Спецназ ГРУ в Афганистане

– За мной, юноши! Со мной не пропадете!

В полумраке казармы между двухъярусными армейскими койками под тусклой лампочкой десантник поставил два табурета и велел Ержану «стол соображать».

– Юрик, Биджо! Где вы?

– Сейчас, Миша, – откликнулся голос из темной глубины казармы.

– Надо же к столу одеться, – с грузинским акцентом добавил другой голос. – Я вижу, ты гостей пригласил.

– Я их в «чипке» встретил, – начал объяснять десантник, которого, оказывается, Мишей зовут. – Смотрю за советскую десятку сигареты покупают… – И пошел туда, в темноту, на голос.

– Правильно пригласил, – послышался голос грузина.

– Помнишь, как два года назад сами тут шарашились? А то еще фраера клюнут на новичков.

– Кажется, уже клюнули… – сказал другой голос.

В это время хлопнула входная дверь и послышался торопливый топот нескольких пар ног. К Вовкиному ужасу, вскоре на свет появилась ненавистная физиономия того ефрейтора с двумя солдатами справа и слева со взятыми на изготовку для драки ремнями.

– Видали таких салажат?! – зарычал толстый ефрейтор. – Не успели глаза продрать на новом месте, уже пьянку устраивают! Иди-ка сюда! – схватил он за гимнастерку Вареника. – Нюх потерял? Так я тебя научу, как со старшим разговаривать.

Гриша схватил руку ефрейтора и с силой оторвал ее от себя.

– Не чипай!

– Ах вот ты как! – осатанел тот, и его дружки как по команде вскинули ремни, а Вовка и Ержан схватили с табуреток бутылки с соком.

Но тут раздался насмешливо спокойный голос подошедшего Миши.

– Послушай, детка, тебе не кажется, что твое место – у параши? – И трое рослых десантников встали рядом с маленьким Вовкой, державшим бутылку у живота, как автомат.

– Это ты мне? – без прежнего запала спросил ефрейтор.

– Тэбе, тэбе! – подтвердил Биджо. В один молниеносный прыжок он с другим десантником, которого Миша назвал Юриком, схватили двух солдат, не успевших застегнуть ремни, и смачными пинками спустили с крыльца. Те вылетели без малейших признаков недовольства. А удаляющийся топот красноречиво говорил, что на дружка-ефрейтора им наплевать.

Тем более что в этот момент – после Мишкиного удара в грудь – он перелетел через табуретки и упал ногами вверх, уперевшись спиной в солдатскую тумбочку. Вернувшийся Юра помог ему встать на ноги и хотел уже тем же путем направить его снова к Мише, но тот остановил:

– Подожди! Дай поговорить с человеком.

– Разве это чэловэк? – процедил сквозь зубы Биджо, брезгливо двумя пальцами поднимая с пола кепку ефрейтора и бросая ее в помойное ведро.

– Послушай, крыса пересыльная, я ведь тебя в прошлый раз предупреждал, чтобы перед новичками не выпендривался. Или не понял? Или забыл? Вспомни-ка, полгода назад я в отпуск ездил… Короче: проси прощения у пацанов и отваливай! Иначе узнаешь, за что меня духи не любят. Ну?

Ефрейтор что-то пробормотал, просовываясь между койкой и Юрой к выходу.

– И остальным пересыльщикам передай: в Афгане нет салаг и стариков. Сюда прилетают все равными… А вот улетают неодинаково, – добавил он тихо после паузы, когда ефрейтор уже выветрился, а Ержан и Юра подбирали коробки, бутылки и целлофановые пакеты.

– Не дрейфь, пацаны! Все будет нормально, – наконец улыбнулся Миша и обнял за плечи Вареника и Вовку, едва успевавших хоть что-то уловить из свалившихся на голову событий новой «афганской» жизни. Миша с трудом вынул из оцепеневших Вовкиных рук бутылку сока и, скрутив ей головку, жадно опорожнил через горлышко.

– Ну вот, теперь все готово, – доложил Юра, поднимая последний пакет. – Давай, Биджо!

В руках у Биджо оказался кейс с шифром. Несколько ловких движений – и уже снова нет кейса, а в руках – извлеченная из него бутылка «Столичной».

Новичков поразила серьезная ответственность, даже торжественность на лицах десантников, пока Биджо изящными движениями и безошибочно ровно разливал водку по десяти кружкам.

В таких случаях обычно шутят, шумят, торопят. «Как бы Губин опять не выступил», – с тревогой подумал Вареник, но Вовка смотрел серьезно. Ержан начал было отказываться: «Я не пью», но Юра, протянувший ему кружку, казалось, даже не услышал этих слов. Ержан взял посудину и хотел поставить ее снова на табурет, где оставались еще четыре наполненные кружки, и вдруг отдернул руку, пронзенный догадкой, чьи это кружки: «Как же твоя будет стоять рядом с теми?» И он молча, как и все, выпил.

– Семеро нас было из одного призыва, – нарушил молчание ради новичков Миша. – Домой едем трое. Такие вот дела…

– Какие парни были! – отвернулся от света Юра и бросил окурок в урну.

– Таких уже не будет, – вздохнул Биджо.

У Вовки до боли сами собой сжались кулаки. Ержан уткнулся подбородком в грудь. Гриша засопел прерывистыми всхлипами. Биджо, как фокусник, извлек из темноты гитару и словно для себя, ни для кого, стал хриплым голосом петь-декламировать:

Прости, мой друг,

Что ты погиб,

А я всего лишь ранен

В горах Афгана…

Потом они сидели обнявшись, пели про миллион алых роз и про короля, который не может жениться по любви, а думали каждый о своем: завтра Миша, Биджо и Юра будут там, где нет войны, где спокойные лица и дразнящий смех девушек, где родные пейзажи, где могучая Родина. А Гриша, Ержан и Вовка, опьяневшие не столько от выпитого, сколько от внимания и дружбы таких замечательных «стариков», заменят их здесь.

* * *

В Джелалабаде солнце казалось еще жарче и ярче. От него не спасала и жидкая тень эвкалиптов, под которыми вповалку лежала первая разведывательная рота, ожидая построения. Новички все еще не привыкли к необычному афганскому обмундированию: разморенные жарой, лениво перебрасывались шуточками то по поводу гусиного клюва кепки, то «морской души» тельняшки.

Губин ворчливо и неуемно мостился между Ержаном и Григорием, выбрасывая из-под себя то камешки, то комочки, и, наконец, устроился удобно: головой на животе Ержана, а ногами на варениковском вещмешке. «Пусть лежит, – подумали друзья, – лишь бы угомонился». Но Вовка, изнывая от жары и обливаясь потом, недолго молчал.

– Ержан, а, Ержан, – приподняв с лица козырек, позвал он, – у тебя невеста есть?

– Есть.

– Красивая?

– Мне нравится.

– А зовут как?

– Карлыгаш.

– Это что, Клара, что ли?

– Ласточка по-русски.

– Красиво! Учится, работает?

– И работает, и учится. Работает в детском саду, а учится в институте.

– Покажи фото.

– А тебе зачем?

– Чого причепився к людыне? – пробурчал Вареник, и Вовка ненадолго затих. Он мысленно представлял Карлыгаш, у которой крыльями ласточки, должно быть, разлетаются брови. Но под бровями неизвестной красавицы то и дело появлялись рыжие глаза Соньки Прокушевой и ее вечно насмешливый веснушчатый нос… «Написать ей, что ли?» – шевельнулась мысль в его растопившемся от жары мозгу, но он тут же выбросил эту «неудобную» мысль, словно мешающий спокойно отдыхать камешек. «Много захотела! Пусть покусает потом локоток, когда он вернется в Тугулым в лихо заломленном берете, с Мишиным прищуром глаз, «в которых будет лишь вниманье, но ни смущенья, ни тепла…»

– Ержан, а, Ержан… А сколько у вас детей будет? – снова начал Губин, но тут же схлопотал по кумполу туго скрученной газетой.

– Не понимаю, – раздраженно сказал Вареник, снова разворачивая «Фрунзенец». – Война иде, а газеты – про учебные стрельбы. «Метко стрелял на полигоне рядовой Давлетшин. Лучше всех на танке проехал Михаил Пасюк…» А про Афган где?

Губин не мог пропустить такую возможность блеснуть эрудицией и посрамить невежду.

– А це, Гришенька, не для средних умов понимание! То больша-а-ая политика!

– Становись! – раздалась команда, и разомлевшие солдаты нехотя потянулись на солнцепек. Рослый капитан Шпагин, командир первой разведроты, велел новичкам построиться лицом к батальону и неторопливо зачитал фамилии, определяя, кого в какой взвод.

«Сам в тени стоит, а нас…» – вяло позавидовал ему Вовка.

На Варенике капитан запнулся, внимательно, с усмешкой посмотрел на обладателя вкусной фамилии. Гриша подтянул свой иногда нависавший над поясом живот и беспокойно оглянулся на своих друзей: а вдруг их разведут в разные взводы? Капитан чуть больше, чем других, оглядел его с ног до головы, видно, остался доволен бравым видом сержанта и крикнул на левый фланг:

– Маслов, забирай себе!

– Маслов, Маслов… – одновременно пронеслось у всех троих. – Ну да! Мишка-десантник, прощаясь, наказывал: «Проситесь к Пашке Маслову. Он из вас рейнджеров сделает, он вас научит свободу любить».

Гриша еще не успел стать в строй третьего взвода, как у Вовки вырвалось:

– Товарищ капитан, разрешите мне и Сарбаеву в этот же взвод.

– В чем дело? Кто такие? – с напускной суровостью спросил добродушный капитан.

– Друзья мы. Хотим вместе служить, – уже испуганно, заискивающе ответил Губин.

– Детский сад! – хмыкнул командир и снова склонился над блокнотом. Вареник уже отчеканил по камням строевым и по всем правилам устава развернулся в строю, а капитан все еще не выкликал следующего. Потом оторвался от блокнота, посмотрел на Губина и, направив на него шариковую ручку, велел выйти из строя.

– Фамилия?

– Рядовой Губин, товарищ капитан, – как-то неуверенно ответил Вовка, пока не угадывая намерений ротного.

– А кто твой друг, рядовой Губин?

Вовка еще не успел открыть рта, как Ержан пулей выскочил из строя, встал рядом с Губиным и откозырял:

– Рядовой Сарбаев, товарищ капитан.

Одинаково умоляюще смотрели на Шпагина пара голубых и пара черных глаз, уж так им хотелось быть рядом друг с другом, что капитан повеселел, повернулся к Маслову и, комично разведя руки, сказал совсем не по-командирски:

– Придется брать, Паша, ничего не поделаешь.

– Да уж пополненьице! – польщенный Маслов подыграл ротному, улыбаясь одними усами. – Этот Вареник, а те кто – Пряник с Барсуком, что ли?

Разведка покатилась со смеху, тем самым закрепляя за этими новичками прозвища и сразу делая их известными всему разведбату. Но друзья все равно весело отшлепали строевым на левый фланг и вытянулись перед Масловым.

Гриша сначала мучительно подумал про Губина: «Это тебе за «большую политику», – но потом вступился за друзей и сказал командиру взвода:

– Хорошие хлопцы, товарищ сержант.

– Отставить разговорчики! Стать в строй! – посуровел Маслов, и Губин не решился ввернуть ему уже заготовленную фразу: «Вам передает привет мой кореш Миша».

* * *

«Джелалабад… Первая разведывательная рота. Третий взвод… Вот где я теперь, дорогая Карлыгаш. Здесь все не так, как у нас. В Алма-Ате. Женщины закрываются чадрой, мужчины – в чалме. По улицам пыль поднимают «Тойоты». И дуканы, дуканы, дуканы… Вот сейчас лежу в палатке. Духота, темнота. Здесь, говорят, идут бои, но пока слышна только иногда отдаленная стрельба, как на полигоне. Здесь уже можно ожидать удара в любую минуту. Даже вот сейчас. И брезентовый низкий потолок – плохая защита. Нет, об этом я тебе писать не буду», – так мысленно сочинял письмо Ержан. Как всегда, перед сном. Как всегда, Карлыгаш.

А уснул – и вдруг очутился в гостях у деда Амантая. Дед еще живой, а Ержан еще маленький, и дед учит его сидеть на коне. Мать беспокоится, протягивает руки, чтобы поймать, если он будет падать, а отец смеется, отталкивает мать от коня, говорит, что Ержан джигитом становится. Ему хочется показать маме, какой он уже джигит, понукает коня, а тот ни с места. Какой стыд! Как обидно! А Карлыгаш выглянула из юрты и смеется над ним… Даже во рту пересохло от такого позора.

Ержан проснулся. Мучила жажда. Нашарил фляжку, но она оказалась пуста. Вспомнив, где бачок с кипяченой водой, Ержан выполз из палатки.

Такой же месяц, такие же низкие яркие звезды, как над Алма-Атой. И так же весь этот мерцающий искорками черный небесный свод подпирается такими же черными горами, которые угадываются ниже слабо отсвечивающей изломанной линии каменистых вершин. Только здесь между пиками то и дело протягиваются красные строчки трассеров, которые, ударяясь о преграды, разлетаются в разные стороны, или вдруг зарницей вспыхнет и погаснет какой-нибудь утес.

Отдаленным громом через временной интервал донесется уханье орудия, протарахтит пулемет.

– Кто там стреляет? – спросил Ержан случившегося у бачка парня в трусах и с полотенцем на шее.

– Застава в горах, за рекой, – зевнул солдат.

– А почему мы им не помогаем?

– Новичок, что ли? Они же так просто палят. «Пристрелка местности» называется.

Только Ержан приложился к горлышку фляжки, как захлебнулся и даже присел от неожиданного грохота где-то рядом. Слева, из камышей, одна за другой с диким воем уходили в небо ракеты, унося с собой в звездное небо огненные хвосты.

«Как же тут заснешь?» – подумал Ержан уже в палатке, затыкая подушкой уши. «Айналайн», – послышалось ему ласковое не то материнское, не то еще чье-то.

Шел седьмой год необъявленной войны.

Боевое крещение

Накануне первого выхода в засаду разведроту уложили спать пораньше. Вовка Губин начал было шебутиться, когда в неурочное время дали команду «Отбой!», но узнав, почему и зачем, быстренько присмирел и натянул на голову одеяло. Гриша Вареник, наоборот, укладывался медленно, ворочался, все что-нибудь мешало. Только Ержан, казалось, быстро уснул – лежал не шелохнувшись, как бы и не дыша. Завтра может быть первый бой…

Трое друзей вскочили первыми по команде и в неярком дежурном освещении помогали другим разбирать оружие, приборы ночного видения, надевать нагрудники с боеприпасами и пиротехникой. Минут через десять они были уже со всеми на броне, тревожно озираясь на выступающие из темноты деревья, дувалы, камни.

Фары боевых машин тусклым светом, словно посохом, нащупывали полуслепой колонне дорогу, и Гриша Вареник, хотя и оказался на головной машине, все никак не мог определить хотя бы направление их движения, пока под гусеницами не загрохотал мост.

«Ага, значит, через реку Кабул, – и перед глазами вырисовалась карта района. – Если сейчас, за мостом, колонна повернет вдоль берега направо, значит, едем в ту самую Каму, о которой у бывалых разведчиков разговоров на тысячу и одну ночь». Он хотел спросить у кого-нибудь, правильно ли он догадался, но «бывалые» кемарили на броне, да и не перекричать бы, наверное, грохот моторов и моста. «Сам должен уметь ориентироваться, – строго пристыдил себя Вареник. – Рассчитывай, едем уже полтора часа. Хотя при такой скорости… А какая скорость?» Так он ничего и не рассчитал, потому что за мостом колонна действительно резко повернула направо, и вдруг все погасло и заглохло.

В темноте и тишине, разговаривая вполголоса, двигаясь по-кошачьи, разведвзводы бесшумно разошлись в разные стороны по своим «задачам».

Взвод сержанта Маслова продирался через разрушенные глиняные строения, перепрыгивая через арыки, спускался в ложбинки, чтобы снова продираться через кустарники, опять перелезать через дувалы… А еще надо помнить инструктаж: попадать следом в след предыдущего разведчика. «Умеют же у нас «инструктировать»! – усмехнулся про себя Вовка. – Тут ноги своей не видно, не то что следа предыдущего», – и сразу же был наказан за «непочтение» к военному приказу: не разглядел арык и ухнул вниз, громким лязгом автомата о камень извещая окрестных душманов: остерегитесь, идет советский разведчик Губин! Группа замерла. Вернувшийся замкомвзвода молча помог Губину встать, всмотрелся в темноте в его лицо, отошел на полшага и довольно увесисто кулаком по голове придал ему устойчивости на обе ноги. «Еще раз зашумишь – вылетишь из разведки», – злым шепотом пообещал оказавшийся здесь же Маслов.

Присев у ног Губина, тем самым показав, что про это хватит, командир взвода вынул упакованную в целлофан карту и стал подсвечивать ее миниатюрным китайским фонариком. Вокруг командира склонилось несколько голов, из тех, «бывалых», остальные воспользовались привалом. Один Губин продолжал стоять изваянием, со слабой подсветкой снизу: видимо, поставил его на ноги замкомвзвода, да и карта Маслова лежит на его горных ботинках. А как мишень на фоне ночного неба – хорош! И вдруг – бац-бац! – по загривку апельсин, второй в грудь, третий – по плечу. Оказалось, что их привал – под апельсиновыми деревьями с перезревшим уже богатым урожаем.

– Кончай ты его воспитывать! – услышал Губин голос сзади. – Расплачется еще, маму звать начнет. Давай лучше соку надавим во фляжки.

Хозяйственная идея кого-то из «дедов» быстро овладела массами. И весь взвод разумно совмещал приятное с полезным. Все быстро навитаминились «от пуза» и впрок, за исключением Вовки, который не мог даже наклониться за теми апельсинами, которые попали в него.