Помоги проекту - поделись книгой:
Говорят, каждый судит по себе, или, выражаясь более современно, – в меру собственной испорченности.
Мы можем осуждать Небула – ведь арабы, собственно говоря, были немногим лучше – если вообще лучше – православных завоевателей. Они были столь же нетерпимы к чужой вере, их воины точно так же жгли чужие земли и порабощали народы. Но не надо забывать, что для Небула и его людей византийцы были не абстрактным, а вполне конкретным злом. Именно император Восточного Рима, а не кто-то иной, подверг родные края славян разорению, а их самих – лишил свободы. Арабы же были, как говорится, «врагом моего врага». Небул был не первым и не последним, кто допустил такую ошибку, а в исторической перспективе это все же, как мы увидим, была ошибка.
В следующем сражении наголову разгромлен оказался уже Юстиниан – как видно, славянское оружие немало значило на поле боя! Позорно бежавший император сорвал злобу на славянских семьях, живших в пределах православной империи. По его приказу множество славянских семей было истреблено вместе с женщинами и детьми на берегу Никомидийского залива в Мраморном море. Мусульмане же, высоко оценив боеспособность славянских воинов, расселили их в трех городах – Мараше (современный Караманмараш в Турции), Дулуке и Рабане, – определив им содержание за счет налогов, обязав воинской службой и предоставив женщин для создания семей. Насколько именно арабы ценили перешедших к ним славянских воинов, говорит такой факт. Халиф Умар II, правивший в 717–720 годах, упоминая население трех городов, где жили славянские воины, говорит о них как о тех, «чьи души следует привести к согласию», и далее – «Славяне
Вот из таких витязей-язычников на службе повелителей правоверных, очевидно, и происходил славянский воин, принесший халифу Хишаму известие о гибели полководца Джарраха и его воинства.
Арабы после разгрома в Ардебиле не оставили своих притязаний на Северный Кавказ и Предкавказье. В 737 году за Железные Ворота двинулась армия, которую возглавил брат халифа, Мерван ибн Мухаммед. Мерван начал поход с того, что, выстроив укрепленный лагерь в «двадцати фарсангах [16] » от Тифлиса (Тбилиси)… предложил кагану мир. Когда каган, принявший предложение (снабженное по обычаю как тех, так и более поздних времен дарами), отправил встречное посольство, Мерван, ничтоже сумняшеся, наплевал на неприкосновенность посла, сделав его первым пленным этой своей кампании. Отпустил он посла хазар лишь после того, как преодолел (одна часть войска шла на север «Воротами Ворот», другая – Дарьяльским ущельем) горные перевалы и оказался на земле каганата. Арабские источники – уж не берусь сказать, насколько достоверно – оценивают численность его армии в сто пятьдесят тысяч человек. Войска халифата захватили Семендер, кагану с сорока тысячами воинов пришлось бежать к устью Волги, в небольшой город, называвшийся по хазарскому имени великой реки Итиль, в город, которому предстояло стать столицей потомков кагана. Мерван, которого грузины прозвали Безжалостным, настиг отступающих, разбил хазарское войско и разорил Итиль; после этого его воины направились в земли «сакалиба и других неверных». Как сообщает нам арабский историк аль Куфи, войска Мервана достигли некой Славянской реки, в которой большинство исследователей видит Дон. Аль Масуди называет эту реку, следуя античной традиции, к которой часто прибегали арабские авторы, когда им не хватало знаний об описываемых краях, Танаисом. По берегам Танаиса, говорит аль Масуди, «обитает многочисленный народ славянский и другие народы, укорененные в северных краях». Судя по дальнейшим действиям арабского полководца, Славянская река не слишком радушно встретила пришельцев, и Мерван прибегает к тактике «выжженной земли»: разрушено двадцать тысяч домов, угнано в плен двадцать тысяч семей…
Честно говоря, не знаю я, читатель, как относиться к этим цифрам, сообщаемым источниками. С одной стороны, верится не очень – ведь речь шла не о нынешних «мама, папа, я», а о
С другой стороны – по крайней мере, можно, основываясь на сообщениях аль Куфи, сказать, что берега Славянской реки были населены очень плотно.
Любопытно, что именно после этого, вместо того чтоб атаковать обремененную немыслимым количеством пленных армию брата халифа, каган признает свое поражение, заключает мир на условиях, продиктованных Мерваном, и даже принимает ислам – разумеется, на время. Создается впечатление, что и здесь, как в войне Юстиниана II с войском эмира Мухаммеда, славяне были своего рода решающим резервом, главным козырем, и если Мерван разорил берега Славянской реки, захватил в плен их обитателей, то каганату больше не на что надеяться.
Пленных славян Мерван ибн Мухаммед разместил в землях Кахетии. Очевидно, он хорошо помнил, какими отличными воинами были славянские поселенцы на византийской границе, да только не учел одного простого обстоятельства – те, потомки воинов Небула, и те славянские витязи, что приходили служить арабским халифам до и после него, служили добровольно, по собственному выбору. Юстиниан же, пытавшийся сделать воинов из подневольных, из пленников, потерпел сокрушительную неудачу. Неудачу потерпели и планы Мервана Безжалостного – через несколько лет переселенные им славяне взбунтовались, убили поставленного управлять ими наместника-эмира и двинулись назад, на родину. Увидеть вновь берега Дона пленникам было не суждено – арабское войско настигло их и почти всех истребило. Уже упоминавшийся на наших страницах император Восточно-Римской империи Маврикий Стратег пишет про славян и антов: «Этот народ никаким образом нельзя сделать рабами или принудить к повиновению…» Жаль, что арабские летописцы не удостоили упоминания место, где их конница настигла беглых полонян. Мы так и не узнаем, в каком краю сложили свои головы свободолюбивые потомки донских антов. По справедливости, вся эта история должна бы быть столь же памятна каждому русскому, как памятна всякому французу воспетая менестрелем Турольдом геройская гибель рыцаря Карла Великого, графа Роланда, павшего вместе со своим отрядом в пиренейском ущелье Ронсеваль, но не пропустившего мусульманские полчища [17] в родное королевство. Что ж поделаешь, жизнь не так уж часто бывает справедлива. Нам, потомкам, остается лишь представлять, как шли и шли эти люди – мужчины, женщины, несущие на руках малышей, цепляющиеся за их подолы дети постарше с потрескавшимися от жары губами, день за днем вглядываясь в северный горизонт – где он, Дон-батюшка? Как пило их слезы – злые слезы мужчин, тихие слезы женщин, чистые слезы детей – злое кавказское солнце. И как одним безоблачным утром это солнце за их спинами заблестело на вязи кольчуг, серебряной насечке обвитых чалмами шлемов. Как мужья и отцы обступали стеной своих жен, матерей, дочек и сыновей, готовясь к последней и безнадежной схватке с поработителями…
Видно, эта история чему-то научила арабского правителя – или просто силы халифата уже истощались, – но более арабы уже не предпринимали таких походов на север от Кавказских гор. Мерван же после своего, как обозначили его арабские писатели, «стремительного рейда», узнав об убийстве своего брата, халифа Валида, спешно вернулся в родную державу и в Дамаске провозгласил себя халифом. В державе правоверных разгоралась очередная смута, через семь лет в ней погиб и Мерван. Любопытно, что среди его противников во время гражданской войны был славянский воин с именем, которое можно прочесть [18] как Солнослав («Славящий Солнце»), – всадник и командир отряда. Сражался ли славянский витязь против Мервана ибн Мухаммеда из верности своему арабскому покровителю или мстил захватчику Мервану за разоренные родные края, угнанных в полон и истребленных сородичей – теперь уже узнать невозможно…
После гибели Мервана прервался халифский род Омейядов. Как обычно бывает, когда обрывается династия, в стране началась смута, сцепились многочисленные претенденты – законные, не очень и просто желающие – занять опустевший престол. Арабам стало не до далеких северных земель за Железными Воротами Дербента.
Не без тяжелого чувства переворачиваю я, читатель, последнюю страницу арабско-хазарских войн и участия в них славян. Я бы даже сказал – не без тягостного недоумения. Потому как славяне оказываются во время этих войн отличными воинами – но только не тогда, когда надо воевать за себя. Почему воины Небула не разбили византийцев на своей родной земле, в Болгарии, коль скоро с таким успехом разгромили их в сирийской пустыне, сражаясь под зеленым знаменем халифата? Почему позволили захватить себя в плен двадцать тысяч семей с донских берегов? Почему славяне воюют за византийцев, за хазар, за арабов, воюют и проявляют себя замечательными бойцами, на которых не надышатся и очень многое им позволяют всевластные повелители правоверных, без которых каган оказывается бессилен перед арабским завоевателем – но не воюют за себя?
Этот вопрос тем больнее, что эхо его звучит и в ХХ веке, и в нашем, нынешнем. Почему не худшая в Европе армия, возглавляемая кадровыми офицерами, не справилась с толпой дезертиров, латышей, китайцев и мусульман, которой командовал аптекарь-недоучка? Почему казаки Краснова воевали с врагами отечества под германским флагом? Почему те, кто сражался с бандитами-исламистами в Афганистане и в Чечне, вспоминают о засилье точно таких же бандитов на улицах своих родных городов только один день в году – второго августа? Почему, наконец, наши изобретения воплощают в жизнь, богатея на этом, американцы, японцы, корейцы – кто угодно, только не мы, – а наши изобретатели, творцы доживают век в нищете и безвестности?
Почему? Может быть, Вы, читатель, ответите. Я, признаюсь, ответа на этот вопрос так и не нашел.
А впрочем, исключая этот болезненный вопрос, вывод из истории противостояния хазарско-славянского союза арабам на Кавказе прост – джихад тогда удалось остановить. Незрелая государственность языческой Хазарии оказалась столь же непреодолимой препоной для мусульманских завоевателей, как и католическое королевство франков Карла Мартелла. И в этом – заслуга в том числе и славянских воинов каганата. В отличие от франков, мы не знаем имен своих Роландов. Но пусть славянский Ронсеваль, на котором полегли своими телами, своими жизнями закрыв юго-восток Европы от аравийского самума, от страшного выбора между гибелью и растворением в мусульманском мире, двадцать тысяч славянских семей, останется навеки безымянным – он все-таки был. Народы Восточной Европы были спасены от порабощения, обращения в чужеземную веру (или смерти – других вариантов для язычников, как мы с Вами, читатель, помним, ислам не предусматривал и не предусматривает) и, наконец, полного растворения в безликой исламской общине-умме. Сравните-ка мусульман Средней Азии и Северной Африки – много ли найдете отличий? А потом сравните, скажем, русских с украинцами – или даже русского помора с русским же сибиряком или донским казаком. И осознайте, насколько мощным был всеуравнивающий каток учения Мохаммада.
Судьба же тех десятков тысяч славян, что ходили в походы под зеленым знаменем повелителей правоверных, – совсем другой исторический урок. Донские славяне, потомки антских первопроходцев, остались безымянными – но Дон до наших дней пребывает «Славянской рекой». Имена Небула и Солнослава сохранились в истории – но их потомство бесследно растворилось в смуглой меди аравийских пустынь. Кто из нынешних жителей Ирака, Ливана, Сирии потомок «славившего Солнце» витязя – такая же тайна, как имена его истребленных Мерваном соплеменников. Любая попытка приобщиться к этой, чуждой для нас культуре, цивилизации, религии может кончиться лишь утратой самих себя, полным и бесследным растворением – словно в залитом кислотой бассейне ближневосточного диктатора.
И этот урок нам тоже необходимо помнить сегодня. У нас с арабским миром, говорят нам, один враг. Да, отвечаю я, у славянского вождя Небула был с ним один враг двенадцать веков тому назад. Точно такой же сытый и наглый, столь же ханжески-самоуверенный, убежденный в своей мировой миссии, в своей богоизбранности и единственности, точно так же не признававший никого и ничего, кроме себя.
Есть «союзники», с которыми лучше не объединяться даже перед лицом такого врага.
Глава 5 Сказания славянского Кавказа
Дела давно минувших дней,
Преданья старины глубокой.
А.С. Пушкин, «Руслан и Людмила»
На невеселой ноте закончился рассказ о славянах на полях сражений молодого каганата хазар с набирающим мощь халифатом арабов. И перед тем как перейти к следующему повествованию, увы, также не слишком радостному, задержимся, читатель, хоть ненадолго на том, что не омрачит нашего взора, – на следе, что оставили славяне-язычники в культуре племен и народов Кавказского хребта.
Я уже говорил об адыгейских преданиях про богатырей из рода антов и про то, как воевали эти богатыри с готами и гуннами, аварами и византийцами. Впервые об этом поведал кабардинец по национальности, бывший мулла, Шора Бекмурзич Ногмов в статье «Предания адыгейцев небесполезны для истории России», а обнародована эта статья была в 1850 году, в журнале «Московитянин». В бытность в Пятигорске Александра Сергеевича Пушкина – вот мы и вернулись к золотому веку русской литературы – Ногмов собирал для великого русского поэта адыгейские сказания, песни, легенды; в свою очередь, Александр Сергеевич помогал адыгейцу освоиться с русским языком, правил стиль переводов. Что же до записанных и напечатанных им преданий, то они, судя по всему, восходят к глубокой древности. Адыгейцы, по мнению некоторых ученых, – потомки знакомых еще Геродоту меотов, чьи владения подходили к Азовскому морю, по их имени называвшемуся эллинскими мореплавателями Меотидой, со стороны Предкавказья. И в их легендах отразились звучащие седой стариной имена былых хозяев причерноморских степей и предгорий – «кимирген»-киммерийцев, «шармат»-сарматов. Помнили они и «тургутов»-утургуров, гунно-болгарское племя, кочевавшее в Приазовье еще при предках Аттилы, которого адыгейские предания именовали Адилем, и «хаза»-хазар, и русский Тъмуторокань, который называли Тмутараканем, и «косириха», то есть кесаря, по имени Юстин – скорее всего, нашего старого знакомца Юстиниана II, проведшего несколько лет в ссылке на берегах Меотиды. Помнили они и антов – в их легендах то и дело мелькает «антский юноша», «антский княжеский сын», «антский всадник». Очень показательно, что анты оставили о себе память на огромных европейских пространствах – от альпийских деревенек Центральной Европы, где их именем в тирольских легендах стали называть легендарных великанов [19] , первых хозяев земли (более того, слово «enta», обозначающее лесного великана, попало и в англосаксонский «Беовульф», а оттуда… во «Властелин колец» профессора Дж. Р.Р. Толкина), до адыгейских аулов в предгорьях Кавказа.
Между прочим, эпос адыгейцев подробно рассказывает про трех антских героев: Буса, Лавриту, того, что дал столь гордый ответ аварским послам, и Мезанмира Идарича, убитого аварами.
Историк германского племени готов Иордан в своей книге о происхождении и деяниях готов рассказывает, как во времена конунга Винитара (это имя-прозвище буквально означало «Потрошитель венетов», то есть вендов, славян) были схвачены в плен и свирепо казнены семьдесят старейшин народа антов во главе с князем Босом и его сыновьями: «Он двинул войско в пределы антов и, когда вступил туда, в первом сражении был побежден, но в дальнейшем стал действовать решительнее и распял короля их Боса с сыновьями его и семьюдесятью старейшинами для устрашения, чтобы трупы распятых усилили страх покоренных». Русское «Слово о полку Игореве» говорит: «готския красныя девы въспеше на брезе синему морю, звоня рускымъ златомъ: поютъ время Бусово, лелеютъ месть Шароканю». Здесь воедино сведено три исторических события: «готские красные девы» радуются пленению князя-славянина, Игоря Святославича, героя «Слова», сопоставляя его участь с судьбою захваченного когда-то их пращуром славянского князя Буса-Боса, и ожидают, что пленивший Игоря половецкий хан Кончак окончательно уподобит судьбу пленника той, что постигла правителя антов, отомстив за своего деда, хана Шарукана, взятого в плен и казненного русскими воинами. Буса, убитого готами-«гутами», песни адыгейцев именуют Баксаном. Ногмов перевел плач по коварно убитому врагами князю антов его сестры: «Геройство Буса освещает народ антский своими доблестями. О родина Буса, хотя нет уже его среди живых, но когда будет добывать тебя Гут – не покоряйся!
Весь народ почитал его за благого духа: когда начиналось сражение и удары блистали, как молнии, его присутствие поселяло в антском народе уверенность.
Гутские истязания не прекращаются, весь антский народ пришел в отчаяние, потому что восемь пар быков привезли его тело на родину».
Другого славянского героя, Лавриту, адыгейцы называли Лавристаном. Он, согласно песне, в калым своей невесте (конечно, в антских преданиях звучало иное, славянское название выкупа за невесту – «вено») включил пленников из византийских провинций Мизия (земли современной Болгарии) и Дакия (теперь на ее месте расположилась Румыния). Он ходил на Русь (судя по всему, дунайскую). Историю же, обессмертившую имя Лавриты-Лавристана, адыгейские певцы передали настолько схоже с византийцем Менандром – донесшим до нас имя славянского вождя, – что просто диву даешься. Точно так же, как и хронист Восточного Рима, адыгейские певцы рассказывали, что послы Аварского кагана «Байкана» – того самого Байана, что хвастался безразличием к судьбе своих славянских воинов, – потребовали от Лавриты-Лавристана дани. Князь и младшие вожди отказали им, «отвечая гордыми и неприятными речами». Менандр на этом месте сообщает о приведенных мной выше «дерзких и гордых» словах Лавриты. Дерзить начали в ответ и надменные степняки – и до того разъярили славян, что те, позабыв священную неприкосновенность послов, перебили их. Получив повод для войны, аварский правитель двинул свои полчища на Дунай, и Лаврита погиб, защищая свою землю.
От рук авар Байана принял смерть и еще один славянский вождь той поры – Мезанмир Идарич [20] , которого адыгейские легенды величают «Маремихо, сын Идара». Этот как раз погиб в посольстве к аварам – некий недоброжелатель антов по имени Котрагиг нашептал кагану, что, убив князя, справиться с антами будет много легче.
Увы, негодяй оказался совершенно прав. «С тех пор пуще прежнего стали авары разорять землю антов, не переставали грабить ее и порабощать ее жителей», – заключает рассказ об этих событиях летописец Восточного Рима.
Любопытно, что остатки аваров, в Европе после падения каганата попросту вырезанных озверевшими данниками («и погибоша аки обре», отмечает летописец), сохранились в Дагестане – это всем хорошо известный народ аварцы, славный впоследствии не столько воинскими достижениями, сколько отличными оружейниками – «шеломы оварьские» упоминает «Слово о полку Игореве».
Однако еще занимательнее тот след, что соседство со славянами оставило в фольклоре другого кавказского народа – чеченцев. В преданиях их упоминается некий Пиръо или Пиръон падчах (падишах). В первом из них ему прямо приписывается Божественное могущество Творца: «Люди говорят, – гласит чеченское предание, – что Пиръон-падчах создал небеса и землю. Чтобы забраться на небо, нужно много времени. Настолько много, что если гнать на небеса осла, то понадобится столько времени, что трехгодовалый осел по возвращении сдохнет от старости». Вторая легенда уже противопоставляет Пиръона «богу» – не то Аллаху, не то собственному божеству вайнахов. Немногие знают, что чеченцы, нынче ставшие чуть ли не лицом – и надо сказать, очень неприятным лицом – исламского мира, еще два столетия назад были язычниками и поклонялись своим племенным богам. «Пиръон спорил с богом. По краю Вселенной он сделал навесы из бронзы наподобие небес. По ним он с шумом катал бочки, лил из них воду». Третье сказание говорит: «Пиръон создал медные своды небес. Он заставлял женщин подниматься на самодельные своды небес и оттуда лить воду». Иногда его называют сыном Селы – вайнахского Громовержца. Есть еще легенды, как Пиръон достал для людей из подземного мира первую мельницу, и о том, что грозный владыка очень уважал стариков, любил детей и безмерно почитал хлеб, за неуважение к которому наказывал строго. Естественно, две первые заповеди вполне понятны и естественны для чеченцев, живущих и по сей день родовым строем, но вот заповедь о любви к хлебу не слишком типична для горского народа, чьим главным пропитанием были охота, скотоводство да разбойные набеги на соседей.
Ленинградский исследователь Л.С. Клейн сопоставил эти легенды со славянскими преданиями о громовержце Перуне. Он производил громы и молнии, посылая на землю дожди с помощью «облачных дев», которых славяне именовали вилами или берегинями (вот и женщины, которых «Пиръон-падчах» заставлял лить воду с медных небес). Связь вил с дождем была неразрывна – на головном уборе древнерусских женщин XII века цепочки-рясны, изображающие дождь, свисавшие по бокам лица, кончались подвесками-колтами, на которых изображали вил – птиц с девичьими лицами. Удивительнее всего, что мастера, жившие в уже не первый век крещеной стране, осмеливались не просто изображать языческих полубогинь, подобных апсарам, подчинявшимся индийскому Громовнику – Индре, но даже «святотатственно» обводили их прелестные головки НИМБАМИ. Перун, по белорусским преданиям, летает в небе верхом на мельничном жернове, а в словацкой легенде говорится, как сурово он карает тех, кто непочтительно обходится с хлебом. Некогда, говорит эта легенда, хлеб рос по всей ости пшеничного колоса, от земли до верху. И было так до тех пор, пока однажды неразумная женщина, убирая хлеб, не взяла с собой ребенка – но не припасла чистой тряпицы, и, когда малыш испачкал пеленки, вытерла детскую попку колосьями. Разъяренный Перун обратил надругавшуюся над хлебом женщину в каменный столб, а поднявшаяся лютая буря стала срывать зерна с колосьев. Но тут вмешалась собака и умолила грозного бога оставить на колосе зерен хотя бы на длину ее носа. С тех пор, повествуется в предании, люди и едят «собачью долю» в хлебе.
Медное небо также упоминается в русских легендах, духовных стихах, заговорах: «встану яз… благословясь, и пойду перекрестясь в чистое поле, умоюся росою и зорею светлою, утруся красным солнцем, подпояшуся светлым месяцем, обтычуся мелкими частыми звездами, покроюся медным небом». У христианского бога и «небесного воеводы» Михаила-архангела просил православный ратник загородить его «железным и медным небом». Уж не языческого ли Небесного Воителя замещает в этом заклятии христианский архистратиг полков ангельских?
Даже бочки, которые катали по медному небу женщины Пиръона, появляются в легенде неспроста, и не без связи с Перуном. В честь Громовержца его обрядовым оружием – палицей – удалые молодцы-юнаки в хорутанских деревнях старались с седла достать и разбить старую бочку, подвешенную на главной деревенской площади на старую, почитаемую в округе липу. Односельчане стояли в это время вокруг и пели обрядовые песни. А новгородцы в 1358 году «утвердишася межи собою крестным целованием, чтоб им
Наконец, любопытную легенду сохранили от времен близкого соседства со славянами жители Армении. Историк VII века Зенобий Глакк в своей «Истории Тарона» говорит нам вот о чем: жили три брата, одного звали Куар, другого – Мелтей, третьего – Хореан. «Куар поставил город Куары, а Мелтей поставил на поле свой город и назвал его Мелтей, а Хореан поставил свой город в земле Палуни и назвал его по имени Хореан. И по прошествии времени… Куар, Мелтей и Хореан поднялись на гору Каркея и нашли там прекрасное место, так как там простор для охоты и прохлада, а также обилие травы и деревьев. И построили они там селение, и поставили они двух идолов».
Многие годы это сообщение средневекового армянского автора оставалось далеко за пределами поля зрения исследователей, изучавших славян и начало Руси. Что ж, как отмечал еще Козьма Фаддеич Прутков, специалист подобен флюсу – полнота его одностороння; иногда полезен бывает свежий взгляд дилетанта, способный придать новое направление поискам специалистов, если только те окажутся способны обратить и свои взоры в этом направлении. В 1928 году Н.Я. Марр, исследователь крайне, не говоря худого слова, своеобразный, место которого в науке, в общем-то, целиком и полностью определялось тем, как умело подстраивал он свои умопостроения под «линию партии», сделал наблюдение, которое одно, невзирая на все его, балансировавшее иногда на грани шарлатанства, чудачества, способно обессмертить его имя. Он сопоставил предание, сообщаемое Зенобием Глакком, с… преданием «Повести временных лет» об основании Киева. Куар напомнил ему Кия, Мелтей – Щека [21] , Хорив (в некоторых списках летописи звавшийся Хоревом) – Хореана. Земля Палуни, в которой жили и обустраивались братья Куар, Мелтей и Хореан, явственно напоминала землю полян, где княжил Кий с братьями. Даже упоминание сразу за рассказом об основании Куара «множества деревьев» и богатых охотничьих угодий нашло полнейшее, едва не дословное подобие в сообщаемом русским летописцем предании: «И сотвориша град во имя брата своего старейшего и нарекоша имя ему – Кыев. И бяше около града лес и бор велик, и бяху ловища зверь». Наблюдение Н.Я. Марра подхватил и развил Борис Александрович Рыбаков, обратив внимание на то, что даже порядок повествования в двух преданиях одинаков: сперва перечисляются отдельные поселения братьев (в нашей летописи это горы будущего Киева, Щековица, до сих пор носящая это имя, и до сих пор не определенная исследователями Хоривица). Затем говорится об основании ими одного города. И, наконец – о лесе под стенами молодого поселения и охотничьих угодьях в этом лесу.
А я, пожалуй, добавлю еще одно сходство: в летописях, восходящих к новгородской традиции, сразу за рассказом об основании града, лесе и «ловищах» под ним, замечается: «Были же они язычниками и приносили жертвы озерам, колодцам и растениям, как и другие язычники». В других списках и того хлеще: «Бяху же невернии и многое тщание имуще к идолам». Конечно, можно списать эти замечания на желание новгородцев уязвить надменных киевлян – не зря же киевский летописец на том месте, где его новгородские коллеги сообщали не без злорадства об «идолопоклонническом» усердии основателей «матери городов русских», словно бы с обидой за предков, вместо этого заявляет: «Бяху те мужи мудры и смыслены, и нарицахуся поляне». Что желание уязвить киевлян у новгородских летописателей было – тут спора нет, недаром же они «превратили» Кия с братьями и сестрой в изгнанных (чуть ли даже не во времена Олега Вещего) их, новгородцев, пращурами разбойников [22] . Но есть одна «мелочь», с одной стороны, сокрушающая попытки новгородцев предельно «омолодить» столицу Руси, с другой – не дающая воспринять упоминание об почитании братьями языческих кумиров как просто очередную шпильку в новгородско-киевском соперничестве. А именно – как раз на этом месте, после рассказа о густых лесах и местах для охоты, Зенобий Глакк говорит… о поставленных братьями идолах.
Тут уж никак не отделаешься разговором о случайных созвучиях или совпадениях. Помилуйте – имена двух из трех братьев (по звучанию, по смыслу – и третьего), название земли и основанного ими города, наконец, содержание и последовательность четырех частей сказания (об отдельном житье братьев, основании ими города на горе, охоте в лесах и почитании идолов) – таких совпадений просто не бывает! Между тем отделаться от основателя Киева хотят нынче многие. Одни заявляют, будто Кий с братьями – книжная выдумка, плод умствований келейника-летописца, а само имя его происходит от названия Киева. По логике, с позволения сказать, этих людей, имя Юрий происходит от названия города Юрьева – нынешнего Тарту? Но сейчас, с легкой руки украинского эмигранта Омельяна Прицака, многие увлеклись идеей, будто название Киева… хазарского происхождения! Араб аль Масуди упомянул командующего мусульманскими войсками Хазарского каганата (дело было в Х веке) в чине вазира, а по имени Ахмад бен Куйя, то есть сын Куйи. Некоторым ученым тут же все стало ясно – вот папа-то этого хазарина, этот самый, извиняюсь, Куйя, и основал Киев!
Никаких археологических или иных оснований предполагать не то что основание хазарами Киева – пребывание в днепровском городе сколь-нибудь заметной хазарской общины не существует. Название не то района, не то улицы в средневековом Киеве Козары скорее говорило бы о малочисленности киевских хазар и чуждости их киевлянам (ведь улица Ордынка располагается не в Сарай-Бату, а в основанной отнюдь не ордынцами Москве, так же как и Немецкий двор в Новгороде вовсе не обозначает основания его выходцами из Германии). Говорило бы, повторю я, поскольку связь этого названия с хазарами надо еще доказать – всевозможные Козары щедро рассыпаны по карте славянской Европы в тех краях, где отродясь не ступала нога уроженцев каганата. Происходят эти названия от слова «козар» – козопас, козий пастух. Вполне может быть, что и киевские Козары того же корня.
Совсем уж ни к селу ни к городу – в том числе ни к Киеву – рассуждения о хазарском происхождении таких названий районов средневековой столицы Руси, как Пасынча беседа или Копырев конец. И то и другое звучит совершенно по-славянски, и превращать славянское слово Пасынча (от «пасынок» – так называли на Руси не только приемных детей, но и младших дружинников, воинских слуг князя или боярина) в какое-то тюркское слово, никем и никогда не засвидетельствованное, или выводить Копырев конец от тюркского племени кабар – о нем еще будет разговор – значит подменять науку гаданием на кофейной гуще.
Далее, нет ровным счетом никаких оснований полагать, что батюшка командира мусульманской армии Хазарии – армии, как любезно сообщает нам современник и соплеменник аль Масуди, знаменитый ибн Фадлан, состоявшей из наемников, – когда-либо бывал на берегах Днепра. Больше того – предводитель наемников, сам, скорее всего, наемником и был, и папа его вполне мог быть каким-нибудь мирным уроженцем Хорезма или Персии, тачавшим башмаки, сидящим в лавке или помахивающим тяжелым кетменем на скудно орошенном теплой арычной влагой поле, и даже не слышать никогда про такую речку – Днепр. Версия о происхождении названия древнерусской столицы от его неблагозвучного для славянского уха имени основана – точнее, шатко балансирует – на одном-единственном созвучии. И чем же такие «научные» методы отличаются от пресловутых поисков «русских этрусков», я, читатель, право же, понять не в силах.
Мало того, и имя Кий, у простого народа сокращавшееся до Кийко или Кияшки, ходило в быту у русских до самых Петровских реформ, когда некалендарные имена окончательно поставили вне закона, превратив в презренные прозвища. Примерно до тех же пор бытовало оно и у поляков, а вот производные от этого имени названия местностей – Киевы, Киевцы, Киевки, Киевичи и прочая, прочая, прочая – встречаются в Болгарии, Югославии, Чехии, землях полабских славян. Болгарский исследователь Ковачев насчитал около восьмидесяти таких названий по землям славянских народов – и скорее всего, это еще не все. Все они, конечно, не имеют к папе хазарского наемника ни малейшего касательства, зато напрямую происходят от славянского имени Кий. Отчего же имя их «тезки» над Днепром должно иметь иное происхождение?
А предание, сообщаемое Зенобием Глакком, должно было бы окончательно вернуть вечный покой злосчастному призраку безвестного Куйи, чью память понапрасну тревожат ученые. Если предание об основателях Киева – ровесник Хазарского каганата, то родственники полководцев этого каганата, жившие триста лет спустя после Глакка, определенно не могут иметь никакого отношения к его основанию. Да, читатель, опять я употребляю «было бы»: ученые упрямый народ, и если им довелось создать кажущуюся им красивой теорию, да процитировать ее дюжины две раз – из статьи в книжку, из книжки в статью, – то мелочи вроде фактов, показаний источников или здравого смысла с трудом могут достучаться до их сознания. Вы, читатель, решите, что я глумлюсь, но вот Вам мнение крупного лингвиста В.Н. Топорова: «Понятно, что с этой точки зрения (о Куйе – основателе Киева. –
Другой автор, А.С. Королев, хотя и с разумным сомнением относится к идее о хазарском основателе Киева, впадает в другую крайность. Уж не знаю, чем нашим ученым мужам так не угодил основатель «матери городов русских», но упорству, с каким они пытаются сделать из него то иноплеменника, то вообще книжный мираж, фикцию, можно только позавидовать. Королев, к примеру, не отрицая удивительного сходства легенды из «Истории Тарона» с преданием «Повести временных лет», приходит к выводу, что… летописец попросту переписал историю основания Киева из армянских книг.
Что тут можно сказать – разве что припомнить одну историю, произошедшую в том самом Киево-Печерском монастыре, где составлялась «Повесть временных лет», поведавшая нам о Кие с «братией», в те самые годы, описанную в «Киево-Печерском патерике» едва ли не тем же монахом, что составлял летопись. Захворал тяжко известный праведной жизнью монах Агапит. Киевский князь Владимир Мономах послал ему своего лучшего придворного лекаря. Пока тот осматривал больного, этот, в свою очередь, вглядывался в незнакомца и, не выдержав, настороженно осведомился: «Кто ты и какой веры?» Государев эскулап, привыкший, что его все знают и узнают, изумился и не без тщеславия ответил: «Разве ты не слышал про меня? Я армянин». И тут тяжело больной инок возопил: «Да как же ты смел мою келью осквернить и меня за мою грешную руку брать?! Изыди, иноверец и нечестивец!» «И армянин, посрамленный, ушел», – с удовлетворением отмечает рассказчик – такой же печерский монах, как и принципиальный Агапит.
И вот солидный автор, ученый, специалист по Киевской Руси, пытается уверить нас, что в монастыре, монах которого не желает видеть армянина в своей келье даже как избавителя от тяжелой, быть может, смертельной хвори, читали сочинения «иноверцев и нечестивцев» в поисках сведений о начале родного города, города, с которого пошло крещение Руси, местоположения их обители? Не знаю, как Вам, читатель, а мне легче представить, что печерские черноризцы изучали родословную своего «Спасителя» по иудейскому Талмуду!
Между прочим, источник рассказа про Кия и его братьев летописец называет прямо: «якоже сказают». Не просто «говорят» – это бы передали словами «глаголаху», «рече» – а именно «сказают» – сказывают, как сказывают былины или сказки. Кий был героем местных преданий, которые летописец добросовестно записал, – иначе, как метко подчеркнул Б.А. Рыбаков, ему ни к чему было бы признаваться, что он не знает («не свемы»), к какому именно кесарю ходил в Царьград-Константинополь князь Кий. Он мог бы спокойно вставить в сочиненный им рассказ кого угодно – хоть Юстиниана, хоть Феодосия Великого, хоть самого Константина, основателя Второго Рима. Но раз имя кесаря не названо – значит, и предание записано без домыслов и изменений. «Фольклор», презрительно скривит губу иной сноб. Что ж, устные предания – не худший способ сохранения сведений о прошлом. И отнюдь не самый ненадежный – стоит вспомнить историю с Олавом Альвконунгом. Про него рассказывает в своей «Саге об Инглингах» Снорри Стурлусон в XIII веке, а сам конунг жил еще во времена Великого переселения народов, и конечно, ничем, кроме фольклора, Снорри в рассказе о нем пользоваться не мог. Тем не менее, когда в ХХ веке раскопали курган в Швеции, который исландец (!) Снорри назвал могилой Олава, который был, по его словам, высок ростом и умер оттого, что у него заболела нога, то нашли скелет знатного мужчины той эпохи с сильно деформированными костями левой ноги. Почему же предания, записанные Нестором в Киеве за два века до Снорри, не могли быть столь же достоверны? В пользу этого говорит и удивительное сходство между записью предания, вошедшей в «Историю Тарона» Глакка, и тем, как передает ту же легенду «Повесть временных лет». Если предания не особенно изменились за полтысячи без малого лет, что отделяют Зенобия Глакка от печерского черноризца, то можно смело предположить – за срок от основания города до создания «Истории Тарона» они изменились не больше.
Но как же попало к армянскому историку это предание? Покойный академик Б.А. Рыбаков предположил в свое время, что этому мы обязаны как раз плененным Мерваном славянским поселенцам. Благо Кахетия, в которой арабский полководец расселил двадцать тысяч семей своих пленников, расположена на самой границе с Арменией. Впрочем, поскольку славяне в Армении появлялись и до того – еще раз вспомним осаду Партавы, – навряд ли есть надобность вспоминать о недолгой эпопее несчастных пленников мусульманского завоевателя. Стоит только отметить, что с этими же событиями – осадой Партавы и пленением Мерваном ибн Мухаммедом славян с Дона – связывает и Л.С. Клейн появление у чеченцев легенд о Пиръо-Пиръоне.
Предания Кавказа сохранили память о славянах-язычниках, пришедших к его подножию за века до Ермолова, Пушкина или Толстого.
Остановимся, наконец, на еще одном предании, уже не имеющем касательства к собственно славянскому фольклору. Это предание сообщают нам арабские историки.
Предание о тех временах, когда рус, хазар и саклаб (славянин) были родными братьями.
Может, память об этих временах хранят русские былины о богатыре Михайле Казарине [23] или былины о князе со странным, нерусским именем Саур, правившем в царстве Алыберском (очень похоже на Альбурз – персидское название современного Эльбруса).
Времена эти близились к концу.
Глава 6 «Обновленная» Хазария
Чтоб тебе жить в эпоху перемен!
И снова придется переместиться мыслью в далекие от Кавказа края – что ж поделать, на земле нашей все взаимосвязано, и кто хочет ограничиться изучением истории одного края – тот даже ее не в силах будет понять. Началось все в далеком Хорезме, еще не мусульманском – хорезмийцы тех времен исповедовали, как и персы, зороастризм. На исходе VII века его сотрясала гражданская война. К власти рвался Хурзад – родич хорезмшаха по отцу и внук старейшины общины рахдонитов, иудейских торговцев и ростовщиков – по матери. За ним стояли все рахдониты Хорезма и секта еретика Маздака. Маздакиты говорили о равенстве всех перед богом и выводили из него необходимость равенства на земле. А чтобы не было неравенства, следовало отнять все у тех, кто что-нибудь имел, и поделить между теми, у кого ничего не было. И зловещим призраком – не привидением мертвого прошлого, а тенью страшного будущего – реяло над ордами черни, дряни и сволочи, сбегавшейся отовсюду к Хурзаду, знамя Маздака. Багрово-красное, со щитом Соломона – пятиконечной звездой.
На словах идеи маздакитов звучали, может быть, и неплохо, но в отсталом средневековом неграмотном Хорезме было слишком мало книжников, способных предпочесть красоту теории тому, что видели глаза и слышали уши. И не было еще газет, телеграфа, радио, способных обогнать беженцев, рассыпавшихся во все стороны из захваченных Хурзадом городов и сел. И чернели лицом хорезмийцы, слушая рассказы уцелевших об арыках, красных от крови тех, кто не желал отдавать бандитам Хурзада нажитое потом и кровью. И о том, как кричали, стонали, хрипели, прежде чем замолчать навсегда, пущенные по кругу их дочери и жены. Ибо женщины – тоже имущество. А имущество должно быть общим. Так завещал учитель Маздак. Так повелел вождь Хурзад.
А самые наблюдательные говорили об уцелевших в растерзанных городах домах ростовщиков и работорговцев. К ним сносили в ожидании окончательного дележа после полной победы все отнятое у «врагов истины» имущество. Сородичи матери Хурзада богатели среди пепелищ и руин.
И по-иному перехватывал рукоять тяжелого кетменя угрюмый дехканин. И молча шел седлать коня благородный багадур.
Хорезм поднялся. Весь. Пощады не было – мстители шли мимо пересохших арыков на мертвых полях, мимо гниющих туш недоделенного скота и гниющих рядом оскверненных тел женщин, мимо чинар, увешанных трупами «врагов истины Маздака», и их родни, невзирая на пол и возраст. Пощады не было – и первыми это поняли те, кто наживался в погибающих городах. С востока надвигались остервенелые хорезмийцы, с севера лежало Аральское море, а с юга уже катилась прилетевшим из аравийских пустынь самумом конница халифата. Оставался запад, благо там, на Нижней Волге и Северном Кавказе, у рахдонитов были старые связи – кочевники за бесценок продавали им добычу и рабов. Над погибающими шайками еще мотались кровавые тряпки Маздака, когда последний караван, тяжело нагруженный сундуками с их добычей, пересек западную границу Хорезма. Отребье Хурзада сделало свое дело и больше не интересовало тех, кто был их истинными хозяевами.
На новой родине хорезмийские рахдониты и не вспомнили об уравнительных идеях Маздака. Побрякушка для дураков – и если кто-то из них побежал за ней и сейчас кормил воронье в дымящемся Хорезме, так тем лучше для племени. Племени? Корпорация ростовщиков и работорговцев, раскинувшая метастазы от иранских нагорий до Альбиона, не была ни племенем, – хотя в нее входили только евреи, – ни религией, – хотя основывалась она на законах Талмуда. Скорее она была исполинской мафиозной «семьей». В случае необходимости она жертвовала и «соплеменниками», и «единоверцами». Ее земной святыней были Выгода и Власть. В Хазарии еще не было толп полуголодного рванья и заевшихся богачей. Идеи Маздака здесь не вели к власти, не давали выгоды. Здесь ценились отвага и знатный род. Что ж, нашлись и удальцы, отличившиеся в боях с арабами, и красавицы-жены для племенных князей. По законам Талмуда сын еврейки считался евреем, от кого бы ни был зачат. И росли маленькие княжичи, которых все вокруг считали хазарами, а матери воспитывали как сынов Израиля.
Вскоре очередной военный вождь хазар, Булан, принял иудаизм и женился на Серах, дочери рахдонитского старейшины. Так же поступил его сын, Рас-Тархан. Внук уже носил иудейское имя Обадия. Спустя века каган-бек Иосиф, потомок Обадии, напишет испанскому единоверцу Хасдаю ибн Шафруту, придворному кордовского эмира: «Обадия обновил царство и укрепил веру согласно закону и правилу. Он выстроил дома собраний (синагоги) и дома учения (хедеры) и собрал мудрецов израильских».
Византийские и армянские летописцы и, в особенности, сама земля сохранили свидетельства, позволяющие, скажем так, существенно дополнить эту мирную картину.
Теперь не в Хорезме, но в самом каганате полыхала гражданская война. Старая языческая знать не смирилась с превращением иудаизма в государственную религию. И дело тут не в каком-то особом антисемитизме знатных хазар. Скорее уж дело в ненависти рахдонитов-иудеев к язычеству, ненависти, основанной на запретах Ветхого Завета, его непримиримых требованиях не поклоняться идолам, сокрушать кумиры, ниспровергать столбы, вырубать священные рощи и опрокидывать жертвенники. Волхвов и ворожей должно было изгонять, побивать камнями, разрубать на куски. Рахдониты не стремились обратить в свою веру весь хазарский народ, но наверняка требовали исполнения этих заветов от своих хазарских внуков. И вряд ли жрецы и не породнившиеся с рахдонитами хазары пришли в восторг, увидев, что те, кого они считали братьями, стали избегать обрядов хазарских богов, уничтожать изваяния предков.
Война была беспощадной, потери несли и те и другие. Обадия потерял и сына Езекию, и внука Манассию, так что престол перешел после войны к его брату, Ханукке. Но противники Обадии были обречены. Новые хозяева страны плотной стеной стояли вокруг престола уже принявшего иудаизм кагана – и их враги становились в глазах большинства хазар врагами кагана и каган-бека, изменниками и мятежниками. У них за спиной не было опыта гражданской войны. Язычники, чтившие род, они видели в новой знати хоть и неполноценных, но соплеменников. Откуда им было знать, что принесенный чужаками закон не позволял «соплеменникам» видеть в них хотя бы людей? Они пытались договориться, приносили клятвы. Откуда им было знать, что новая вера прямо вменяет в обязанность обмануть язычника, а раз в год, в веселый праздник Йом-Кипур, освобождает от
Но все это было неважно.
Гораздо важнее – и гораздо страшнее – был новый, незнакомый степнякам метод ведения войны.
До сих пор пределом жестокости в степной войне было вырезать всех мужчин в племени, что не переросли высокой оси огромных, почти двухметровых колес кочевых кибиток. Такие свирепые расправы врезались в память степняков, о них пели у ночного костра, в промежутках между рассказами об одноглазых людоедах и кровожадных мертвецах… но даже в этом случае оставляли в живых малышей и женщин, пополнявших гаремы победителей.
И ни у каких костров в самые темные ночи не пели такого:
«И сказал им Моисей: для чего вы оставили в живых всех женщин? Итак, убейте всех детей мужеского пола и всех женщин…»(Чис. 31: 15,17), «А в городах сих народов, которых Господь бог твой дает тебе во владение, не оставляй в живых ни одной души» (Втор. 20:16), «И взяли город. И… все, что в городе, и мужей, и жен, и молодых, и старых, и волов, и овец, и ослов, все истребили мечом» (Ис. Нав. 6:19–20), «опустошал Давид ту страну, и не оставлял в живых ни мужчины, ни женщины» (1 Цар. 27:9).
Можно длить и длить цитаты, но зачем? Кому в радость дикое смакование кровавейших сцен насилия и резни? Чьи души ублажит сладострастный рефрен: «ни осталось в живых ни одной души, никого не оставил, кто бы уцелел и избежал, все дышащее предал мечу»?
На несчастной хазарской земле вновь облачались в истекающую кровью плоть чудовищные предания Ветхого Завета. О, новая власть Хазарии помнила, хорошо помнила и не повторяла ошибок прадедов. Из восставших городов, захваченных войсками Обадии, беженцев не было. Спустя тысячу с лишним лет археологи раскопали их руины – так называемые Семикаракорское и Правобережное Цимлянское городища. И груды костей.
Чего ожидали семьи защитников, когда победители сквозь проломы в стенах ринулись внутрь? Плена, грабежа, унижений? Оплакивали близких, собирались искать их среди тел у стен и мечтали найти лишь раненными?..
Они не знали, что им не придется никого искать…
«Так что истребили всех их, не оставили ни одной души».
Кости, кости, кости… Не только у стен. Не только на улицах. В каждом дворе. В каждом доме. Кости детей. Кости женщин. Кости стариков.
«И истребишь все народы, которые Господь, бог твой, дает тебе; да не пощадит их глаз твой» (Втор. 7:16). Вот «закон и правило», согласно которым Обадия «обновил царство и укрепил веру». И «мудрецы израильские» в «домах собраний» с удовольствием повторяли древние строки книги пророка Наума: «Несется конница, сверкает меч, и блестят копья, и убитых множество, и груды трупов; нет конца трупам, спотыкаются о трупы их… даже младенцы их разбиты на перекрестках всех улиц» (3:3–16) – и завершали победоносным: «Празднуй, Иудея, праздники твои… ибо не будет более проходить по тебе нечестивый: он совсем уничтожен!» (1:15).
В XX веке это назовут тотальной войной. Дрезден, превращенный в чудовищную печь бомбардировками союзников. Ядерные грибы над Хиросимой и Нагасаки. На крыльях бомбардировщиков ХХ столетия красовался тот же символ, что и на знаменах новых хозяев каганата: щит Соломона – пятиконечная звезда.
Но у каган-бека Обадии не было ни самолетов, ни ядерных бомб. Кто же исполнял чудовищные приказы?
Это было второе «оружие победы» новых владык. Арабские путешественники, как мы уже говорили в связи с Ахмадом бен Куйя, особо отмечают, будто диковину, что в земле хазар войско «получает жалованье», то есть состоит из одних наемников. Чужаки или разбойничьи шайки изгоев. Что им была Хазария, ее обычаи, ее древние боги? Новые хозяева платили им. И они делали свою работу – чужаки равнодушно, изгои, пожалуй, и с удовольствием.
Ужас охватил уцелевших. Большинство не выдержало – и покорно склонилось под тяжелую длань новых владык. Непокорные бежали, уходили целыми родами – к венграм, к болгарам. В Болгарии долго еще рассказывали про страшных людоедов-«джидовинов». Возможно, кто-то уходил и на Русь. Велимир Хлебников видел потомка хазарских язычников – хабаров – в русском землепроходце Хабарове. Это, кстати, те самые хабары-«кабары», от которых иные языковеды пытаются вывести Копырев конец. Как видим, это не «племя», а уж выводить из его предположительных следов наличие в Киеве победителей в гражданской войне – хазарских иудеев и вовсе бессмысленно.
Какова же была судьба славян в «обновленной» Обадией Хазарии? Славяне были хорошо известны своей приверженностью богам. Христианские проповедники сравнивали проповедь среди наших предков с проповедью посреди пустыни, по выражению «Жития святого Колумбана», жившего в шестом-седьмом веках. «Нелегок у этого народа успех веры», – заключает житие. Младший современник Колумбана, епископ Аманд, вообще отправился к дунайским славянам с целью снискать «пальму мученичества» – подразумевалось, очевидно, что никаких иных успехов проповедник христианской веры у славян не добьется. Если кому интересно – Аманд не добился даже этого успеха, хотя никак нельзя сказать, что епископ не старался. Видя, «что плод для него еще не созрел», разочарованный проповедник покинул славянскую землю. Единоверец Колумбана и Аманда Гельмольд пишет полтысячи лет спустя: «Среди всех северных народов одни лишь славяне были упорнее других и позже других обратились к вере». Когда в Болгарии потомки болгар Аспаруха начали принимать славянские титулы («князь» вместо «хан сюбиги») и имена (Маломир, Нравота, Звеница – вместо Омуртага и Крума), усилилось давление на христиан. Уже в крещеной Болгарии именно славяне дольше держались за языческие обычаи. Показательно, что из двух сыновей Симеона Великого, царя Болгарии, один, с болгарским именем Сурсувул, вырос примерным христианином, а его брат со славянским именем Боян (очень может быть, тот самый Боян из «Слова о полку Игореве», «Велесов внук» и оборотень), хоть и вырос в православном Константинополе, стал волхвом и язычником. Даже в исламском халифате воины Небула и, судя по имени, Солнослав хранили верность вере предков. Лишь склонив на свою сторону славянскую знать, при помощи вооруженного насилия христианство «пробило дорогу к сердцам славян» – а ведь христианство во многом ближе язычеству, чем иудаизм, не ведающий ни Воплощения, ни Троицы, ни культа святых.
И, думается мне, сомнений в том, на чьей стороне выступили славяне в гражданской войне на землях каганата, нет. На стороне почитателей пращуров и их богов. На стороне проигравших. Очень возможно, что среди тех, кого резали наемники каган-бека в Семикаракорском и Правобережном Цимлянском городищах, были и славянские женщины, дети и старики. Поэтому упоминания о славянах на территории Хазарского каганата хотя и не исчезают, как мы еще увидим, вовсе, но становятся гораздо глуше. Да и говорится в них… вот аль Масуди – тот самый, которому мы обязаны известием про бен Куйю, сообщает, что славяне – «рабы кагана хазар». Не очень радостное сообщение.
Однако, не имея своей державы, славяне не могли достойно противостоять армии каган-бека. А попытки взбунтоваться пресекались безжалостно. Об одной из них, пусть и произошедшей вдали от Кавказских гор, рассказывают армянские летописцы. Считается, что известие это относится к кочевникам-савирам, соседям хазар, но есть причины – и я о них расскажу – относить рассказ летописи к севере, северянам.
Их вождя армянин-летописец назвал Илутвером; можно уверенно перевести это имя как Лютовер. Лютовер решил восстать против кагана. Захожие проповедники из Византии убедили его, что если он примет христианство, Христос и его земной наместник, кесарь, помогут ему.
Лютовер принял новую веру. Из Византии приехал епископ со звучным именем Израель. Он собственноручно свалил священный дуб. Вот из-за этого я и думаю, что речь о славянской севере, а не о кочевниках-савирах. Те вряд ли могли поклоняться дубу, а у славян дуб был святыней Перуна. Более того, сам этот дуб найден археологами в Десне, реке северян. Ствол дуба усажен клыкастыми челюстями кабанов – священных зверей Перуна. Челюстей этих, квадратом всаженных в ствол, ровно девять – число девять связывается учеными именно с Громовержцем: так, в Перыни, святилище Перуна под Новгородом, исследованном археологом В.В. Седовым, горело девять костров – восемь по кругу и один в середине, перед кумиром грозного бога. Срублен дуб был на рубеже VIII–IX веков, задолго до крещения Руси в 988 году. И, скорее всего, именно он стал жертвой фанатизма византийского проповедника.
Епископ не ограничился истреблением святыни северы. Он калечил обереги славян, маленькие коловраты-свастики, обламывая им зубцы и превращая в обычные кресты.
Понадеявшись на новых заступников, небесного и земного, Лютовер объявил войну каганату. Можно представить, как, с каким сердцем шли в бой люди, с чьих шей свисали изувеченные обереги, а перед глазами, верно, еще рушилось с обрыва тысячелетнее дерево бога побед.
Северяне были разбиты. Лютовер, взятый в плен, вынужден был принести кагану унизительную клятву покорности и отдать в гарем кагана единственную дочь. Не отсюда ли в русской былине «Иван Годинович» «королевна Черниговская», просватанная за «царище Кошерище» [24] ?
Бог христиан не двинул с небес на помощь новым приверженцам ангельские полки. Кесарь в далеком Константинополе не шевельнул пальцем, чтобы помочь новым единоверцам. Что там варвары-славяне, вчерашние язычники… Византия фактически предала хазарам даже крымских повстанцев-христиан Иоанна Готского.
Зато греки, наверное, как всегда, скупили немало полонян, которых хазары гнали из разгромленной, разоренной Северской земли.
Еще менее северян могли противостоять новым владыкам каганата донские славяне. Их сила наверняка была основательно подорвана еще «стремительным рейдом» Мервана – потерять двадцать тысяч семей и в наши дни катастрофа! А последовавший вскоре за этим иудейский переворот и гражданская война в Хазарии окончательно должны были подорвать силы донских потомков антов. Из девяти верховных судей Хазарии делами язычников – в том числе и славян – занимался только один. Учитывая, что делами небольшой и монолитной иудейской общины занимались аж три судьи (еще три вели дела мусульман, а двое – христиан всех церквей и сект), можно предположить себе положение язычников – и славян в том числе – в державе каганов. Впрочем, что´ иноплеменники – в «обновленной» Хазарии свои, хазары, иной раз вынуждены были продавать собственных детей. Впрочем, так жили, конечно, не все – иудейская элита, которую арабские авторы называют «белыми хазарами», жила в благодатном покое укрытых за мощными стенами городских крепостей «элитных кондоминиумов» с тенистыми садами и журчащими фонтанами. Остальным же предоставлялось ютиться в хибарках, саклях, юртах, сбившихся перепуганными овцами под мощные белокаменные стены крепостей, за почти символическим земляным валом, по ту сторону которого лежала разбойная степь. «Черным хазарам», как называли арабы большинство населения каганата, не было ходу за стены крепостей даже в качестве стражи. Это, наверно, была единственная в средневековом мире страна, где стража обходила городские укрепления
Хотя славяне еще упоминаются как один из народов Кавказа (в 903 году ибн аль Факих сообщает: «На горе Кабк (Кавказ) семьдесят два языка; длина горы – пятьсот фарсангов. Она соседит со страною греков до границы алан и доходит до страны славян. На ней (горе Кабк) есть также род славян». Более того, вот парадокс, именно бесправные язычники дали Хазарии слово «закон» – об этом полезно знать, чтобы, вопреки всем новейшим фантазиям, помнить, кто на самом деле был «культуртрегером» в отношениях хазар и славян, но, как действующая сила, самостоятельная или в союзе с другими народами, собственно славяне из истории Кавказа после «обновления» Обадией Хазарского царства исчезают.
Но в это же время, в девятом-десятом веках, на «горе Кабк» все громче начинает звучать, после двухсотлетнего перерыва, имя новых северных пришельцев, поклоняющихся тому же богу, что вошел в мифы Кавказа как Пиркуши и Пиръон, сделавших своей столицей город, рассказ об основании которого записал Зенобий Глакк, зовущих своих управителей тиунами, как и славянские воины кагана под стенами Партавы.
На Кавказ пришла русь.
Часть вторая За городом Тьмутороканем Русь на Кавказе: IX–X вв.
Глава 1 Русы-купцы на таможне ибн Хордадбега
Война, торговля и пиратство —
Три грани сущности одной.
И.В. Гете, «Фауст»
Поделиться книгой: