Помоги проекту - поделись книгой:
В его руках винтовка, взятая наперевес. Угрожающе направлена в их сторону.
Скрибный собой отгораживает от него Шорохова:
— Ты иди, Леонтий. Иди. Я с их благородием объяснюсь.
Шорохов какие-то мгновенья колеблется. В одиночку идти по рельсам среди поля? Пристрелят за шубу, за шапку. А он еще и с баулом в руках. Дополнительная приманка.
Но выбора нет. Он делает несколько шагов в сторону железнодорожной насыпи и проваливается в снег по пояс. Канава. На четвереньках, выбрасывая перед собой баул, выбирается из нее. Шуба мешает. Сбросить бы. Но — зима! В солидной шубе он, кроме того, — персона. Сразу, так сказать, предъявляет всем знак принадлежности к избранным. К богатым, говоря иначе. Как мapковцы свой черный погон. Вот только полы шубы намокли, облеплены снегом. Да еще баул. Тяжесть его невероятна. Но идти надо. Как можно бодрее, не откликаясь, не оглядываясь даже под страхом получить пулю в спину. Вся надежда на красноречие Скрибного, на его коньяк, колбасу…
….Станция Щигры. Шорохов рывком открывает вокзальную дверь. От самого порога мешки, чемоданы, корзины, узлы и — люди, люди… Не войти. Впрочем, ему и делать здесь нечего.
Еще одна дверь на вокзальном фасаде. Рванул ее. Главный пассажирский зал. В окнах стекол нет. Доски. При свете коптилок на голом полу, на соломе какая-то слитная масса. Так ему кажется в первый момент. Потом различает: шинели, бинты перевязок. Раненные! Лежат один к одному. На улице мороз градусов десять. Тут не теплее.
Он присмотрелся. Бинтовые повязки в кровавых пятнах. Кто-то из раненных мечется, кто-то заходится в крике. И во всем огромном зале ни врача, ни сестры милосердия! Что станет с этими людьми? Прибудет санитарная «летучка»? Но от Курска сюда пути нет. От Касторной расстояние в два раза больше. Или марковцы восстановят дорогу? Однако если и восстановят, то минуют Щигры проходом. На очереди у них новый бой.
Телеграфную Шорохов все же отыскивает. Большая комната, разделенная широким барьером. За барьером стол с аппаратом. Седой сгорбленный старичишка в чиновничьем мундире стоит возле барьера, положив на него руки. Телеграфист. У входной двери на скамье два казака с винтовками. Охрана? Скорей наоборот — стерегут, чтобы телеграфист не сбежал. Шорохов говорит:
— Я агент Управления снабжений штаба Донской армии. Имею право на передачу сообщений по военному проводу, — он кладет на барьер перед телеграфистом бланк телеграммы, конторскую книгу, куда вписана копия этой же телеграммы и пять деникинских тысячерублевок. Меньше дать нельзя.
Не взглянув на бланк, телеграфист спрашивает:
— Вашему степенству квитанцию или передать тоже?
— То и другое.
Барьер это, оказывается, еще и стол. Выдвинув из него ящик, телеграфист кладет туда деньги, выписывает квитанцию, бьет штемпелем по странице шороховской конторской книги, сообщает:
— На Курск линии нет.
Шорохов прячет конторскую книгу в баул, отвечает:
— Дайте через Касторную.
В телеграфную вваливается здоровенная фигура в шинели, в башлыке. Лицо этого человека красно от ветра. Рукой он придерживает шашку в ножнах. На поясе у него кобура. Шинель облеплена снегом. В каком он чине, понять нельзя. Но казаки у входа вытягиваются.
— Линия! — отрывисто бросает он.
Телеграфист склоняется над аппаратом, дробно стучит ключем. Шорохов догадывается: это его способ спасения — в любой тревожный момент тотчас заняться своим телеграфистским делом.
Вошедший обнаруживает Шорохова, начальственно опрашивает:
— Кто такой? — он заходит за барьер, берет со стола шороховскую телеграмму, читает вслух. — Новочеркасск. Управление снабжений, генералу Ярошевскому. Сообщаю, что условия контракта номер восемьсот девяносто три мной выполнены. На станции Щигры, Колпна, Охочевка, Мармыжи вывезено двадцать девять тысяч пудов пшеницы запятая двенадцать тысяч пудов ячменя. Прошу выслать на станцию Щигры или обязать получателя выдать мне на месте пять пудов шпагата для зашивки мешков, — он поднимает глаза на Шорохова. — Ты?
— Леонтий Артамонов Шорохов, — отвечает тот. — Господин полковник, — он не имеет представления о чине этого человека, но решает, что лица более высокого ранга в Щиграх в настоящее время быть не может. — Район назначен мне Управлением снабжений.
— Мразь! — «полковник» тычет шашкой в сторону телеграфиста. — Сюда тебя зачем принесло!
— Дать депешу.
Физиономия «полковника» перекашивается. Он что-то хочет крикнуть и не может. Захлебнулся от ярости. Надо убираться. Но у порога казаки. Шорохов продолжает:
— Контракт на восемь миллионов рублей. Сорок тысяч пудов.
— И на мою богом проклятую шею повесят их вывозить! — кричит «полковник». — А ты сорвал куш и бежать! Мы головы свои тут кладем!
Он двумя руками вцепляется в кобуру. Прижав баул к груди, Шорохов бежит к двери, наваливается на нее, распахивает, спотыкается о порог, падает на грязный, истоптанный снег станционной платформы. Вскакивает, бежит дальше. За углом вокзального здания останавливается.
Орудийные раскаты слышатся гораздо отчетливей, чем было прежде. То ли ветер, который приносит их, стал посильней, то ли приблизились сами эти раскати.
Сбоку от перрона, прорывая стену густого снегопада, появляется какая-то темная масса. Она делается все крупней, отчетливей, наконец, совсем придвигается к перрону. Это поезд, в котором Шорохов ехал от Курска. И как чудо: почти напротив того места, где к обледенелой кирпичной стене притиснулся Шорохов, откатывается вагонная дверь. В проеме ее среди марковцев стоит Макар Скрибный.
— Леонтий! — кричит он. — Леонтий!
Шорохов подбегает. Скрибный подает ему руку, втягивает в вагон, обнимает.
— Как я за тебя переживал, — говорит Скрибный, — друг ты мой дорогой…
Поезд набирает ход…
…За дощатыми стенками «холодушки» вьюга. А здесь, как и прежде, ласковый огонек печурки, и тот, с четками вокруг запястья левой, узкой, с тонкими пальцами, руки, марковец сидит рядом с Шороховым на винтовочном ящике и, не обращая внимания на то, слушают его или нет, говорит. Вагон останавливается, делаются слышны далекие пушечные выстрелы и на фоне их — торопливая речь:
— …Будет время: под благовест кремлевских колоколов преклонят пред добровольческими полками — корниловским, марковским, дроздовским — свои венчанные головы двуглавые орлы других знамен. И поблекнут старые девизы, и на скрижали истории вписаны будут новые. Тогда девизом марковского полка будет: "Аве, цезарь, моритури те салютанти…" Благородная латынь! "Аве, цезарь, моритури те салютанти…" О! Вы хотите слышать это по-русски? "Слава цезарю! Идущие на смерть приветствуют тебя!" Да, да! Так будет. Да! И на братской могиле павших марковцев, на плите из карарского мрамора высечена будет надпись: "Те, которые умирают красиво"…
Снова начинают стучать колеса. Но и марковец повышает голос. Лицо его побелело от напряжения, зрачки необычно широки, губы то и дело судоржно кривятся. Кокаинист. Страсть, что была у Чиликина.
Марковец оборачивается к Шорохову:
— Знаете, чьи это слова? Знаете? Нет? Но вы узнаете! В будущем все это узнают! Все будут повторять как символ святое, самое святое высокое имя — имя прекрасного человека, капитана Большакова, героя, отдавшего жизнь этим летом в боях под Корочею. Он подписывал свои поэзы именем «Форвард». Он был таким же, как я, был, как все мы, но был и в миллион раз лучше, возвышенней, чем я, чем любой из нас, чем все мы.
"Бедняга, — думает Шорохов. — Лезет в герои. А силенок — только красивые слова повторять".
— Вот вам еще, — марковец говорит со все большим жаром. — Вот вам еще. Еще одна его удивительная поэза. Послушайте… Вы послушайте! Вот она! Вот!.. Вы знаете? Конечно, вы знаете милый детский роман "Принц и нищий". Помните, как выбежал на улицу принц, чтобы восстановить справедливость, и вдруг стал нищим оборванцем-мальчишкой… Все мы были когда-то принцами, читали прекрасные книги, жили в светлых дворцах среди роскоши и красоты и вдруг стали нищими. И теперь… Да, теперь! Теперь мы едем в темном застылом вагоне, нищие и убогие, грязные и голодные, и нет у нас ничего… Не правда ли, сходство судьбы? Не правда ли?.. Мы ведь победим! Не правда ли?.. Но ведь мы победим! И будет пышный радостный праздник, и будут звонить колокола, и будут греметь трубы, и красивые нарядные женщины будут бросать нам цветы, и снова мы из оборванных нищих станем принцами. Не правда ли?..
Стук колес, шум ветра за стенками вагона вновь заглушают голос марковца. Слов больше не слышно, но видна его порывистая жестикуляция, капли пота на белом лбу, судоржный излом бровей, губ.
— "Будут греметь трубы… — думает Шорохов, — звонить колокола… красивые женщины будут бросать нам цветы…" Из гимназистов угодил на фронт. Было отчего ошалеть. Дешевка! Гибнут тысячи. В Шиграх замерзают раненные, а ты нудишь: "… снова мы станем принцами…" Какими принцами? Кокаинистом ты стал!.."
…Касторная. Поезд останавливается в стороне от перрона. Откатывается дверь. Шорохов видит заснеженные пути, за ними серые заборы, деревья, одноэтажные домишки особенно низкие, приземистые из-за сугробов и снежных шапок на крышах.
Не ожидая пока марковцы наладят сходни, подхватив баул, Шорохов выпрыгивает из вагона. Скрибный подает ему корзину, мешок, спрыгивает сам. Они бегут к вокзальному зданию.
Само это здание, станционные пути перед ним, забиты народом. Беженцы, солдаты, казаки, многие из них на костылях, в перевязках. Мешки, узлы, штабеля патронных ящиков. За последние дни такую картину Шорохов видел не раз, притерпелся к ней, как к неизбежности.
Военного коменданта разыскать не удается. В кабинете его нет. Куда он ушел, не знает никто. Скорей всего перебрался в какой-либо из вагонов. Их — товарных, пассажирских — на путях станции несчетное множество. Возле некоторых — часовые. Особенно много их возле состава из классных вагонов, где размещается штаб корпуса генерала Постовского. То, что Шорохов агент Управления снабжений штаба Донской армии, никакого впечатления не производит ни на самих часовых, ни на начальствующего над ними офицера. Валит мокрый снег, в каком звании этот офицер Шорохов разобрать не может, на всякий случай именует его высокоблагородием. Но и это никакого действия на офицера не оказывает. Впрочем, и до того ли ему? Артиллерийские раскаты сотрясают воздух. Военные — в одиночку и целыми командами — мечутся между вагонами. Офицер этот безуспешно пытается что-то приказывать.
Из фразы, кому-то им брошенной, Шорохов узнает. Неподалеку здесь стоит поезд генерала Шкуро и он вот-вот пойдет на юг, в Суковкино, где находится штаб 3-го Кубанского конного корпуса, которым этот генерал командует.
Поезд Шкуро им удается разыскать. Паровоз, два классных вагона. Цепочка часовых. Офицер в синей черкеске с башлыком нервно прохоживается перед их строем.
А снег все валит и валит, и не отличишь, кто офицер, кто рядовой, кто военный, кто штатский. Снежные куклы.
— Ваше высокоблагородие, — Шорохов обращается к этому офицеру. — Я их превосходительству генералу Шкуро в Александровске-Грушевском был представлен. Входил в состав купеческой депутации. Из личных средств десять тысяч рублей на их дивизию пожертвовал. Теперь агентом Управления снабжений штаба Донской армии служу. Посодействуйте, чтобы мне и моему приказчику с вашим поездом отбыть из Касторной.
— Я, — кричит офицер. — Я! Я — Шкуро! Что дальше!
Да, это Шкуро. Скуластое лицо, злые глаза. Таким он видел его и в Александровске-Грушевском,
— Я! Я — Шкуро! И ты меня своими погаными деньгами укоряешь!
Какой-то человек высовывается из паровозной будки, машет рукой. Шкуро замечает это, резко повернувшись скрывается в вагоне. Состав тут же приходит в движение.
Вскочить на одну из подножек? На каждой из них по казаку, в папахе из волчьего меха. Пристрелят? Полоснут шашкой?
Поезд исчезает за снежной пеленой, как растворяется в молоке.
Очень недалеко, но за рядами вагонов, вздымается от снарядного разрыва земля. Упругая волна спрессованного воздуха сбивает Шорохова с ног. Падает он спиной в присыпанную снегом какую-то ветошь и даже не выпускает из рук баула. Быстро встает, взглядом отыскивает Скрибного. Тот от него всего в десятке шагов, шатаясь, пытается взвалить на спину мешок о харчами. Шорохов подбегает к Скрибному:
— Бросай к чертовой матери!
Своего голоса он не слышит, да и Скрибный, наверно, тоже оглох от грохота недавнего взрыва. Мешок остается у него на плечах.
Состав медленно движущихся вагонов и платформ преграждает им путь.
Одна из платформ с кондукторской будкой. Шорохов по ступенькам забирается в нее, швыряет на пол баул, оглядывается на Скрибного. Тот понял, что таким способом можно перебраться через состав и, все еще с мешком на спине, пытается догнать эту платформу.
Град пуль обрушивается на будку. Бьют из пулемета. Способность слышать к Шорохову еще не вернулась. Он только видит, что в двух вершках над его головой веером разлетаются щепки, вспарывается жестяная обшивка. Случайность? Или кто-то специально метит в него? Раздумывать некогда. Стоя на самой нижней ступеньке, ухватившись рукой за поручень, пригнувшись, Шорохов другую руку тянет к Скрибному:
— Давай! Давай!
Скрибный спотыкается, падает, бежит уже без мешка. Но и поезд прибавляет хода.
Наконец Скрибный переваливается через борт платформы, распластывается на ее полу. Шорохов подползает к нему:
— Жив?
— Пронесло, Леонтий…
Поезд вырывается за пределы станции. Слева и справа снежное поле…
…К паровозу не пробраться, цепочка платформ — пустых, без какого-либо груза — упирается в торец товарного вагона. Если и удастся влезть на его крышу, то бежать по ней, на ходу поезда перепрыгивать с вагона на вагон, не суметь. Решиться на такое непривычное, рисковое дело Шорохов не сможет. Он знает это. Остается одно: сидеть в кондукторской будке, открытой всем ветрам и снегу.
Часа через три, в темноте раннего зимнего вечера, поезд, наконец, останавливается. Спрыгнув на землю, Скрибный и Шорохов бегут к голове состава.
Поздно! Не сделав и сотни шагов, видят, что, оставив цепочку платформ, паровоз и вагоны ушли.
Сквозь снежную мглу проглядывает диск луны. В свете его Шорохов замечает: сбоку от железнодорожного полотна какие-то строения. Скрибный их тоже увидел. Подходят. Дома, но вместо окон и дверей — проломы, крыш нет. В прогалах между домами — убитые лошади, люди. Красные? Белые? Ночная темень и снег всех сравняли.
Шорохов машинально считает: один, два… десять… тридцать пять…
Снег, укрывающий трупы, неровен, местами подтаял. Бой был не далее минувшего полудня.
У самого большого из домов — в шесть окон по фасаду, кирпичного, тоже обезображенного взрывами и пожаром, с провалившейся крышей — убитых особенно много.
Что тут происходило? Шорохов в это пока не вдумывается. Напряжен до предела. Не идет — крадется. Сделает шаг, озирается. Неожиданность возможна любая, Кто-то в бою уцелел, хоть и ранен. Уйти не смог. Врежет в уnop.
Внутри дома, точней, внутри его стен, тоже убитые. Заметены снегом. Лежат, как в саванах. На полу, местами, где снега поменьше, заметны листки бумаги. Некоторые из них Шорохов поднимает. Исписаны. Надо бы прочитать, да темно.
— Что будем делать? — спрашивает Скрибный. — Жрать нечего, холод скаженный. Костер, что ли, зажечь?
Шорохов кивает на трупы:
— Соседство…
— Свеженькие. До утра не засмердят, — жестоко отзывается Скрибный. — Тогда все равно уходить…
…Костер горит ярко. Скрибный лежит, подставив спину огню. Спит? Нет ли?
Шорохов всматривается в подобранные на полу бумажки: "Здравствуй дорогая мама. Жив и здоров, чего и Вам желаю от Господа Бога. Дорогая мама, я по-прежнему служу старшим адъютантом 4-го Отдельного конного корпуса у генерала Мамонтова. Работать приходится много, потому что бои каждый день идут. Но все это пустяки. Соскучился за Лелей и за Вами. Когда был на Германском фронте, то там как-то и воевалось, а тут впереди нет ни конца, ни просвета, черти что за война. Ведь и Лелю без гроша оставил, и вы без копейки сидите, прямо голова кругом идет, а тут жалованье и не предвидится за этими боями скоро получить. Прямо хоть караул кричи. Думаю, думаю, и ничего моя головушка придумать не может. И тебя жаль, и Маню, бедную, жаль, ее необходимо бы поддержать. Мама, дорогая мама, хоть ты не падай духом. Крепись, родная, ведь я болею душой за вас, помог бы, да сам имею 200 рублей в кармане, будут деньги, помогу. Ну и зима же здесь. Иногда приходится утопать в снегу, а тут жители ничего не имеют, хотя, благодаря Господу, голодать-то не приходится. За меня не беспокойтесь. Бога ради, как-нибудь сами обходитесь. Вот времена настали. Зима скорее бы проходила, а то ведь ужас, что делается в Воронежской губернии. Жители питаются жмыхой. Но будьте здоровы. Целую папу, Маню, Борю, Витю и тебя, дорогая мама. Твой сын Александр".
Кто писал это? Один из тех, кого здесь покосили? Полегли, значит, тут белые.
"…Штакор 4, Наконтразпункт № 1. 22 сентября у начальника контрразведывательного пункта Хоперского округа чиновника Катанского в поезде ограблены деньги и удостоверение, выданное ему Особым департаментом от 8 сентября за № I7I4, одетыми в офицерскую форму. Сообщаю для сведения. Милерово, Наконтразот-Дон. Генштаба подполковник Кадыкин".
Что же в этом доме находилось? Скорей всего контрразведывательное отделение при штабе корпуса Мамонтова, Контрразведывательный пункт, как его именуют официально. Да, так. Ведь и подпись под телеграммой: «Наконтразот-Дон» — Начальник контр-разведывательного отделения штаба донской Армии.
"Штакор 4 Отдельной. Наконтразпункт № I… По полученным сведениям многие 39252=73780=61829= 61553=20673=8426I=45l4I=748I2=69249=67I20=62I24=92I69=68000= 20422=I9700 получив задачи от 82869=52076= 86937=91458=29383=49720 уезжают на Северный Кавказ на 40869=21673=81736=9528=86955= 92975 точка Пoкa выяснены фамилии следующих уволившихся лиц двоеточие 76278=19328=78205=19800 запятая 7I507=97354=206I9 =80000 запятая 78038= 28621=41370 точка Изложенное сообщаю для наблюдения означенными лицами…"
Да, конечно, располагалась тут контрразведка мамонтовского корпуса. Красные налетели, разгромили. Только вот, как попало сюда письмо старшего адъютанта? Приехал по какому-то делу и случайно сложил голову? "Мама, дорогая мама, хоть ты не падай духом…"
"…Наштакор 4 Отдельного, Наконтразпункт № 1.
Из Николаева выехал удостоверением шофера штабс-капитана Бродивского агроном Марвянский — видный большевик. Лицо это подлежит задержанию…"
"…Штакор 4 Отд… Не было ли в составе офицеров штаба есаула Тушина?.."
"..при сем препровождается Вам 750 экземпляров секретного издания для срочного распространения его отдельно от другой литературы в глубоком тылу противника, путем разбрасывания с аэропланов при соблюдении строжайшей конспирации".
Тут же это "секретное издание": пачка листовок.
Поделиться книгой: