сам пойти на объект, то пока поставлю тебя начальником смены. Сам я там работать буду недолго. Заменишь меня через год. А то и раньше.

На том и порешили. Сергей посчитал сумму за посреднические услуги – новая «девятка», совсем неплохо. И Чагов оказался не таким уж занудой. Деловой мужик.

Но уже после встречи группы офицеров на квартире начальника охраны объекта полковник построил всех по ранжиру. Воронкову, майору, досталась должность всего лишь инспектора охраны, и настроение у него ухудшилось. Но отступать было поздно. Он хотел дождаться гонорара за посреднические услуги, чтобы затем гордо хлопнуть дверью. Нужен мне объект, как собаке пятая нога. Смотровую площадку нашел.

Дальше – хуже. На объект он все-таки вышел. Первые две-три недели обвыкался, как и все. Не с чем было дверью хлопать. Деньги кончились, зарплату он ждал, дождался. Спросил у Чагова о посреднических, тот замялся, обещал выяснить, почему задерживают. Сергей нажал, чуть не взорвался. Чагов через день, буквально за несколько часов до Нового года, позвонил ему домой. Договорились о встрече. Сумма оказалась вдвое меньше той, о которой мечтал Сергей. А что ты хочешь! Нужно делиться. Да не со мной. Кроме меня люди есть, тоже, между прочим, посредники в нашем деле. И весь сказ Чагова. Давай выпьем. Угощаю. Здесь неплохой ресторанчик есть. Не хочешь – тебе видней. С наступающим тебя, будь здоров!

Нельзя сказать, что это удар ниже пояса, но Сергей, небрежно сбросив доллары в дипломат, был так удручен, что пролетел одну остановку на метро, зачем-то вышел на станции «Аэропорт», поплелся к стадиону «Динамо», угрюмо бурча под нос злобные слова. На этот раз к нему никто не прицепился. Ну идет человек обиженный куда-то, ругается о чем-то своем, портфель несет дешевый домой. Может быть, с подарком, а то и так, пустой. Обыкновенный человек, небогатый. Зачем к нему приставать, какой с него прок, какой с него навар?

Жена пыталась поднять настроение, искренно порадовалась деньгам, успокаивала мужа. Охрана – это же временно.

– Осмотришься, найдешь себе хорошее место. Я уже всех поздравила. Виктора, правда, не было дома, но…

– Зря ты им звонила, – он ей в ответ, суровый. – Нечего унижаться. Как-нибудь сам. Ты всегда первая поздравляешь их. Могли бы хоть раз…

Угрюмым он был в тот праздничный вечер. Новый год встретил, глоток шампанского выпил, сказал, качнув головой: «Офицеры тоже мне!» – и ушел спать, оставив жену и дочерей одних за столом. Ему завтра на смену.

Тягостные месяцы потянулись в жизни Сергея Воронкова. В контору он ходил, как на каторгу. Людей запомнил быстро, номера машин – тоже. Казалось, все хорошо. Десять суток в конторе, двадцать дома или в библиотеке. Читай, думай, пиши. А не пишется, позвони Татьяне. Что тут плохого? Зачем обращать внимание на куклу Марину, строго не замечавшую его в конторе, отдалившуюся, по телефону его об этом предупредившую? Он и раньше мог бы догадаться, что она за фрукт. Подумаешь! Мало он таких пустышек распомаженных видел! Да сколько угодно, еще со школы. Зачем вообще обращать внимание на местный персонал? Сотрудники конторы для него должны быть манекенами. Прошел, пропуск предъявил, колбу с ключами и печатью получил, иди работай, охране не мешай. Зачем переживать, думать о том, как на тебя эта дура посмотрела или та. Ты для них – негр. Даже хуже – охранник. Почти раб. Холоп. С двумя высшими образованиями и тремя иностранными языками. А они для тебя – точно такие же холопы, батраки. Высокооплачиваемые, правда. Зачем страдать из-за этого? Деньги идут исправно. Ночью можно поспать, в выходные дни в конторе тишина, отдыхай, читай, думай, пиши. Нет!

Эти десять суток в охране морально так изматывали Воронкова, что думать ему ни о чем не хотелось. Скорее бы зарплата, чтобы громко хлопнуть дверью. Зарплата приходила регулярно, но так же регулярно, только чаще ощущалась нехватка денег. И дверь отдалялась, миражировала, и он первый из «девятки» офицеров, охранявших важный объект, понял, что надо бежать отсюда, сломя голову да поскорее.

Но бежать было некуда. Перед ним лежала пустыня с громким именем Москва. Родной город, одной родни, только взрослых, рота наберется. Друзей намного меньше, потому что друзей он заводить не мог со школьного детства. Слишком он любил свободу, чтобы обременять себя излишними обязательствами, обязанностями. Ни к чему все это, пустое.

Также любили свободу Ирина и ее подружка Марина. Им обеим, особенно Марине, несказанно повезло с Татьяной Николаевной. Она сделала то, что в августе 1995 года стало тяготить подружек. Марина, узнав, что Сергей согласился работать охранником в конторе, сначала испугалась, но первая встреча с Воронковым, стоявшим на посту в холле за стойкой, успокоила ее: охранник вежливо поздоровался с ней, спросил номер комнаты, попросил расписаться, выдал колбу, и ни взглядом, ни единым движением не дал понять кому-либо, что они знакомы. На его месте, конечно, так поступил бы каждый нормальный, уважающий себя бывший майор. И, пожалуй, любая нормальная, оказавшаяся в ее положении матереющая мальвина, повела бы себя так же, как Марина. Она осталась самой собой. Охранников (и бывших, и из группы Чагова) она вообще за людей не считала.

А значит, и за мужчин тоже. И правильно делала. Потому что это не люди, а значит и не мужчины, это охранники, бывшие люди. Все у них в прошлом. Никакой жизненной силы, энергии, перспективы. Хуже манекенов. Тех хоть иной раз переодевают, меняют им улыбки, прически. Хоть какое-то разнообразие. У этих, охранников, даже такой перспективы нет. Мертвые люди, решающие дешевые кроссворды и улыбающиеся как-то виновато, если не сказать совсем обидное – просяще. Простите нас, пожалуйста, что мы здесь стоим, еще не мертвые, но уже и не живые, покажите, пожалуйста, ваш пропуск. Не обижайте нас, мы хорошие.

Марина не просто пренебрежительно и свысока относилась к охранникам и прочим слесарям, электрикам, уборщицам, буфетчицам конторы, она их не любила. За то, что они есть. За то, что они мозолили ей, ничего не умеющей делать, но стоящей на социальной лестницей (это хорошо чувствовалось по зарплате) на три-четыре ступени выше них. Но после того, как на объекте появился Воронков, она их возненавидела, тщательно и мастерски скрывая это свое нехорошее чувство, огнем вдруг полыхнувшее в ее груди, привлекательной, привлекающей всех без разбора мужиков своими шаровидными линиями. Также она ненавидела в школе физкультурника, который, несмотря на женские трудности, справки, записки, заставлял всех девчонок, в том числе и ее, приходить в спортзал в спортивной форме, повторяя на каждом уроке: «Если у вас плохое самочувствие, поболейте за своих кавалеров или поиграйте на матах в шашки. Спортивная, между прочим, игра!» Ну не дурак ли?! Ну разве можно такого идиота со свистком на груди не ненавидеть?! И этих, в черт знает каких робах откормленных боровов с грустными просящими глазами, принимать всерьез за людей, за мужчин, разве можно?!

Никто из охранников не замечал или не хотел замечать в ней этого злого, тупого, бабьего чувства, во всяком случае в беседах своих на посту они ее не трогали. Слишком далека она была от них – так поставила себя. Впрочем, многие сотрудницы старались не замечать охранников. Но они быстро привыкли к этому. Дело-то житейское. Другое дело Воронков.

К женщинам он относился прагматически. Жену любил, ценил, уважал как мать своих детей и как жену. Любая другая женщина – игрушка. Есть время и желание поиграть – поиграем, нет – реветь не стану. Еще чего. И раньше у него были левачки, не ангел он во плоти. Но… чтобы так вот пренебрежительно относиться к нему – такого с ним не бывало и быть не могло. И не мужское тут самолюбие повинно, нет. Марина своим поведением и отношением, тупой физиономией дала понять ему, кем он был и кем он стал, опустившись ниже самой предельной черты падения личности. Это обстоятельство угнетало его, доводило до отчаяния.

«Мы быдло», – сказал он как-то полковнику Бакулину, но тот понял его по-своему: «Майору, конечно, трудно на гражданке пробиваться, но так унижать себя, Сергей, не стоит. Не все еще потеряно». После этого он с Федором Ивановичем даже кроссворды не решал и старался не оставаться с ним в холле вдвоем. Дуб дубом. О чем с ним говорить? Он спит и видит, как в стране все вновь переворачивается с точностью наоборот. Чтобы опять проводить раз в неделю политинформацию, два раза в месяц политучебу и так далее, как говорится. О чем говорить с этим политработником?

Дни и месяцы потянулись тягучие, медленные. От скуки он стал чаще бывать в спортзале. Там когда-то встретился со своим будущим зятем, Валентином. Тоже дело важное. И, еще не зная, чем дело кончится, зауважал старичка.

Иной раз Воронков просиживал днями в библиотеке. К Ирине от «исторички» и от «иностранки» было недалеко, но к ней он заходить стал все реже. Марина отпала напрочь. Осталась Татьяна. Она была женщиной осторожной, хотя не это качество помогло ей стать непотопляемым начальником небольшого отдела, а нечто другое, о чем она никогда и ни с кем не говорила и о чем (правильнее сказать – о ком) знал один человек в конторе, а догадывались многие. Ну это их право догадываться. Пусть сравнивают ее девичью фамилию с фамилиями некоторых высокопоставленных государственных людей, если им больше делать нечего. Татьяна Николаевна к этому относилась равнодушно. Она отработала в конторе почти четверть века, дело свое знала, никому не мешала возвышаться, вела себя тихо и достойно. Она принадлежала к тем счастливым людям, которым удается не заводить себе ни врагов, ни обременительных хлопот. Неожиданно ворвались в ее жизнь головные боли. Уже после гибели мужа в Афганистане. И Сергей Воронков появился в ее жизни также неожиданно, когда она уже смирилась с тихой жизнью вдовы.

Назвать их взаимоотношения каким-нибудь грубым словом, скажем, лечащим флиртом, значило бы обидеть ее и его. Здесь нужно искать иные определения. Сергей, как уже было сказано ранее, начал тяготиться своим новым назначением с самого первого дня в охране. Вырваться из западни он не мог. Для этого нужно было изменить себя. Позвонить брату. Поздравить его с каким-нибудь праздником, с днем рождения жены, например, или с Днем защитника Отечества. Таких дней в году было много. Виктор любил Сергея, помочь ему он мог. Об этом говорили между собой и не раз жены братьев, и греха в этом не было никакого. В конце концов, Сергея Воронкова бывшим назвать было никак нельзя. Но звонить брату он не хотел. А если по случаю они и встречались за каким-нибудь застольем, то рядом не садились, старались не смотреть друг на друга. И Сергей ходил в контору, страдал там, возвращался домой, слонялся по квартире или спал, ходил в спортзал, в библиотеки (все реже почему-то) и ждал, ждал, когда все хорошо сложится, чтобы помчаться в район Тимирязевки.

Здесь он чувствовал себя хозяином положения. Он лечил Татьяне голову, а затем она долго слушала его за чаем или в постели, отдыхая, или опять за чаем слушала его внимательнее даже Марины, пока он не вставал со стула со словами: «Уже библиотека закрылась, мне пора домой». Они по-доброму прощались – и это все, что было хорошего в те годы в жизни инспектора охраны, бывшего майора Воронкова. И флиртом это, а тем более лечащим флиртом, назвать было никак нельзя. Зачем хороших людей бить недобрыми разными словами.

Девяносто шестой год прошел бесцветно. Президентские выборы он проигнорировал. Зато старшая дочь поступила в институт. Следующий год был еще бесцветней. Правда, старшая дочь вышла замуж, а младшая сама, даже без репетиторов, поступила на биофак. Эти приятные моменты для любого человека, а тем более для бывшего майора, были единственными украшениями того года.

Назначение Федора Бакулина начальником охраны объекта и нововведения, которыми тот огорошил всех, особенно старших по званию, вывели Воронкова из этакой ленивой душевной колеи. Он встрепенулся. Опять обошли! В девяносто пятом Чагов клялся-божился, что передаст ему объект. А теперь что? Сергея Прошина поставили начальником смены, затем начальником смены стал Николай Касьминов. Между прочим, оба – майоры. А Сергей Воронков, как говорится, остался с носом. Это его сильно задело.

Бакулин очень быстро понял, что остался в изоляции. Это его не напугало. Всю свою жизнь он отслужил на должности замполита: роты, батальона, полка. К изоляции привык. К брезгливому отношению сослуживцев привык. Этим его не напугаешь.

Сергей Воронков… впрочем, никакой схемы, никакого сценария он не разрабатывал. Все получилось само собой, как нельзя лучше. В июле 1998 года их покинул один офицер из «первого призыва». Бакулин в тот день дежурил за своего сына в смене с Воронковым, который напрямую ему сказал: «Федор, у меня тоже есть зять. Ему нужна работа года на два. Парень он сильный, черный пояс, документы он все собрал». – «Помог небось?» – спросил Бакулин, не желая конфликтовать с братом известного генерала.

Валентин, зять Воронкова, вышел на объект через три дня. И это было хорошим приобретением Воронкова. Августовский обвал 1998 года Сергей почти не заметил. На его семье дефолт никоим образом не отразился. И такое случалось в том обвальном году с русскими семьями, у которых не было ни тех, ни других денег и которым терять от дефолта было нечего – у них даже не было цепей. Только охрана.

Сергей Воронков даже посмеивался над знакомыми, потерявшими деньги на вкладах, оклады на работе, а то и работу на разных фирмах, в банках, в агентствах. «Ишь, губы раскатали! – ухмылялся он. – Сидит какая-то свистушка после ликбеза за компьютером, раскладывает от нечего делать пасьянс, ходит с бумажками по кабинетам и получает за это в несколько раз больше командира полка!» Весь сентябрь хорохорился Сергей, непонятно чему радуясь. А потом была зарплата, первая после-дефолтная, и он надолго помрачнел, хотя не в деньгах видел свое счастье и не деньги явились основной причиной душевного смога, душевной растерянности, не отпускавшей теперь «врачевателя», бывшего майора, действующего охранника.

Осень, ветреные дожди вперемежку с солнцем и вдруг нагрянувшие внезапно ранние холода, иссушившие асфальт, и пыль, беспризорно ютившаяся в каждом укромном уголке, жавшаяся у бордюров тротуаров, а за холодами уже в начале октября посыпал снег, мелкий, тщедушный, ластившийся к пыльным наносам у бордюров, покрывавший осеннюю пыль. А потом и вторая зарплата пришла, и все охранники поняли, что это надолго: и ранний холод, и низкая зарплата, и все, что связано с этими явлениями русской жизни у русских людей, неподготовленных по укоренившейся привычке к подобного рода грустным метаморфозам.

Почти все охранники сносили беду молча. Хотя каждому хотелось срочно что-то предпринять, изменить, перестроить, наладить, но как это сделать, никто не знал. Кроме Сергея Воронкова.

Получив в октябре вторую низкую зарплату, он спросил у Бакулина строго, вызывающе:

– Где остальные деньги?

– Это вся наша зарплата, Сергей, – спокойно ответил Бакулин. – Не хочешь, увольняйся. Но бузить здесь нечего. Я тебе ничем помочь не могу.

– Я в твоей помощи не нуждаюсь. Контора перечисляет в ЧОП ту же самую сумму в долларах. Как и обычно. Почему же охранникам, которые работают на этой фирме, платят в долларах в три раза меньше? Почему мы ходим в такой холод в старых заношенных куртяшках?

– Это замечание по делу. Я прорабатываю вопрос экипировки личного состава вверенного мне объекта.

– А когда остальные деньги мы получим?

– Я же тебе сказал. Между прочим, Сергей, твой зять пока еще стажер. Ты помни об этом. И не заводись. И людей не заводи, не настраивай против меня. Я двадцать семь лет служил и таких, как ты, видел немало. Успокойся, мой тебе совет.

«Нужен ты мне, как собаке второй хвост!» – подумал Сергей, а вслух сказал:

– Я тоже видел много таких, как ты.

Они стояли за стойкой. Два совершенно не похожих друг на друга бывших офицера. Пятидесятилетний полковник и сорокатрехлетний майор. Темноволосый, худой Воронков с глубоко посаженными глазами, на вид слегка напуганными чем-то, но не потерявшими упрямства и гордости. И светловолосый, широколобый Бакулин, ответственно шелестевший журналами. Его курносое лицо и поблекшие голубые глаза легко могли ввести в заблуждение несведущего человека: уставший простачок сельского пошиба с сильной ладонью, крепкой шеей и сам весь по-сельски крепкий и по селу скучающий, и место его там, у сохи, а не здесь, в Москве, на должности пусть и не бог весть какой. Но все-таки имеет в подчинении одного подполковника, пять майоров, аспиранта и собственного сына впридачу, и… нет, все не так. Присмотревшись повнимательнее к Бакулину, любой неглупый человек понял бы, как приятно этому бывшему полковнику листать журналы приема-сдачи дежурства, наличия автомашин на стоянках и в гараже конторы, текущих дел, а также заявки (правильно ли они оформлены), другую документацию. Какую радость душе и сердцу доставляет эта ответственная работа, которую по доброй воле он сам не оставит и никому ее не отдаст без боя, разве что с повышением. Во всей фигуре Федора Бакулина, быть может, и неказистой, с точки зрения помешанных на зарубежных киногероях русских дам, было то, что напрочь отсутствовало в облике Воронкова – воля, уверенность в правильности избранного пути, неуемное желание идти и идти по этому пути, не сгибаясь, не психуя по мелочам, не растрачивая энергию на таких, как стоявший рядом подчиненный, деланный мальчик с лохматой лапой, сюсюня, которого возили до сорока лет в блатной колясочке судьбы разные родственники. «Не отдам, не уступлю», – мог бы прочитать внимательный человек во взгляде Бакулина, углубленного в свою важную (только для него одного важную) работу.

Разговор прервался, Сергей выбежал во двор, открыл ворота, в которые медленно протиснулся широкий фордан главбуха, женщины высокой на высоких каблуках с черной сумочкой, прижатой к груди, и с гордой походкой, чем-то отдаленно напоминающей ход осетров в большом аквариуме какого-нибудь супермаркета, расположенного не так далеко от центра столицы.

– Здрасьте! – улыбнулась она не артистично, скупо, почти лениво, но лучше бы она по-рыбьи промолчала – кому какой прок с такой улыбки? И потом, зачем вообще главбуху улыбаться, совсем это не по ее должности, и курса такого, обучающего главбухов улыбаться с разными людьми по-разному, ни в одном бухинституте нет. Не продавщица какая-нибудь за витриной, в самом деле.

– Ваши ключи уже взяли! – с готовой на все случаи жизни дежурной улыбкой Бакулин проводил ее странно меняющимся по мере продвижения слева направо взглядом. Сначала глаза Федора Ивановича, мужика еще хоть куда, были предупредительно вежливы, затем, когда она еще могла бросить косой взгляд на него, они осторожно, чисто по-кошачьи, дотрагивались до ее гибкой фигуры, а уж когда она нажала кнопку лифта, казалось, готовы были проглотить всю главбухшу разом вместе с ее драгоценными серьгами, кольцами, перстнями и сумочкой или уж хотя бы бросить все это богатство на богатую, лучше всего ее же, главбуха, кровать… ну и так далее, как говорится.

В своем желании, однако, начальник охраны далеко не уходил от главных своих обязанностей. Он мог быть очень чутким человеком. Служба требовала этого. Еще лифт для главбуха не спустился на первый этаж, еще можно было глотать ее глазами и глотать, и слюнки глотать свои, вздыхая, а уж чуткий Федор Иванович услышал мягкие шаги Сергея по ковровой дорожке и шумно шелестнул очередной страницей. Главбух главбухом, а дело есть дело.

– Воронков, это твое художество? – спросил он по-военному строго, громко и деловито в тот самый миг, когда двери лифта приветливо для главбуха распахнулись.

– У меня что, уже и имени нет? – Сергей удивленно пожал плечами и с громким щелканьем стал разминать кисти рук.

– Не знаю, что у тебя есть, а чего нет, – уже не так громко признался Бакулин и, не теряя в строгости, показал рукой на страницу журнала для текущих дел. – Это твои каракули?

На правой странице одного из разворотов был по-детски нарисован головастый человек, опутанный множеством овальных линий, а рядом с ним пестрели совсем уж непонятные для замполита крючки, знаки, буквы, цифры. Что-то далекое, давно забытое могли напомнить они Бакулину. Но не напомнили. Сельскую школу он давно не вспоминал, будто бы обиделся на нее за что-то.

Ты чего тут кабалистику разводишь?

– С чего ты взял? – Воронков был уязвлен.

– Это что за каракули? Китайская грамота какая-то.

«Ответил бы я тебе, если бы ты хоть чуть-чуть разбирался в этих вопросах», – было написано в глазах Сергея. Он смотрел на Федора Ивановича с нескрываемым превосходством, даже с презрением. Но и таких повидал на своем веку Бакулин.

– Ты, вот что. Ты прекрати журналы портить. А если проверяющие придут? Разве так можно службу нести?

– У нас важный объект! Нам держаться за него надо! – весь искривлялся «великий врачеватель» и вдруг налетел на своего непосредственного начальника. – Чего ты икру мечешь? Выслужиться в очередной раз хочешь? – Министром охраны стать хочешь? Не генери, остынь. Это же рабочий журнал. Его ни одна собака, даже дворняжка, проверять не будет. Иди отдыхай, твоя очередь.

В холл вошел Валентин, спросил, позевывая:

– Сергей Васильевич, я на ворота пойду?

– Так. Хорошо. Будем работать, – Бакулин спорой походкой отправился в комнату отдыха.

– Чего это он? – спросил Валентин.

– Да так. Делать ему нечего. – Сергей не стал распространяться. – Иди на улицу, если хочешь.

Утром Бакулин в очередной раз всех удивил. Он показал Прошину, Касьминову, Шипилову (заступающей смене) и Воронкову новый журнал «Сообщений, приказов и распоряжений начальника охраны объекта» и сказал:

– Приказываю всем заступающим на смену читать этот журнал и расписываться в графе «Ознакомлен». Всем ясно? Вопросы есть?

– И что же ты накалякал? – Сергей открыл журнал на первой странице и вслух прочитал: «Первое. Считаю недопустимым портить всякими художествами журналы. Ответственные – старшие смен. Ознакомлен. Подпись. Второе. В последние месяцы оставляет желать лучшего внешний вид охранников. Приказываю всем коротко постричься. Ознакомлен. Подпись. Третье. Приказываю прекратить решать кроссворды на посту, так как это отвлекает и расхолаживает. Ознакомлен. Подпись. Четвертое. Считаю недопустимыми и вредными всевозможные неслужебные разговоры личного составы охраны с сотрудниками. Ознакомлен. Подпись».

Бывшие офицеры переглянулись. Еще один журнал, еще несколько подписей в месяц. Каждая подпись – ближе к смерти. Каждый приказ – ближе к дембелю. А если ни туда и ни сюда не тянет, тогда как? Все одно – приказ, ознакомлен, подпись.

– Я пошел переодеваться, – сказал Прошин.

У него была хорошая внутренняя защита. И собранность. И еще кое-что, придававшее ему уверенность. Бакулин оценил этот шаг Прошина. Михаил Шипилов, майор-связист, тоже, естественно, бывший, человек исполнительный и робкий, почти как молодой солдатик, и весь он громоздкий, тихий голосом, добрый глазами, с преданной улыбкой скорее походил на молодого воина, вчера принявшего присягу, чем на бывшего майора с двадцатилетним сроком службы за плечами, спросил Касьминова, недавно ставшего начальником смены: – Я на ворота? – и, получив утвердительный ответ кивком головы, вдруг нахмурился и неуклюже как-то обратился к Бакулину: – Или сначала расписаться?

– Сначала нужно принять по всей форме дежурство, – Федор Иванович торжествовал.

– Хорошо. Ознакомлен. Подпись. Ну, я пошел. – Шипилов одел куртку и вышел к воротам конторы.

Первый раунд долгой, продолжавшейся почти год схватки Бакулин выиграл у Воронкова с подавляющим преимуществом. Но нокаута не было. Сергей выстоял, затих, пораженный поведением своих коллег, и постригся покороче. Впрочем, он и в юности, еще до Высшей школы КГБ, не любил длинные прически.

Следующий раунд был за Воронковым. Через несколько недель после описанного события Бакулин подписал в штабе ЧОПа приказ о назначении Воронкова начальником смены. Теперь у него на объекте было пятеро начальников смен и четыре инспектора охраны, включая его сына, за которого дежурил он сам прилежно и регулярно, надеясь летом пристроить к дачной избе сруб хотя бы в двенадцать-пятнадцать, а то и в восемнадцать-двадцать квадратных метров. А что? Сын у него нежадный. Уже двух внучек ему подарил, не остановлюсь, говорит, пока двух парней жена не родит. Жена у сына ладная, домовитая. Пусть рожает. Вытянем. А чтобы не мешаться друг другу в дачной избе шесть на шесть, нужно пристроить к ней сруб, обустроить пристройку, и пусть хоть отдыхают, а хоть и живут. Коммуникации подведены, тепло, газ, канализация, дорога неплохая, да и пешком от станции недалеко. Двадцать минут от Кольцевой. Лес, озеро не загаженное. Что еще надо?

Восемь соток мало? Вполне хватит, если с умом подойти. Для картошки Бакулин на всякий случай участок прихватил рядом с дачами на бывшем колхозном поле. А работы он с детства не боялся. Украина. Сумская область. Глубинка. Деревня на стыке трех районов. Дыра дырой. Там золотой закон (не поработаешь – не полопаешь) действовал во все века, при всех правителях. В ФЗУ Бакулин вырвался после седьмого класса, а оттуда в армию. А из армии – в военное училище. Всю жизнь на границе. Да в Афгане. Несколько лет в Москве. Конечно, булыжники он на погранзаставах не таскал, лично ничего никогда не строил, не сажал ничего (и между прочим, никого), не сеял. Но службу знал и деревенскую работу, хоть и забыл, но уважал и не разлюбил. И тянулся к ней иногда. А сейчас, если бы как раньше, сто сорок пенсия да разные льготы, неужто он в охрану бы подался? Да на кой ляд ему это сдалось? Или мало он за двадцать семь лет службы с людьми насобачился? Или в армию он попал по призванию, по зову сердца или по желанию родителей-генералов? Да не было у него в роду никого выше командира партизанского отряда и то небольшого, и тот – дед по отцовской линии – умер в год рождения Бакулина Федора, в сорок шестом. Нет, в армию он пошел хоть и по доброй воле да по нужде. Украина-то большая. Когда в кино, сначала в деревенском клубе, в пятистенке еще бывалой, а потом в областном центре, перед фильмом в «Новостях дня» после бравурной музыки показывали украинские сюжеты, он диву давался: вон оно как живут на Украйне милой люди-то! Все у них есть. Радиоприемники, проигрыватели, поля покатые, тракторы, комбайны и прочее, а потом и телевизоры появились… Нет, зря говорить не надо. Была и такая Украина во все времена.

Но в родной деревне Бакулина и в окрест верст на тридцать другая Украина была. Родная, вросшая крепко в землю, с красивыми певучими людьми, но бедная! И немало таких деревень и целых районов было во все времена на Украине, будто бы те красивейшие места действительно у края богатых земель были Богом размещены, Богом же забыты, как забывают иной раз люди о том, что у них там в старых сараях, на чердаках, в чемоданах, покоящихся в антресолях городских квартир.

И тянулись из таких деревень и районов люди во все времена в другие края – российские за длинным рублем, за богатым житьем. Они крепко надеялись, что за пять, от силы десять лет на чужбине (пусть и российской, но ведь чужбине) накопят они денег тьму и вернутся на свою родину поднимать свою родную сторонку да прихорашивать, да обогащать. Куда там!

В шестьдесят первом году повезло старшей сестре Федора Бакулина Зое. Вышла она замуж на целине, уже исчерпавшей все свои возможности, за капитана-москвича Николая Иванова, попавшего под хрущевское сокращение, поселилась в столице, родила двух сыновей. Ох, и радости было в глухой сумской деревушке! Федор сразу после семилетки летом в гости к ней приехал, парубок. Она еще беременной вторым сыном была. Жили они за Курским вокзалом в деревянном двухэтажном доме в коммунальной квартире, в комнате окнами во двор. Хорошая комната на втором этаже. И опять же теплый туалет прямо в доме, и обещали ванную комнату сварганить. Одна из соседок по квартире занимала смежную с кухней каморку, что-то типа чулана с прорубленным в сторону трамвайной линии оконцем. Старая старушенция, ругливая. Зачем, говорит, мне это окно. Шум от него только. Как будто с кухни женский шум не тревожил ее, нервную.

Капитан Иванов порядочный был человек. Он не одобрял тех, кто хотел поскорее ванной обзавестись общей. Иной раз даже ругался с людьми, когда они с отчаяния желали бабушке скорой смерти. Пусть живет, говорил он, зачем желать человеку того, чего себе никто желать не хочет. Он-то и надоумил Федора Бакулина. Не нужны, говорит, тебе никакие комсомольские стройки, наломаешься там, хорошо если женишься удачно. Лучше в армии оставайся. Почему сверхсрочником? Если будешь хорошо служить, начальству приглянешься, просись в военное училище. Анкетные данные у тебя, судя по всему, соответствуют. Подумай об этом. Время у тебя еще есть.

Федор думал об этом еще шесть лет. Три года в ФЗУ и три года в армии, на погранзаставе. И надумал. И потом всю жизнь вспоминал добрым словом своего сродственника, хотя служба ему медом никогда не казалась и легкой не была.

Проиграв второй раунд Сергею Воронкову, за которого в тот раз похлопотал сам Чагов, в девяносто восьмом уже закупивший небольшую итальянскую химчистку, пока одну. Об этом Бакулин узнал совершенно случайно от Сергея Прошина, чудом проговорившегося во второй день Нового года, когда они с ним вместе дежурили. Чудом, потому что никогда ни до, ни после этого Прошин ни в каких разговорах не упоминал всуе и не всуе фамилию Чагова.

Проиграл, так проиграл. Может быть, руководство и право. Им наверху видней. У них, помимо всего прочего, есть и свои интересы. Бакулин хорошо держал удар. С достоинством и честью. Но расхолаживаться он не думал.

Да, все в жизни он делал верно. Добился многого. Но оседать в доме с внучками ему было еще рановато. Нужно прикопить деньжат. А то и начать свое дело. Чем он хуже Чагова? Тем, что у того в Москве людей своих много? Но люди – не звезды на небе. Их можно и найти, да и не такой уж «сирота» Бакулин, были у него кое-какие связи в Москве. С Афгана остались. Постоянно звонят. Интересуются. А вот у них-то связи есть. Нужно использовать их.

Эти планы не отвлекали Бакулина от конкретики жизни. Он продолжал наводить порядок на вверенном ему объекте, мечтая сделать свое подразделение лучшим в ЧОПе, в системе ЧОПов района, потом столицы, а потом и всех ЧОПов страны, еще очень огромной. Чтобы застолбиться здесь надолго.

Новую форму он пробил в середине января. Охранники в новых куртках, удлиненных, почти полупальто, с толстым искусственным мехом выходили на ворота и добрым словом вспоминали Бакулина. Было за что. Он в неделю по два-три раза ездил в штаб ЧОПа, уговаривал, просил, требовал, грозился разрешить охранникам одеваться в любые одежды, хоть в тулупы. Зима же холодная, а людям-то всем за сорок, говорил он с чувством, и это чувство было неложным, его самого спина замучила – то ли радикулит, то ли еще что. Нет-нет да так прихватит, никакие разогревалки не помогают.

Добил он начальника ЧОПа, выдал тот денег на девять курток, и рады были люди такому потеплению, и затеплились лица охранников: может быть, скоро и прибавят им к окладу, раз уж раскошелились на девять зимних курток да на девять беретов со значками.

Но вдруг случилось в конторе ЧП невиданное – кража! Аккурат на 22 февраля, перед праздником. Гудели слегка сотрудники. Разъезжались по домам веселые. А наутро праздник. А через день вернулись сотрудники к своим важным делам, вошли серьезные в свои кабинеты и на тебе, горе охранникам! В одном кабинете пропал телефон с определителем. Хорошие стали делать телефоны, сначала за бугром, а потом и на Восточно-Европейской равнине и за Югорским камнем, тоже бугром приличным, если со стороны на него глянуть. Не нужно мучить, страдать, думать, брать ли трубку или не стоит. Зазвонил телефон, на табло номер звонящего проявился, а тебе уж решать, брать или не брать.

Если бы еще эти телефоны помогали воров находить – совсем бы хорошо стало. Особенно в таких фартовых конторах, где оклады сотрудников… ну уж вроде бы не должны провоцировать их воровать телефонные аппараты.

Началось разбирательство, кулуарное, естественно, потому что выносить такой стыд в коридоры конторы никто не хотел. Сотрудники в один голос: наши не могли. И уборщицы. Они, кстати, тоже наши. По 15–20 лет здесь отработали, ни одного случая не было. Ищите. Вы же здесь оставались, вы охранники. Ну что ты скажешь?

Пишите объяснительные записки. Не будем. Мы в конце концов офицеры (не забыли – и то хорошо) и брать ничего не брали. Нужны нам ваши определители.

Сергею Воронкову крупно повезло. Он заступил на смену в тот день, когда обнаружилась пропажа. А значит, его смена никаким боком к этому делу. На беду Бакулину – он дежурил в тот злосчастный день, 22 февраля. Сначала начальник охраны объекта не обратил на эту деталь никакого внимания. И никто не обратил. Но слово было брошено – пишите объяснительные, Сергей его поймал и в присутствии своих, охранников, и чужих, сотрудников конторы, громко спросил Бакулина:

– А ты сам-то написал объяснительную?

– Кому? – опешил Федор Иванович.

– Нам, прежде всего. И начальнику смены, в которой ты дежурил вместо своего сынишки. Так, мол, и так. Я отец капитана, сам полковник, прошляпил, будучи на дежурстве, не заметил, проверяя журналы, расслабившись, как из помещения конторы вынесли дорогой, стоимостью целых десять бутылок водки, старый телефон. Обязуюсь водку купить и дело на своих охранников не заводить. Подпись. Ознакомлен.

Воронков, вредно улыбаясь, мял, звонко хрустя суставами, пальцы рук. Ему, видимо, казалось, что все, кто слышал его, должны смеяться до упаду, требовать от Бакулина: «Пиши объяснительную, командир!» Но никто не смеялся. И вряд ли судьи (имелись бы здесь таковые) признали бы за ним победу в этом раунде.

– Ты на что намекаешь?

– Мы, между прочим, офицеры. И такой дрянью заниматься не будем. И всякие объяснительные писульки нам писать нечего. А если уж ты стал тут по случаю командиром, так будь добр, защищай нас от всяких олухов, а не подставляй по любому поводу.

Эту схватку Воронков не выиграл. Хотя и Бакулин тоже. И ничьей здесь не было. Похоже, что здесь оба они проиграли.

Дело с телефоном заглохло. О нем не вспоминали до весны. В апреле Бакулин пробил еще одну форму – летнюю. И наконец-то охранникам прибавили к окладу процентов двадцать пять. А с мая начались отпуска, и график дежурств стал плотнее.

И к этому времени всем стало ясно, что Бакулин и Воронков в одной берлоге не уживутся. Сергей, по сути своей, не боец, хоть и бывший борец, незаметно упускал инициативу в затянувшейся схватке. Федор Иванович действовал будто бы по заранее составленному и утвержденному в верхах плану. Не каждый день, но регулярно он записывал в «Книгу сообщений и приказов» свои «мемуары», как назвал эту работу Сергей, и там фамилия Воронков встречалась очень часто. Причем никто, даже из самых придирчивых недругов бывшего полковника, не смог бы уличить его в предвзятом отношении к подчиненному. Он писал правду и только правду, и приказы его, хоть и были слишком уж солдафонскими, являлись своего рода логическим завершением «мемуаров».

В мае погода стояла сумрачная. Правда, в первые дни месяца распогодилось, но тут же воздух охолодился, небо застыло, напряглось, будто прудовая вода за ночь до первого льда, развеселившиеся было птицы поутихли, почки сжались в крохотные комочки, а в местах, заботливо обогретых солнцем, сникли распустившиеся деревья, сжали в кулачки крохотные листы. Дальше – хуже, холоднее, пасмурнее, ветренее.

До одиннадцатого мая в конторе каникулы. Охранникам радость, меньше работы, не надо торчать постоянно у ворот или бегать к воротам, выпускать или впускать машины. А сотрудникам, дачному народу, такая погода ну просто не в жилу. Многие из сотрудников конторы картошку на своих дачных участках не сажали, вообще ничего не сажали, не приученные к этому благородному делу, для них совершенно бесполезному, потому что на рынках же все есть, зачем себе голову морочить да землю лишний раз тревожить. Пусть отдыхает. Этакие новые русские зеленые. Приехали они на ближние или дальние свои дачи, побродили по не тронутым бомжами лесам день, другой, третий, и надежно испортилось погода, а вместе с ним резко ухудшилось настроение. Хоть в Москву уезжай. В преферанс можно и на балконе поиграть, и такие же в городе газеты, и телевизионная накачка, и сухая пыль вперемежку с сиплыми осенними дождями. Воздух, конечно, на дальних и даже на ближних дачах куда свежее московского, но…

По настроению, то есть по погоде, действовал в те дни Федор Бакулин. Он вдруг вызвал весь личный состав в контору и провел собрание с таким блеском, на который способны только опытные замполиты. Охранники слушали страстное его выступление молча. Говорил он, как и писал в своих «мемуарах», правду и только правду. Дисциплину нужно поднимать на соответствующий уровень. Следить за внешним видом. Не приставать к сотрудникам. Уборщицы жалуются на неадекватное поведение Воронкова. Он заигрывает с ними, шутит, будто это пионерки со швабрами в руках, а не взрослые уборщицы солидной фирмы. Считаю недопустимым использование Воронковым сотрудников нашего предприятия в своих личных корыстных целях. Подобные сигналы имеются.

Лица охранников были сонными, как в давние времена на политинформациях.

– Устроил здесь врачебную практику. Лечит всем, понимаешь, головы.

Сергей напрягся. Неужели этот долдон пронюхал о Татьяне? Русская разведка всесильна, если захочет таковой быть. Это он знал наверняка. Но и он и, главное, чрезвычайно осторожная Татьяна Николаевна, тоже не лыком шиты.

– В конце концов, – продолжал напористо Бакулин, – использовать служебное положение да еще деньги брать с уборщиц недопустимо для совет… то есть российских офицеров.

– А ты не завидуй, можешь сам попробовать, советский офицер! – усмехнулся Воронков с облегчением. – Только не получится у тебя. Кишка тонка.

– Зачем мне заниматься не своим делом.

– А ты и сейчас не своим делом занимаешься.

По весне Воронков разошелся. Лучше бы молчал. Ну говорит человек говорливый, пусть говорит. Молчи в тряпочку. Больше пользы тебе и ему, говорливому. Так думали почти все старшие смен. Бакулин будто бы не слышал едкой реплики Сергея. Он продолжил свою сдержанную и утомительную речь.

– Нечего нас выставлять на посмешище. Нина со мной как-то разговорилась, слушать же стыдно. Да, я служил в Советской армии. А потом в Российской. И горжусь этим. И мне стыдно, когда больная женщина говорит: «Что же он за врач такой. Деньги взял, а вылечить не вылечил. А еще офицер».

– Сама виновата, – буркнул, заметно краснея, начинающий врачеватель. – Слушать надо было, что ей говорят.

– Не надо здесь, на объекте, шарлатанством заниматься.

Сергей нахмурился, злея. Задели за живое. Начинающим врачевателем он себя назвать не мог. Горы прочитанных книг. Опыты с Татьяной Николаевной и собственной женой. К кому они обе только не обращались! Татьяна, женщина при деньгах, столько долларов угрохала на разных доморощенных Кашпировских и никакого толка. А он за десять-пятнадцать минут снимает ей головную боль. Будто и не было ее.

– Сам ты здесь шарлатанишь, если не сказать больше – шакалишь. Деньги сшибаешь за две должности, деловой.

– Я не позволю, чтобы во вверенном мне коллективе начальники смен занимались подобным.

– Да не просил я у нее денег. Сама дала.

Это уж так на Руси заведено. Всегда сами дают. Никто не просит. А потом сами же обижаются.

Бакулин брови нахмурил и подвел черту:

– Учитывая вышесказанное, а также небрежное отношение к служебным обязанностям, к ведению документации, я пришел к следующему решению.

– И к какому же? – спросил Сергей, но можно было и не задавать этот глупый вопрос, и так все было ясно.

– Первое. Я снимаю Сергея Воронкова с должности начальника смены. Второе. На эту должность назначаю Михаила Шипилова. Третье. Сергея Воронкова назначаю на должность инспектора охраны. С этими вопросами все. Переходим к следующему вопросу повестки дня нашего собрания.

– Ох, и соскучился ты по повесткам дня! – ухмыльнулся Воронков.

– Погоди ты! – осадил его Петр Польский. – Зачем в бутылку лезешь, честно говоря? Федор Иванович, уж больно ты крут. Михаил, конечно, достоин повышения по службе, но мы же все здесь начинали. Претензий к нам никаких. Нина… надо поговорить с ней. Может быть, она что-то напутала. Зачем воду мутить, в самом деле?

– Этот вопрос решен, Петр Иосифович. Я не потерплю на объекте халатности и распущенности, а тем более такого безобразного поведения. Итак, второй вопрос повестки дня – разное.

Разное – это для Бакулина десерт, для Воронкова – бездарная тягомотина, а для остальных – возможность выговориться.

Десерта, однако, не получилось. Охранники, старшие смен предъявили Бакулину много требований, основным из которых была зарплата. Справедливости ради, стоит отметить, что все без исключения коллеги Воронкова пытались подействовать на Бакулина и уговорить его изменить свое, слишком уж строгое наказание. Не получилось. Федор Иванович своих решений не менял.

Собрание продолжалось по-советски, более двух часов. Недовольные офицеры попрощались с Бакулиным и пошли пить пиво. А Федор Иванович позвонил жене, договорился с ней о встрече и твердой походкой направился к метро. Хотя, если говорить честно, ему тоже хотелось попить пивка.

Ехал Бакулин с женой на сороковины. Бывший капитан Николай Иванов не дотянул двух лет до семидесяти, умер. Сердце подвело, хотя и жил он в последние четыре года во Владимирской глубинке в большой деревне в трех километрах от большака в отцовской избе. Отец-то у него покрепче был, а может быть, поохочее на жизнь. В девяносто первом на восемьдесят девятом году ушел, а уж чего он только не испытал. Правда, не испытал отец капитана раскулачивания, всевозможных репрессий, тюрем по разным мелким поводам, разводов, переездов – этих бичей двадцатого века для многих его ровесников, земляков, знакомых, друзей и некоторых родственников. Зато разруху и голод, две войны и три ранения, опять разруху и карточки, и труд, труд, труд – этого досталось ему с лихвой. Тем и живы были отец капитана и его семья: жена и три дочери и сын, которого сразу после войны взяла к себе в Москву на воспитание старшая сестра отца капитана – то есть родная тетка Николая, прочно осевшая в столице еще во времена испанских событий.

Работала она на военном заводе, удачно вышла замуж, детей воспитала, племянника выучила, тот в пятидесятом ушел в армию и до шестьдесят первого служил Отчизне верой и правдой, стал капитаном, мог бы и в академию поступить, но вдруг, сокращенный, вернулся в Москву.

Тетка и в этот раз крепко позаботилась о нем: на хорошую работу устроила, в заочный институт уговорила поступить. Не медленно, не быстро шел капитан по жизни, последние пятнадцать лет до пенсии преподавал в техникуме политэкономию, в девяносто первом похоронил отца, еще три года отработал уже с одним инфарктом и баста, сказал, хватит, ничего я в новой жизни, в новых русских прихотях не понимаю и понимать не хочу. И уехал в деревню в срубленный еще отцом и сохраненный сестрами дом. Инфарктов у них в роду не бывало. Да и откуда бы им взяться в краю, который давал стране, городам и столицам, разных Муромцев да прочих крепких мужей!

А тут на тебе – инфаркт. А потом второй – уже в деревне. Зоя, жена, все на телевизор списала. Газет-то они в деревне не читали – только военные книги. Чувствительный у меня Николай и дюже справедливый. Чуть что не так, не по его разумению, сразу нервам волю давал. А не так в телепередачах было все. Она даже на хитрость пошла, одного знакомого позвала, тоже москвича и тоже пожилого, он что-то в телевизоре крутанул, тот и перестал работать ей на радость.

Муж с рыбалки пришел, удивился, выругался зло: «Ничего делать не умеют, оболтусы». Принес из сарая старенький «Темп-6», включил его и сказал поучительно жене: «Это аппарат! Его в шестидесятые за границей брали. Очереди, знаешь, какие были! Да что я тебе толкую, вместе же покупали, а потом сюда привезли деду, царство ему небесное. А эти обалдуи чубатые даже курей разводить не умеют, все от дяди Сэма тянут сюда да от внуков Мао и Ким Ир Сена. Деляги чертовы. Прости, Господи, душу грешную!»

Этот «Темп» его и доконал. Бакулин с женой приехали во Владимир, чертыхнулись в один голос: «Опять автобус отменили! Что хотят, то и воротят!» Пришлось два часа слоняться по привокзальным улицам, ждать автобуса.

В последний раз он был здесь в девяносто первом, на похоронах. Так же, как и сейчас приехали они в два часа – только лето стояло жаркое, июльское – отругали всех водителей автобусов и их начальников, впрочем, не очень громко, два часа сидели сиднем на скамейке, сначала в тени, а потом опекаемые солнцем, с трудом пробились в салон, она села, он стал рядом, неудобно все-таки, старушки вокруг да женщины с малышами. В автобусе было густо, но ветерок приятно шевелил мягкие редкие волосы Бакулина, не давила жара. Потом стало хуже.

– Сквозит! Закройте окна! Здесь же дети! – потребовала какая-то мамаша, ей в тон заголосили точно такие молоденькие женские голоса, и ветерок пропал.

«Ничего, оно и к лучшему», – вспомнил свою поясницу Бакулин, терпеливо осматривая местные дали, лесами охваченные, косыми полями раздвинутые да мелкими дорогами кривыми изрезанные, да всякими сельскохозяйственными постройками испещренными – да уж нет, чего там скромничать, не испещренными, а грязно заляпанными, загаженными. Федор Иванович, приближавшийся в тот год к своему сорокапятилетнему юбилею заинтересованно осматривал владимирские дали, по-хозяйски. На дачный участок не так далеко от Москвы он рассчитывать мог смело. Но предложение Зои казалось ему куда заманчивей. Обжитая старая деревня, добротный сруб, стоять ему еще и стоять, ухоженный сад, за садом хоть сорок соток бери под огород, пруд огромный, быстрая река, вокруг ягодные леса, грибные, тишина. Стоит подумать. А дачу под Москвой можно и сыну оставить.

Автобус остановился возле деревушки на мягком косогоре. Нехотя раздвинулись двери. Пассажиры, толкаясь, продвигались к выходу, водитель хлопнул дверцей и пошел к колодцу с большой бутылкой из-под спирта «Рояль».

И в этот миг дрогнуло сердце Бакулина. Он услышал давно забытый, с детства забытый печальный звук.

– Что это? – вырвалось у него невзначай.

– Коровы недоенные скучают, – кто-то равнодушно ответил.

– Как это недоенные?! – Федор Иванович офицером был невпечатлительным, иначе полковником не стал бы. К тому же бед он насмотрелся всяких. Но тягостное мычание сотен коров потрясло его. И равнодушие автобусных пассажиров.

– Да так. Электричества нет опять!

– Федор, дай, пожалуйста, очки! – Жена поставила его на место, мол, нашел с кем и о чем разговаривать.

Водитель автобуса кружкой медленно наливал из ведра воду в «Рояль». Бакулин прикусил губу, а по деревенским окрестностям также медленно, как вода заполняла бутылку, расползался волнами грустный, многоголосый мотив недоенных коров. Хоть уши затыкай. Хоть выводи всех пассажиров из автобуса и отправляй их в коровник. Пусть садятся на низкие стульчики, ставят перед собой ведра и ручками своими, нежными и грубыми, ловкими и неумелыми, любыми, пусть доят они коров, родившихся не для опер грустных, не для песен таких заунывных, тревожных.

Не знал Бакулин, что такое настоящий голод, повезло ему. Но жмыхом он, помнится, объедался. В ФЗУ с ребятами на станцию бегал, там, в амбаре, за воротами, высоко посаженными, жмых валялся горами. Горы плиток темно-коричневого цвета, хрустких. Подлезть под ворота было невозможно. Пацаны брали с собой длинную палку с вбитым на конце гвоздем буквой «г» и вытаскивали иной раз по десять плиток жмыха, прежде чем их, как цыганистых воробьев, кто-нибудь не отгонял от склада: «Кыш отсюда, чеграши!»

– Сколько он тут стоять будет! – вырвалось у него, и опять по-учительски зыркнула на него жена.

«Убил бы этих электриков!» – подумал Бакулин, но не успел он продумать в деталях эту убийственную операцию, как дверца кабины водителя щелкнула, открылась, хрякнул мотор, колыхнулись в салоне пассажиры…

На этот раз у вокзала сидеть было негде и неприятно. Скамейки стояли грязные, май задержался на черемуховых холодах. Бакулин с женой бродили по близлежащим магазинам, устали, прорвались на сидячие места, сели и упрямо уткнулись в книги: не уступим, сами устали, как собаки.

Бакулин давно уже раздумал приобретать дом в этих краях. Лучше он деньжат прикопит да соседский участок с щитовым домиком купит. Идея у него такая была. Сосед по даче обещал подождать до следующего лета. А он человек слова.

Так что можно не глазеть по сторонам, нужны ему эти дали владимирские. И чего тут красивого? Обшарпанные домишки, избитые шоссейки, вросшие в землю, почерневшие снизу доверху, сморщенные, как майские грибы избушки, потрепанные леса. И остовы разграбленных коровников, мастерских, других сельскохозяйственных построек, по кирпичику растасканных то ли новыми, бестолковыми, то ли старыми, подусталыми русскими.

– Мать твою! – едва слышно прошептал Бакулин, а жена его даже от книги не оторвалась, нравилась ей безликая проза детективов, в которых было много ахов, вздохов, выстрелов в никуда, в манекенных героев, в роботов…

Да и сам Федор Иванович в последние годы пристрастился к этому чтиву, неизвестно почему. Нравились ему герои русских детективов (иностранных он не понимал) и приключения, и навороты, и намеки в пустоту, о пустом – обо всем и ни о чем. Приятно было, читая эту белибердень, ощущать себя другим, совершенно другим – не антигероем, но хорошим человеком, офицером, пусть и бывшим. Никогда и в мыслях у него не было убивать кого-то, воровать, грабить, совершать другие противозаконные и антиобщественные поступки. Не для этих дел мать его родила, так он всегда думал. И жил он по своему осознанию себя самого. Но раньше даже просматривая в очередной раз «Место встречи изменить нельзя» или что-то в этом роде он ощущал, пусть и не так остро, некую неудовлетворенность, нехватку чего-то важного для него в фильме. Теперь в этом плане было все нормально. Он читал русский детектив и гордо было у него на душе. Он не такой, он не быдло собачье, а нормальный человек. Он идет другим путем, к другим целям и он достигнет их.

Но здесь, в автобусе, петлисто пересекавшем Владимирскую область почти в южном направлении Бакулин ощутил иное чувство. «Мать твою! Что же деется-то!» – повторил он про себя, закрыл детектив, положил на книгу крепкие ладони и незаметно для себя самого обмяк телом.

Разруха, ты, разруха. Неродная сторона, да все же родина. И все видят. И все знают. И все читают дешевые детективы, расслабляясь, отдыхая, чтобы отдохнув, проснуться по утру и носиться по Москве по делам, и строить свой личный, семейный коммунизм, ой, нет, теперь капитализм.

Сильным человеком был Бакулин, умел он приспосабливаться, приноравливаться, добиваться своего, отбрасывая в сторону ненужное, неважное. Кому нужны фундаменты растасканных построек? Какой смысл волноваться из-за них? Пусть другие волнуются – кого это должно волновать по должности. А если они не мычат и не телятся, только в газетах да на телевидение позированием и самолюбованием занимаются, то он-то здесь причем?! У него своих дел по горло.

Бакулин внутренне собрался, решительным движением открыл книгу на нужной странице, уголок которой был аккуратно загнут, разогнул его, и дорога с ее исковерканными окрестностями исчезла.

Детективы он полюбил недавно, хотя и раньше ему приходилось читать немало, да еще и работать с текстами, скажем, с докладами Генеральных секретарей ЦК КПСС, с трудами основоположников марксизма-ленинизма и с другой подобной литературой. Эта штатная работа доставляла ему огромное удовольствие строгостью стиля, убедительностью, уверенностью в том, что поставленные задачи и цели будут обязательно выполнены. Бакулин в какой-то момент жизни вдруг усомнился в искренности всего им лично прочитанного и постоянно читаемого. Но вида не подал. Скрыл все в себе. От товарищей по партии, от офицеров, от работников политотдела (не приведи Господь, догадались бы!), от собственной жены. Сын в те годы был еще младшим школьником. Да и не сказал бы он никогда родному сыну о своих переживаниях и сомнениях. Зачем ему жизнь портить? Пусть смело идет в пионеры и отдыхает в пионерских лагерях, вступает в комсомол, а потом и в партию. Дело это верное, важное. Без партии никак нельзя.

В партию его сын вступил на втором курсе военного училища. Бакулин в тот год служил в Афганистане, получил ранение, легкое, но все же. После госпиталя он даже в отпуск идти отказался, и это обстоятельство, как ему казалось, сыграло свою роль в важном для семьи деле: все-таки на втором курсе не каждому курсанту удавалось стать кандидатом в члены КПСС. Учился сын его неплохо. Активно участвовал в общественной жизни, был чемпионом училища по лыжным гонкам, хорошо стрелял. Но этого ему явно не хватило бы для вступления. А тут отец. Настоящий советский офицер. Пример для подражания.

Свои сомнения он, конечно же, накрепко удерживал в себе. По многим причинам. Во-первых, опытный политработник Бакулин еще в семидесятые годы подметил цепким взглядом, что сомневается не только он, что среди сомневающихся есть люди повыше рангом. Но ведь в молчанку играют, делают все честь по чести, на собраниях и на политзанятиях говорят без тени сомнения, при этом не забывают о своих личных интересах. И в гору идут. И медали получают. Сам Бакулин, например, в 1971 году был награжден юбилейной медалью «Сто лет со дня рождения В. И. Ленина», как и многие другие, тихо сомневающиеся. Сопи в две дырки, делай честно свое дело и другим не мешай заниматься тем же. Добротная житейская философия. Не мешай не мешающим тебе. А мешающих научись обходить, обгонять, как на лыжных гонках или кроссах. Обогнал, оторвался – он уже тебе не соперник и мешать тебе не может.

Даже во второй половине восьмидесятых, даже после второго ранения, не легкого, но и не тяжелого, Бакулин оставался верен своей жизненной философии, хотя в те годы, во-первых, сомневающихся расплодилось, а во-вторых, количественное изменение перешло, подтверждая правомерность известного закона, в новое качество: в стране появились люди, рьяно и смело отрицающие то, с чем почти полвека прожил подполковник Бакулин.

Это было непростое для него время. Приучивший себя молчать он не мог и не хотел давать волю словам, страстям, эмоциям. И большого труда ему это не стоило. Другое дело – сын. Нормальный человек, молодой, о славе мечтает, о победах. Как убедить его вести себя потише, поосторожнее? Неосторожных бьют. И не только в боксе и на войне. Бакулин заводил разговоры с сыном, но тот, уверенный и совсем неопытный, прекращал «болтовню». Это тревожило отца.

В 1991 году он бы испереживался, если бы не свалилось на его голову счастье нежданно, великая удача: сын женился в начале августа. Отгуляли они свадьбу в столовой, и на месяц молодые рванули в отпуск в Сумскую область. И Бакулин увязался с ними, рыбку две недели ловил в родной реке, где и плавать научился. Вот уж повезло ему в тот год принятия важных решений.

В отпуске он был, никому ничего плохого не сделал. Вроде бы как отмолчался не по своей воле, а по великому случаю.

И это молчание оценили нужные люди. Еще два года спокойной жизни прошли. Сын быстро помудрел, молчать научился, третью звездочку его обмыли вовремя. А там и отцу подфартило: получил Бакулин-старший полковника в сентябре девяносто третьего года и отбыл в отпуск. Он словно почуял опасность, сбежал из Москвы в свою родную деревню, от драки сбежал. И правильно сделал. В сорок семь дерутся только сумасшедшие или алкаши.

Отпуск, однако, догулять не удалось. Вызвали в Москву.

Прощался он с родными, как перед казнью. Но казни не было. Постреляли немного, в войну поиграли в центре Москвы, и в политику поиграли те, кто без этого жить не может, у кого других более интересных жизненных дел и амбиций нет. Пошумели, короче, как на деревенской осенней свадьбе, когда гулять можно без оглядки, когда именно это безоглядство в конце концов опаивает людей до драчливой одури.

Хороша была «свадьба» осенью девяносто третьего! Время женило на себе красивую страну, хотела она того или нет, неважно, нравился ей жених или нет, неважно. Это время. Всесильное и своенравное НЕЧТО, чему и определение-то давать страшновато. Дал – значит, сознался. В своих сомнениях, мыслях, мечтах. Но разве мог сделать такое теперь уже полковник Бакулин?! Да ни в коем разе. В женихи он ни к кому не набивался, а в мужья – и подавно. У него жена была хорошая и красивая, и хозяйка замечательная, и верная к тому же. У него и в молодости-то таких помыслов не появлялось. Политработник, одно слово. У всех на виду. Чуть что не так – служба по боку. А у него всегда и все было так, как надо. Ни одного прокола, никаких сомнений, никаких отступлений от генеральной линии партии и своего собственного жизненного кредо. Хотя, если честно говорить, иной раз и трудновато ему было держаться этой линии. Какой русский офицер (да и иностранный тоже) не бывал, к примеру, в командировках вдали от родного очага, от заботливой жены?! Какой офицер не испытывал на себе жар жадных ресторанных девиц? Э-э, что говорить, не каждому удавалось сдерживать себя, далеко не каждому. Даже из политработников. Не говоря уже о технарях, строевиках или, например, вэдэвэшниках, летунах…. Бывал в командировках и Бакулин. Да еще в каких. Но ни разу он не дал себе поблажки и не пригласил в гостиничный номер какую-нибудь жадноглазую бабенку. Не женихался он и точка. Линии своей держался твердо. И сомнения, и желания отметал в стороны. Налево и направо. Как ему это удавалось делать? А очень просто. В первую же свою командировку он налетел на одну такую бабенку в ресторане, на дне рождения у бывшего сослуживца. Деваха была – оторви и брось. И к тому же без комплексов. За столом она вела себя пристойно, опытная, ничего не скажешь. Но когда Бакулин пригласил ее на танец, она честно ему шепнула: «У меня сегодня пустая квартира. Дети у матери, а муж вчера на Дальний Восток улетел. Ну как, здорово?!» Действительно, здорово. Бакулин – сильный в те годы и молодой – не уступил бы по этому делу даже владельцу среднеазиатского гарема. И отказаться от соблазна он в тот вечер никак не мог. Гулянка закончилась. Все тихо-мирно разошлись. Бакулин и его пассия оказались вдвоем на зеленой улочке южного городка. Пришли, не замеченные никем, в ее пустую квартиру. Повеселились, поиграли в гаремные игры, яростные. Рано утром Бакулин явился в гостиницу, сказал что-то оправдательное консьержке, прошел в номер, час стоял под душем (первый раз он в такой роскошной гостинице был, обкомовской, новой), на службу пришел вовремя – никаких следов вчерашней пьянки и ночных гаремных игр. Но уже на обеде начались у него переживания. Дружок, бывший сослуживец, как бы невзначай стал такое наговаривать на свою вчерашнюю гостью, что у Федора мурашки по спине побежали. А вдруг все это правда?! А вдруг она действительно лечилась в больнице, и с мужем она уже как пятый год в разводе, и в области-то у них эпидемия венерических заболеваний.

Две недели ходил сам не свой Федор Бакулин. Из гостиницы ни на шаг. Дел, мол, много. Служба есть служба. А в день отъезда увидел на улице ту бабенку, она окатила его презрительным взглядом и даже не поздоровалась… Нет, друзья, а тем более обыкновенные бывшие сослуживцы, конечно же, могут и пошутить. У них к тому же свои интересы в этих делах. Бакулин-то уехал, помахал ручкой, а ему здесь жить не пойми сколько лет. И все-таки лучше без этого. Без переживаний. Случаев в жизни много бывает разных. Налетишь по глупости, а потом что? Вся жизнь кувырком. А зачем ему такие кувыркания?

В девяносто третьем году, в ту осеннюю кровавую «свадьбу» и особенно после нее, Бакулин чувствовал себя так же тревожно, как в те две недели во время первой своей командировки. Полковник, из деревенских пацанов родом, без вышки, но служака, каких поискать, понимал, что нужно принимать решение, нужно. И в те летние дни первой командировки он, вспоминая проведенную с чужой молодой женщиной ночь, тоже понимал, что нужно принимать решение, нужно. Очень хотелось ему повторить ту ночь, очень не хотелось ему верить бывшему сослуживцу. Но… а вдруг? А вдруг он прав?!

То были дела, хоть и важные для всей его службы, да и для внутреннего самочувствия, но все же не жизненно важные. В конце концов, жена полностью удовлетворяла его, даже с запасом. А в командировках можно и потерпеть. И он терпел. Всю свою жизнь, в которой командировок было немало.

Другое дело – осенняя свадьба девяносто третьего. Дело было серьезное. Обручение вроде бы состоялось давно, и расписалось Время со Страной, и соответствующий обряд прошел в церквах, и Страна с бывшим мужем, казалось, окончательно развелась, – почему бы ей не жить с новым супругом в мире и счастье на радость себя и людям?! Ан нет. Набежали со всех сторон женихи на Москву и стали свои претензии предъявлять, да молодых стравливать, да к невесте-красавице ластиться, словами ее разными да посулами с толку сбивать, держа за пазухой винтовки с оптическими прицелами.

Устроили они заваруху. «Отдай, – кричат мужу счастливому, – это – мое!» – «А не отдам, – муж в ответ, – и тебе раскровяню носопырку, а то и порешу, бога душу мать».

Хороша была невеста, нечего сказать. За такую можно и жизнь отдать.

Договориться мирно не сумели, потому что дел по осени в русской земле не так много, и пошли друг на друга, и устроили бучу в Златоглавой. Чисто деревенскую свадебную драку, по сути своей, но не по методам. Собственно говоря, и в этом Время виновато. Давно уже на Руси и в околорусском пространстве забыли те драки, при всем честном народе, стенка на стенку, до первой крови. Удаль молодецкая! Тоже ведь уметь надо бить-то по-честному. Врезал какому-нибудь Кирибеевичу кулаком в грудь, тот и скопытился: ноги кверху, на землю пал бездыханный, и никакое зеркальце ему уже не нужно. Ну это так, в крайнем случае. Если достал совсем, опричник окаянный. А если это ватага из соседней деревни, то… зачем своих мертвым боем бить, кулаки напрягать да всю свою силушку? Тут, потехи ради, побуцкаться можно, превосходство свое показать. До первой крови и – по своим деревням. Да следующего раза.

Ушло то время честных драк, давно ушло. И не вернется оно уж на Русь бедовую, растерявшую по дороге истории всех своих честных бойцов, а новых еще не народившую. Стенка на стенку.

Хорошая винтовочка с иностранной оптикой, тренированные в глубоких подвалах да в лесах стрелки, закаленная в бездумье нервная система, крикуны на трибунах, деньги в банках за каждый точный выстрел – ну и женишков ты себе заимела, Красивая Страна!

Федор Бакулин, человек отходчивый, мечтал и в этот раз отсидеться, отмолчаться, прикинуться деловым и нужным. Чтобы не подхватить какую-нибудь заразу в то заразившееся злобой время осеннее. И получилось у него это. Не заразился. Слава Богу, профессионалом он в своем деле был отменным.

Кровавая осенняя свадьба закончилась. Стрелки растворились в шумном городе, в уставшей от пирушки стране. Крикуны трибунные заняли новые ниши (в такой-то стране всем крикунам найдется ниша). Драчуны поутихли, вспомнив о насущных проблемах, о своих личных семейных делах, а Федор Иванович Бакулин, отслужив стране верой и правдой двадцать семь лет, стал пенсионером.

Оно и к лучшему.

– Федор! – жена толкнула его в локоть. – Нам выходить.

– Да. Знаю, – ответил он по-боевому, и через несколько минут они уже шли по избитой, когда-то асфальтированной дороге к небольшому селу, серые избы которого прятались в муарах еще не распустившихся деревьев в трех километрах от большака.

– Смешной ты! – улыбнулась жена. – Книгу открыл, а читать ее забыл. Ни одной страницы не перелистнул за полчаса. И не спал вроде.

– Жаль его. Хороший человек был, – сказал зачем-то Бакулин, отбросив в сторону, как ненужные, свои автобусные думы.

А жена его, Елизавета, полная, мягкая, южноукраинской стати, слегка недотянувшая до кустодиевских купчих, видимо, по причине своего некупеческого происхождения, но того же бойкого нрава, крепко осевшего в женщинах Поднепровья со времен знаменитой Ольги, глянула на него по-доброму и охотно приняла заявленную им тему разговора. Шли они недолго. Село быстро пропечатывалось рисунками изб и участков на фоне сухого неба…

Помянули односельчане Николая Иванова добрым словом, родственники слов добрых добавили, не скупясь, и генерал, обитавший здесь с девяносто первого года, речь теплую сказал. Бакулин с ним в тот год и познакомился накоротке. Возвращались они после похорон отца Николая Иванова с кладбища, на улице встретились с генералом в тренировочном костюме. Николай представил их друг другу. Генерал был вежлив и скуп. В гости, однако, пригласил. На следующий день Иванов уговорил Бакулина зайти на пару минут к генералу. За те сутки вежливости не растерял, но показался странным и хозяином, и генералом. Слишком уж по-деревенски была обставлена его изба. Ни книг, ни мебели, ничего городского. Кроме телевизора, черный экран которого показался Бакулину безжизненным и пустым.

Генерал потчевал гостей отменной наливочкой, но сам пил мало и, быть может, поэтому разговор между ними не закрутился. Бакулин по доброте замполитовской души вспомнил о «Новостях» (а почему бы не посмотреть?!), хозяин нехотя включил телевизор, громко оживший, сел от экрана подальше и демонстративно повернулся к окну, в котором мягко шевелились ветви молодой вишенки.

Вдруг лицо генерала исказилось в страшной гримасе. Бакулин внимательно слушал новости и не заметил реакции хозяина. В это время в избу вошла жена генерала. Она стремглав бросилась к телевизору, щелкнула выключателем, черный ящик тут же омертвел, а женщина, извинительно глянув на гостей, сказала генералу:

– Константин! Пора принимать лекарства! – И, повернувшись к гостям, извинительно молвила: – Извините, гости дорогие, у Константина Георгиевича режим.

Мол, идите отсюда и поскорее.

Иванов и Бакулин браво встали со стульев, хотели попрощаться с генералом, но хозяйка огромным щитом отгородила мужа от гостей, обняла его одной рукой, а другой как-то по-детски замахала из-за спины: «Ну в самом деле уходите!»

– Что это с ним? – уже на улице Бакулин спросил Иванова.

– Нервы. Он такое повидал, что врагу не пожелаешь.

– В Афгане и я всякого насмотрелся, – пожал плечами Федор Иванович.

– На земном шаре в нашем веке были места и пострашнее Афгана, – загадочно произнес бывший капитан. Он явно что-то знал о судьбе генерала, но говорить об этом не хотел.

– А телевизор тут причем, Николай? Там же ничего такого не сказали.

– Если говорить откровенно, я сам этот ящик стараюсь не включать. Пойдем в дом.

В этот раз генерал выглядел свежее, бодрее, хотя телевизор он так и не полюбил, и стал еще замкнутее. И в гости он Бакулина не пригласил, ушел быстро с поминок, как уходят с застолий большие люди.

Федор Иванович не обиделся на него. Они уже не дети. Наигрались, не до игр и никчемных посиделок. Лучше в лес сходить с Генашкой, местным мужиком, вдовцом, спокойным человеком. Русоволосый, худой, на вид податливый, он поддавался лишь одному искушению, обычному для русских мужиков. Но и в этом был он по-своему упрям. Мог пить. А мог и не пить. Когда как захочется. Самому. А не кому-то другому за него. Пить, конечно же, ему хотелось гораздо чаще, чем не пить, но запоями он не страдал и уже поэтому не считался пропащим алкашом.

Главным же отличительным качеством Генашкиной души была удивительная даже для деревенского русского обитателя привязанность к лесу. Городские люди сказали бы так: «Он влюблен в русскую природу, жить не может без леса, без долгих прогулок по одному ему известным маршрутам».

Местные леса знал Генашка, как линии на потолке своей избы, и гулять с ним было одно удовольствие. Особенно людям некрикливым, чутким к чужой душе, неболтливым. Тут, главное, не мешать ему. А, увидев его на улице, сказать просто: «Говорят, сморчки появились. Вот бы набрать на жареху» – и молча ждать ответа. Захочет Генашка с тобой по лесу побродить, жалеть об этом не будешь. А не захочет… впрочем, такое с ним случалось редко…

Сороковины были нешумные, скромные, не шибко слезные. После ухода задумчивого генерала ободрился Бакулин, старший теперь по званию за столом, старший из мужчин по возрасту. Он взял застольную власть в свои руки, и поминки обрели некую торжественность, что показалось всем вполне естественным, правильным и уместным. Николая Иванова в селе уважали.

Поздним вечером изба затихла. Женщины прибрали со стола, вымыли посуду, улеглись, усталые, спать. Мужчины – Федор Иванович, сын Николая и Генашка – сидели на веранде, курили, негромко вспоминали прежнее жить-бытье. Рыжий толстый кот лежал у ног Генашки, и мирный, почти бессловесный местный пес, известный попрошайка, клубком свернулся у ступенек на резиновом коврике. Ему тоже было хорошо здесь. Поел как следует, на людях побывал, а теперь вот голову на лапу положил и засопел под говорок мужской, как когда-то засыпал под говорок репродуктора отец Генашки, фронтовик, а потом и сам Генашка, который и сейчас любит это дело: слушать радио, лежа на кровати, курить, что попало, то есть чем угостят, либо собственного изготовления сигареты, дым от которых мог уморить любое живое существо, а может быть, и любого американского робота.

Лежащим на железной панцирной кровати с высокими спинками и ржавыми на них набалдашниками увидел утром Генашку Федор Иванович. О чем-то вещал репродуктор, в избе висел сиреневый туман от дыма, колыхнувшегося было от несильного удара свежего воздуха, но быстро справившегося с ним, вновь распределившегося равномерно по избе. Вечером они договорились сходить за сморчками.

– Долго спишь, – осторожно сказал Генашка, будто боялся силой голоса своего потревожить дым, слабо освещаемый с улицы.

– Сам удивляюсь, проспал, – по-простому ответил Федор Иванович, невольно оглядываясь, осматривая избу.

Собственно говоря, осматривать в ней было нечего. Большая комната с печкой напротив входной двери, сломанный телевизор в углу под иконой, кровать с хозяином, пол, потолок, бревна в обхват. Изба-то хорошая, что и говорить, да порядка в ней нет. Не так давно подняли ее почти на метр, крыльцо по старинке срубили, надежно то есть, не спеша, не за деньги, а на совесть. По всему видать, жить да поживать хотели в этой избе, а не дымить денно и нощно на кровати-то лежа.

– Ладно, пойдем. Если Петька с Орехова по делянке не прошелся, быстро наберем. А то за ручей придется идти. – Генашка встал, заправил излинявшую байковую рубашку в брюки, набросил по-чапаевски старый пиджак на плечи. – Пойдем, что ли, – сказал, подхватил у дверей корзину, и они вышли на улицу.

Позднее утро. Небо дымного цвета, но не сиреневого, сигаретного, а серого, по майски равнодушного, то ли усталого от черемуховой прохлады, то ли чем-то очень недовольного. Улица. Колонка для тех, кто в свое время не пожадничал на водопровод. Времена и здесь когда-то были, и деньги. Жадными оказались на всей деревне несколько москвичей. Так до сих пор и носят воду из колонок. Да разве наносишься! К хорошему-то привыкаешь быстро. К водопроводу в избе еще быстрей. А баня, а постирушки. Генашка, тогда еще Геннадий, известный стеклодув, успел и дом поднять, и водопровод провести. Жить бы да жить. Да времена изменились к худшему. Жену он потерял, дочери разбежались по городам, зачем-то, дуры непутевые, дачными участками обзавелись, а тут еще началась напасть перестроечная. Как уж сильно ударила она по местным деревням, привязанным к стекольному заводику прочными, более чем столетними нитями.

Держались на нем местные деревня и села. Много их тут разбросано по волнам лесов, могучих по-таежному, богатых, почти не тронутых городской рукой. Совхозы здесь были и план был, и зарплата, но стекольный заводик все одно местной жизни какую-то силу давал, уверенность.

Геннадий при деле был, деньги, пусть и небольшие, имел. А зачем ему деньги большие, городские? Здесь же все есть. Соли да сахара, хлеба да селедки в магазине всегда можно купить, крупы кое-какой, не гречки, конечно, но в последние годы даже рис, к примеру говоря, всегда можно было взять в сельпо. А все остальное ему лес давал да руки. Без дела он никогда не сидел и не лежал. До девяносто первого года, когда весной разругался с начальством и перестал ходить на завод. А зачем же ходить, если за год зарплату не дали. Денег нет? А на какие же шиши-барыши директор и его замы, и главбух трехэтажные дома в соседнем районе строят?! Уж если все по-честному разобрать, то владелец завода, тот, что еще при царе-батюшке дело здесь начинал, порядочнее был. Да, отгрохал он себе дом из кирпича и контору построил просторную, и прислуга у него была в доме. Чего зря говорить. Но и дело он знал. Та же прислуга жила у него не то чтобы припеваючи, но без лишних забот. Работу свою знаешь, исполняешь, вот тебе жилье и деньги – уж с голоду не умрешь и дети по миру не пойдут, и одет-обут будешь.

А уж если ты со стеклом умеешь обращаться да душу в свое дело вкладываешь, да товар твой идет на ярмарках, то завистливо смотреть на хозяйский дом не будешь. Потому как сам себе построить сможешь хороший дом.

– У меня и прадед на этом заводе работал, и дед, уже после революции, и отец до войны, – говорил не спеша, в такт шага Генашка. – И ничего. Жили-были, детей растили. И сам я хорошо жил. Раз в год, а то и чаще, мог по стране поездить, в дом отдыха, а то и в санаторий. А тут на тебе. Новые русские пришли. Будто кто-то их сюда звал. Прямо скажу, хуже монголов они ведут себя. Может, они и есть татары какие-нибудь недоделанные, а, как ты думаешь, Федор Иванович?

– Не знаю, вроде бы наши, – сказал Бакулин и испугался своего ответа: а вдруг не то что-нибудь сказал, вдруг оплошал.

Очень уж нехорошую тему завел Генашка, скользкую тему, странную, опасную. Здесь, конечно, поле, ветерок, позади деревня, впереди лес, никакой прослушки не может быть, никаких подвохов. Но все же муторно как-то на душе, хуже чем с крутого бодуна. Выпили-то они вчера не много. Не любил напиваться вдребодан бывший полковник, да и Генашка приблудился к ним, когда уже совсем завечерело. Три стопки он махнул под соленый огурец и на веранду отправился. Не с похмельной одури разговорился он, не с похмельной ломоты душа Бакулина заробела, опечалилась, насторожилась. Что-то тут было не так.

Все у него, у Генашки, были хорошими. И цари, и капиталисты, и коммунисты, и Сталин, и Хрущев, и Брежнев. Только новые русские у него плохими оказались, завод, понимаешь, закрыли. Ну разве так можно ругать самое высокое к тому же действующее начальство? Это что же он надумал?

– Воздух тут замечательный! – вздохнул бывший политработник, пытаясь вырулить разговор на нейтральную тему, природную.

– Да уж надышаться у нас можно за неделю на год. – Генашка даже говорил не деревенским языком, будто подменили его поутру.

Бакулин знал кое-что запретное, секретное, но все эти секреты быстро стареют, и потом он и не таких Генашек видел, и никогда он не терял самообладания.

А тут какой-то сморчок деревенский ведет его за строчками и пытается разболтать, разговорить. Ну не чудак ли он?

– Места у нас хорошие. Генералы даже приезжают жить сюда, на что уж люд избалованный.

Бакулин чуть не поперхнулся: да разве можно так о генералах? Скорее бы поле заканчивалось.

– А далеко отсюда то место, где строчки растут или сморчки? Как ты думаешь, соберем на жареху?

– Это уж как Петька с Орехова. Он после себя ни одного гриба не оставит. Ничего. За ручей сходим. Тут недалеко. Ты, я вижу, крепкий человек. Деревенский, поди?

– До четырнадцати лет в деревне жил, – коротко ответил Бакулин, не понимая, куда клонит собеседник.

– Вижу, кость крепкая, – похвалил бывшего полковника бывший стеклодув. – В случае чего и до ручья дойдем.

– Почему не дойти, – ободрился Федор Иванович, но рано он развеселился.

– А то я тут ходил однажды с генералом, умора! Нет, не с нашим. Наш-то совсем домосед. К нему как-то в гости совсем уж настоящий генерал пожаловал. На машине высокой, ненашенской. Посидели они дома всю субботу, а в воскресенье меня призвали. Я так и оробел. Чего, говорю, изволите? А гость-то его и говорит: «Хочу, браток, по грибы сходить. С малых лет по грибы не ходил. А любил это дело! Белых хочу собрать своей жене сам лично. Ты, говорят люди, все грибные места тут знаешь». – «Так точно», – отвечаю ему по уставу. Вот маета была! Поехали мы на джипе в лес. Остановились на лысой горе, дальше машине хода нет. Обиделся генерал: «Ну и лес у тебя. На машине нельзя проехать!» Машина-то, я ему в ответ, иностранная. Она здесь никак. Придется на своих двоих. «Я отступать не привык, генералом бы не стал», – он мне в ответ. Да корзину взял, и пошли мы. Я впереди, генерал чуть сзади, а за ним жлобастый парень. Такой здоровый – куда там нашему Илье Муромцу.

– Геннадий, а дочери твои обе во Владимире живут или как? – Бакулин ясно дал понять человеку, что генеральские истории его не интересуют по штату. Но обычно немногословный Генашка в этот раз был сам на себя не похож.

Он просто измучил Бакулина, рассказывая о генерале с двумя звездочками. По лесу-то он ходить не умеет, хоть и молодой. Изнемог весь от жары, от комаров и оводов. Неженка какой-то, а не генерал. Только упрямый очень. Это у него было, ничего не скажешь. Грибы пошли один к одному. Генерал так разошелся, будто тебе ребенок. Эх, говорит, шампанского не взял. Сейчас бы выпили, резкость навели и вот эти малюсенькие беленькие в бутылку бы укладывали. Зачем, я его спрашиваю, в бутылки грибы укладывать? Шефу своему подарил бы. Царский подарок, брат. Наши цари с французскими королями так вино шампанское на грибы обменивали. Странные какие-то у нас генералы пошли. В Чечне порядок навести не могут, а о царских подарочках думают.

Бакулин уж и не рад был, что пошел с ним в лес, но вдруг Генашка умолк, повернул с тропы, осмотрелся, нам туда, сказал, и вскоре они вышли на делянку, окруженную молодым березняком поляну, ровно расчерченную полосами сосновых посадок. Сосенки – годика по три им – выделялись из порыжелого майского хлама крепким зеленым цветом, впрочем, не бросавшимся в глаза.

– Петьки здесь еще не было, – сказал Генашка, и Федор Иванович увидел гриб, нагнулся, и они надолго замолчали, позабыв друг о друге.

Сморчки собирать легко. Темно-коричневые, сморщенные головы их на слабых ножках выглядывали то тут, то там из прошлогодней травы, устилавшей хрупким покровом неглубокие грядки, из которых через два-три метра торчали мохнатые остроголовые колоколенки сосенок.

Распогодилось. Повеселело. Делянка небольшая, от силы сотня грядок по двести-триста метров длиной. Бродили по ней два взрослых человека, почти ровесника, около полутора часов. Бакулин притомился. Но форс держал.

– Мало грибов, – услышал он голос Генашки и испугался: неужто за ручей придется идти?

– Хватит на жареху, – ответил он уверенно и направился к бывшему стеклодуву.

У того грибов в полкорзины на три сковороды. Генашка, глянув в корзину Бакулина, скептически качнул головой и сказал:

– Урожай плохой, однако. Я здесь по пять корзин набирал, если Петька в похмелье бывал.

– А может быть, он здесь прошелся?

– Не-ет.

Бакулин посмотрел на часы, сказал строго:

– Обедать пора.

– У вас, военных, все по расписанию, – пожал плечами Генашка, и они пошли домой.

Молчали. Федор Иванович с гордостью отмечал про себя: «И я бы сюда повернул, а потом туда. Точно! Зря, что ли, на границе прослужил всю жизнь!»

О чем думал в эти минуты Генашка, он не знал. И не расстраивался из-за этого. Только бы не заговорил.

– А по этой дороге мы с генералом на машине ехали.

Фу ты, опять за свое!

– Да будет тебе, о генерале-то. О себе бы рассказал? – попросил Бакулин.

– Да нет, ты не понял! Он настоящий генерал-лейтенант. А наш лес кого хочешь вымотает. Ты, вон, весь в мыле. Что ж, значит, не полковник теперь?

У Генашки настроение было какое-то непонятное. Чего он хотел?

– Я, понимаешь, Федор Иванович, ничего не хотел. Просто так отдал ему свои белые грибы, пусть, думаю, он свою жену потешит. Так, что ты думаешь, через неделю с оказией подарок мне прислал: вот такую бутылку «Метахи»! Коньяк такой, может, знаешь? Да еще впридачу блок «Явы». Я ее только по праздникам курю или когда совсем уж ничего нет. Настоящий генерал, с размахом. В девяносто пятом году это было. Через год я специально для него за ручей ходил, царских грибочков собрал. Три бутылки шампанского. С Нового года пустые бутылки держал. Пошел к нашему. Так, мол, и так, говорю, долг платежом красен. А он смотрит на меня и ничего понять не может. Я ему повторно толкую. Одну бутылку, говорю, я вам собрал, а три – вашему другу, генерал-лейтенанту Николаю Ильичу. Зять сегодня в Москву собирается, скажите, куда доставить грибочки? Он, наконец, понял, о чем я толкую, улыбнулся как-то не так и сказал: «Не нужны ему твои грибы, Геннадий. Убили его три месяца назад». – «Неужто в Чечне?» – вырвалось у меня слово непутевое, а он мне: «Мест и без Чечни хватает». В общем отдал я ему все четыре бутылки грибов царских, а он, уж и не знаю почему, садись, говорит, помяни друга моего лучшего. И, веришь, нет, выпил со мной три стопки, глазом не моргнул.