Тайной владеет пеон

На смуглом, обожженном солнцем лице прекрасного гвате­мальского писателя удивительно мягко светятся глаза. Кажется, что в них раздумья и поэзия его родины. Он привез к нам ее легенды и песни, тревожный шум прибоя и ласковый шорох тяже­лых банановых листьев.

Мигэля Анхеля Астуриаса уже нет в Ленинграде, он помогает кубинцам уберечь их чудесный остров от кровавой судьбы Гва­темалы. Его нет здесь, но у меня не выходит из памяти сверкнув­шая в его глазах боль, когда я упомянул, с какой жалостью расстался с героями своей книги[1] — его соотечественниками. Очень задушевно, по-человечески просто и искренне он сказал:

— Я тоже только что оставил их. Меня вынудили покинуть родину люди, которым Гватемала так же близка, как аллигатору звезды. Кажется, вам легче будет вернуться к своим героям, чем мне к своим соотечественникам. Возвращайтесь поскорее. Если стране зажимают рот и наглухо закрывают ее границы, об этом нужно рассказать людям.

Он помог мне проследить судьбы некоторых персонажей и с легким лукавством заметил:

— В Гватемале много ярких плодов — не беда, если всех не сочтете, но бойтесь не досчитаться ярких людей — их у нас куда больше.

Вот так мы и встретились снова, мой маленький друг Ми­гель— звонкий газетчик и веселый проказник. А впрочем, не так уж ты мал, если поднял на ноги всю сыскную полицию интервен­тов. Привет и тебе, меднолицый пеон Хосе Паса: ты мужественно отбивался от фруктовой компании, но туго бы тебе пришлось, не окажись между ней и тобой смелые сердца и крепкие руки гватемальских портовиков.

А кто это рядом с вами? Девчонка в красной накидке, знаю­щая сотню сказок и еще одну... Да это же Росита! Росита похорошела, чуточку подросла и чуточку важничает. Вы скоро узнаете, Мигэль и Хосе, на что способна Росита. Вам троим предстоят тревожные месяцы и опасные дороги.

Вы пройдете по ним не одни. Рядом всегда будет тот, кого пеоны прозвали Человек-Правда. Он отмерил своими большими шагами много земель, чтобы вырвать их для пеонов у американ­ской фруктовой компании.

Карлос Вельесер и его друзья добились бы своего, но им поме­шали. Вы помните, мои друзья, как двухтысячная армия босяков, нанятая компанией, ринулась на Гватемалу и... сразу же отка­тилась обратно. Портовики, пеоны, лесорубы подняли ножи и то­поры, палки и мачете — они не собирались уступать свою землю чужеземцам.

В те дни бомбардировщики с воем опускали свой страшный груз на мирные гватемальские селения, наемные солдаты нещадно палили из автоматов. А на границе Гватемалы околачивалась помесь лисы и гиены, по имени Кастильо Армас, дожидаясь, пока американский посол сплетет тонкую сеть заговора и расчистит дорогу к президентскому креслу...

В те дни подростки были со старшими. Они сражались как связные, как подносчики патронов, они добывали важные сведе­ния...

Но сейчас еще не время для воспоминаний. Вам предстоит тя­желый путь, мальчишки и девчонки Пуэрто. Мы сократим время между некоторыми событиями, чтобы легче проследить, как скре­щивались ваши дороги. Мы опустим некоторые подлинные имена, которые велели вам забыть подпольщики. Но от этого ваш путь не станет легче, а опасность — меньше. Враги будут подстерегать вас на каждом шагу: за будкой путевого обходчика, на опушке тропического леса, среди древних индейских развалин. И пусть главная тяжесть в этом путешествии падет на старших: все равно — вы не дрогнете, не отступите, вы сделаете все, что можете, и даже капельку больше, чтобы помочь им отвоевать свою родину.

Так в путь же, друзья!

ЧАСТЬ   ПЕРВАЯ

СОЛНЦЕ УВИДЯТ ОТВАЖНЫЕ

1. НОЧНОЙ ГОСТЬ

— Меня всегда пугает такая тишина, — медленно сказал Фоджер. — Сидишь, как в кратере вулкана.

— Бросьте, Генри! — вяло откликнулся полковник со злым лицом и закрученными кверху франтоватыми усами, которые походили на подгоревшие крендели.— Бросьте, говорю я вам. Здешние парни просто выдохлись.

Генри Фоджер яростно сбил со стола, уставленного бутылками, свой бокал и, когда затих легкий звон хру­стальных осколков, повернулся вместе со стулом к пол­ковнику.

— Они уже не звякают, — резко сказал он, показы­вая на осколки. — Но попробуйте, полковник Леон, про­браться босиком к двери и не порезать ногу. С парти­занами нечто похожее... Они замолчали. Их не слышно в Пуэрто. Но пусть черт возьмет мою душу, если они да­дут вам спокойно передвигаться по окрестностям... Да я не поручусь, что их нет в этом отеле!

— И в этой винной бутылке, — рассмеялся полков­ник.

— И в этой винной бутылке! — раскатисто прохрипел Фоджер, и оспинки на его угловатом лице словно налились кровью.

— Вы просто переутомились, Фоджер, — мягко ска­зал другой офицер, в щеголеватой капитанской форме. — Поверьте, гватемальцы лучше знают гватемальцев.

Он потянулся к шнурку звонка, чтобы вызвать при­слугу отеля. Не прошло минуты, как легкой и упругой походкой в комнату даже не вошла, а впорхнула девочка-подросток, черноволосая, в накрахмаленном переднике. В ее густых волосах сверкал ослепительной белизны ле­песток орхидеи; казалось, он словно упал с воздушного корня на эту темную головку, да так и остался лежать.

— Уберите стекло, сеньорита, — распорядился щего­леватый капитан. — В отеле есть посторонние?

— Как будто нет, сеньор капитан. — И, подбирая осколки на поднос, лукаво спросила: — Сеньор капитан боится посторонних?

— Приберегите свои дерзости для дружка, Ката­лина, — одернул ее капитан.

— Отель не мешает проверить, — заметил Фоджер.

— Слушаюсь, шеф.

Капитан бесшумно вышел. Каталина собиралась вы­скользнуть за ним, но Фоджер ее остановил:

— Тебя зовут Каталина?

— У меня есть и другие имена, — задорно тряхнула головой девочка. — Друзья прозвали меня Москит — это за язычок, сеньор, а отец — Певуньей. Я могу уйти?

— Ты из Пуэрто?

— Когда-то я жила здесь, — девочка что-то вспомни­ла, легкая тень пробежала по ее лицу, — ну, а потом меня взяла на работу Ла Фрутера...[2] Виновата, сеньор, Юнайтед фрут компани.

— Каталина, ты слышала что-нибудь о партизанах под Пуэрто?

— Э, нет. Я протестую, — полковник Леон, точно за­щищаясь, поднял вверх руку. — С прелестной сеньоритой у нас не ведут деловых разговоров, Фоджер. Я хочу услы­шать от сеньориты песню, а не басню про партизан,которые преследуют вас во сне и наяву.

— Я пою только для самых близких друзей, — отозвалась Каталина. — Я больше не нужна сеньорам офи­церам?

— Ступай, — сказал Фоджер и, когда дверь за Ката­линой закрылась, отрывисто и почти грубо бросил: — Полковник Леон, если вы хотите заниматься песнями, а не ликвидацией партизан, я откомандирую вас обратно в столицу.

— До чего же вы, американцы, бизнесмены, — по­морщился полковник. — Даже за виски вы не можете отрешиться от дела...

— Не приди мы сюда, вам пришлось бы туго, пол­ковник, — отрубил Фоджер. — Висеть бы вам на де­реве...

— Бросьте это! — Леон взвизгнул. — К черту воспо­минания! Всякие!

Он залпом осушил бокал и налил себе снова.

Четверо офицеров, игравших в покер за маленьким столиком у окна, на секунду оторвались от карт, и стар­ший сказал:

— Не вылакайте все, Леон. Оставьте и на нашу долю. Кажется, у меня колор-стрит,[3] сеньоры.

Распахнулась дверь, и капитан втолкнул в комнату мальчишку.

Мальчишка был гибок и костляв. Парусиновые шта­ны и такая же куртка с застежкой-«молнией» болтались на нем свободно. Как видно, он устал до изнеможения и еле держался на ногах. Лицо его — смуглое и чеканное лицо потомка испанских переселенцев — в эту секунду побелело, а живые черные глаза смотрели тускло. Он прислонился к стене и задышал быстро, словно ему не хватало воздуха.

Игроки бросили карты, Фоджер взглядом потребовал у капитана объяснений. Тот подтолкнул мальчишку по­ближе к свету и скупо сообщил:

— Я заглянул в книгу постояльцев — ничего нового. Осмотрел холл — там только наши. Иду по коридору — тень отделилась от портьеры. Решил — померещилось. В полумраке чего только не почудится. И вот налетаю на этого сеньоришку — стучался в двери к прислуге… или просто стоял. Парень еле на ногах держится. Мол­чит.

Фоджер о чем-то раздумывал, всматриваясь в маль­чишку.

— Он сейчас заговорит, — произнес, наконец, Фод­жер. — Как ты попал сюда? Откуда ты?

Мальчишка молчал. Казалось, он не слышал. Фоджер задал тот же вопрос на английском языке.

Ответа не было.

— Ты не говоришь ни по-испански, ни по-англий­ски, — сказал Фоджер. — А этот язык тебе понятен?

Он вынул из кармана пистолет и взвел курок.

— Подождите, Генри, — вмешался полковник. — Я люблю иметь дело с такими орешками. Оставьте его мне.

Он сделал глоток, пошатываясь подошел поближе — и вдруг схватил мальчика за непокорный вихор.

— Вверх, вниз, — ритмично командовал полковник, заставляя мальчишку вертеть головой. — Влево, вправо. Еще десяток таких маршей —и цыпленок нам все ска­жет.

— Отличная школа, — кивнул Фоджер.

— Мерзость какая-то, — вполголоса заметил капитан. — И это мужчины?

Фоджер бросил на капитана быстрый взгляд.

— А что, если этот орешек партизанский?

— Вверх,   вниз, — отсчитывал  Леон. — Вам  всюду мерещатся пар... партизаны. Генри... Влево, вправо... Между прочим, у парня лицо благородного проис… происхождения...

Полковник так же неожиданно оставил мальчишку, как и схватил его. Он отступил на шаг и пробормотал:

— Пусть меня бык забодает, если это не сын дона Орральде.

Имя помещика Орральде было известным. Владелец сотен гектаров плодородной гватемальской земли, он был крупнейшим в Гватемале поставщиком ценных пород леса и абаки[4] и славился на всю Южную Америку жестоким обращением с батраками. Пока компания забра­сывала на гватемальскую землю интервентов, Орральде помогал ей изнутри: навербовав уголовный сброд и во­оружив его за свой счет, он ловил профсоюзных деяте­лей, коммунистов, сторонников земельной реформы, дру­зей бежавшего из страны президента Арбенса и подвер­гал их зверским пыткам. Поговаривали, что Орральде во время одной из своих карательных вылазок  попал в руки партизан.

И вот теперь полков­ник Леон узнаёт в схва­ченном мальчишке сына Орральде.

— Вы не ошибаетесь, полковник Леон? — насто­роженно спросил Фод­жер.

— Бог мой, Генри... Когда-то я был своим че­ловеком в доме Орральде. Мальчишка лип ко мне.

 

Хусто, ты узнаешь своего доброго старого вор... вор...— полковник звучно икнул и закончил: — ворчуна?

— Конечно, я узнаю вас, дон Леон, — быстро загово­рил мальчишка на чистом испанском языке. — Вы вы­кладывали занятные истории. А помните, — у отца были часы со странным боем... Будто ягуар мурлычет… Я все просил вас: «Дон Леон, пусть он ещё раз заревет...»

— Верно, — заулыбался полковник. — Часы висели против портрета предка этого упрямца Орральде. Я объяснял ему, как неприлично ягуару реветь на пред­ка. Но он ни за что не соглашался перевесить часы или портрет... Так и окочурился, — полковник поднял вверх палец, — но не перевесил.

— Что вы говорите, дон Леон! — закричал маль­чик. — Почему окочурился?

— Полковник ошибся, — мягко поправил его Фод­жер.

— Ош... ошибся, — закивал полковник Леон. — Не окочурился, а попал к красным, что для него один черт.

Мальчику стало явно плохо. Он силился что-то ска­зать, но это походило на всхлипывание. По знаку Фоджера, капитан усадил Хусто в кресло и налил ему ста­кан вина, разбавив водой.

Через несколько минут Хусто пришел в себя и рас­сказал, как он очутился в Пуэрто — за много миль от отцовского поместья. Дон Орральде ушел со своими людьми два месяца назад и больше не появлялся. Бат­раки разбегались, уходили партизанить. Хусто остался в семье старшим, вот он и решил отправиться на поиски отца. И добрался до порта.

— Партизан встречал? — отрывисто спросил Фод­жер.

Какие-то люди остановили Хусто на берегу Рио Дульсе. Но, узнав, что он разыскивает отца, отпустили. Он не знает, кто они были.

— Это совпадает с нашими сведениями, — кивнул Фоджер. — Кажется, лесной радист не надувает нас. Пусть бык меня проткнет рогами, если мальчишку за­держал не отряд Красного Кондора. Согласны, полков­ник?

— К черту... политику! — огрызнулся Леон. — Я встретил друга детства... Сына друга детства… Друга сына, сына друга...

Капитан раздвинул настенную штору, за которой открылась большая карта Атлантического побережья Гватемалы. Он провел тонко заточенным карандашом легкую пунктирную линию из Пуэрто-Барриоса к ближ­нему порту Ливингстону и от него — к устью Рио Дульсе.

— Это могло быть здесь.

— Возьмите южнее, — посоветовал Фоджер и обер­нулся к Хусто. — А в отель ты зачем забрел?

— Я был голоден, — признался Хусто. — А здесь све­тились огни и люди пели. В дороге я вымазался — не лезть же мне с неумытой ватрушкой в холл. Искал умы­вальник, а меня как раз и зацапал сеньор офицер.

Фоджер подошел к карте, задумчиво побарабанил по ней и порывистым движением задернул штору.

— Ну, ну, приляг на диван, Хусто, — предложил он. — Тебе нужен отдых.

Фоджер что-то шепнул капитану, и тот вышел. Слов­но прогуливаясь по комнате, американец передвинул торшер[5] так, что свет не падал на мальчика, придвинул кресло к дивану и уселся, заслонив своей широкой спи­ной Хусто. Офицеры вернулись к карточному столу. Полковник Леон подремывал.

Капитан вошел вместе с горничной. Фоджер при виде Каталины встрепенулся и вкрадчиво спросил: