Тайна, покрытая мраком

— Ваш любимец дома не ночевал, — сказала я не без ехидства.

— Это который? Пушкин?

— Нет. Витька.

— Неужто нашел кого? Послал бы бог такое счастье, — Теодоровна вздохнула, сложила руки на груди и в потолок уставилась.

— Вы когда вставать думаете? — проявила я интерес.

— Может, уж вообще не встану, — тоненьким голоском ответила старушенция.

Обычно в это время она наносила боевую раскраску (бабка у нас героическая, без макияжа спальню не покидала), и ее нежелание следовать заведенному порядку меня беспокоило.

Примерно через час она потребовала к себе Витеньку, и они довольно долго беседовали. Любка пробовала подслушать, но безуспешно. Дверь в будуар оказалась заперта. Еще одно новшество. Сразу после разговора с бабкой Витька отбыл в неизвестном направлении, причем «Волга», ветеран отечественного машиностроения, на которой он обычно возил Теодоровну, так и осталась в гараже.

К обеду Маланья не встала, есть отказалась наотрез, и я с перепугу вызвала врача, за что и схлопотала от бабки. И врач, конечно, тоже. Выскочил из комнаты Теодоровны, точно ошпаренный, и еще долго чертыхался в прихожей:

— Ну и бабуся у вас, ей бы полком командовать… в Гражданскую.

— Что с ней? — с тревогой спросила я, готовясь к худшему.

— Бабка крепенькая, — осчастливил врач, мужчина примерно моего возраста. — Мне бы ее здоровье.

— Но…

— Хандрит старушка, — отмахнулся он. — Конечно, надо бы анализы сдать и все такое… на всякий случай. Попробуйте ее уговорить.

— А вы не пробовали? — разозлилась я.

— Пробовал. Такой матерщины мне еще слышать не доводилось.

Разговор с врачом меня немного успокоил, но ясности не внес. Витенька где-то носится, бабка изображает умирающую… С чего бы вдруг?

Витька вернулся лишь к вечеру, а бабка так и не встала с постели. За весь день выпила три чашки чая с печеньем, хотя вообще-то поесть любила.

Ночью мы сторожили Витю и гадали, что затеяла старушка. Шофер спал себе спокойно, а бабка подняла меня среди ночи и попросила почитать ей «Житие святой Татьяны». Особой богобоязненности я в ней ранее не замечала и о наличии «Жития Святых» в доме даже не догадывалась. Жизнь святой Татьяны показалась мне чрезвычайно поучительной, но в три часа ночи я предпочла бы спать, о чем и сообщила Теодоровне.

— Грехов много, вот и не спится, — повздыхала она. — А ты иди, ложись, чего уж там…

Наутро все повторилось. Бабка потребовала чаю и заявила, что вставать ей ни к чему, скоро вынесут из дома вперед ногами. Данное заявление явилось последней каплей, переполнившей чашу моего терпения.

— Врач сказал, еще лет двадцать вам с вашим здоровьем беспокоиться не о чем, — произнесла я сурово.

— Дурак он, Господи прости. Чего они понимают, врачи-то?

— Хорошо. Давайте я позвоню Ивану Христофоровичу. Не вылечит вас, так хоть проститься успеете.

— Стервь, — беззлобно заметила старушка и отвернулась.

Я опустилась в кресло рядом с кроватью и решительно произнесла:

— Я поняла, вы при смерти. А теперь говорите, что вам надо. Не зря же вы все это затеяли.

— Испарись, — фыркнула старушка.

— Еще чего. Говорите немедленно. Или я отправлю вас на принудительное лечение.

Бабка взяла лорнет с тумбочки и на меня уставилась. Я терпеливо ждала, выдав свою лучшую улыбку. Бабка убрала лорнет и заявила:

— Сыщи мне внука. Боюсь и вправду помереть, так его и не увидев.

Такого я точно не ожидала и слегка растерялась.

— У вас есть внук? — вопрос, лишенный смысла, раз о внуке я уже знала от Витьки.

— Знамо дело, есть. Вот только где он, не знаю.

— И я должна его найти?

— Ага, — кивнула она.

— Почему бы этим Витьке не заняться? — предложила я, находя данную идею вполне разумной.

— Куда ему… Сердце у Вити — чистое золото, но мозгами его Господь обидел. И то сказать, редко кому все сразу дается… А у тебя ум изворотливый, хоть и ленивый, ты найдешь.

— Спасибо за блестящую характеристику, — скривилась я. — А где искать-то?

— Кабы знать, — развела старушенция руками.

— Это типа, поди туда, не знаю куда?

— Типа, да, — кивнула она.

— Задание — зашибись. Может, вам следует в полицию обратиться?

— Ни-ни, — погрозила пальцем Теодоровна. — Полиции мне только не хватало. Чует мое сердце, вляпался внучок в какое-то дерьмо. Не сделать бы хуже.

— Интересно, — нахмурилась я. — Ну, если так, начнем с чего-нибудь самого простого. Фотография внука у вас есть?

— Нет. Разорвала все, как с ним поругалась. Теперь жалею.

— А звать его как?

— Андрей Ильич Костюков. Тридцать лет. Дурак дураком. Но родная кровиночка. Фамилия у него от матери. Сынок мой покойный так на ней и не женился. И правильно. Не баба, а сущее недоразумение. Ни рожи ни кожи, а принцессу из себя гнула. Мальчишку вконец избаловала. Я его отобрать хотела, да какое там. Пока Илья, сынок мой, жив был, строжил его, а уж как Ильи не стало, просто беда… Потом и дуреха померла, а наш Андрюшка совсем от рук отбился. Связался с дурной компанией…

— Когда вы видели его в последний раз? — деловито спросила я.

— Лет пять назад, может, больше.

— Ничего себе…

— Зла я на него была очень, — вздохнула Теодоровна. — Но перед смертью помириться хочу. Грех внука-то не простить. Может, придет, поплачет на моей могилке. Кто, если не он?

Тут она всплакнула, вытерла глаза кружевным платочком, а я нахмурилась:

— Не увлекайтесь. Он в нашем городе живет?

— Квартира у него на Михайловской, тут неподалеку. Дом три, квартира двадцать пять. Только он давно там не появляется, за квартиру мне приходится платить.

— То есть, где он живет сейчас, неизвестно? Еще какие-нибудь ценные сведения? — Бабка развела руками. — Негусто, — констатировала я. — Задание я уяснила, но чувствую, что дело завалю. Вам нужен профессиональный сыщик.

— А кто детективы выдумывает? Да так ловко… Чешешь, как по писаному…

— Вам не приходило в голову, Милана Теодоровна, что это разные вещи?

— А ты попробуй, вдруг получится.

Я поскребла затылок, не зная, как отнестись к словам старухи. Полный бред… с другой стороны, отчего не попытаться, вдруг повезет.

— Вы кого-нибудь из его друзей знаете?

— С ума сошла? У него друзья все как есть каторжники, а у меня в доме добра на миллионы… Не ровен час, ограбят. Не знаю и знать не хочу.

— Хорошо, — кивнула я, не желая спорить. — Схожу на квартиру, соседей поспрашиваю… может, его видел кто…

— Сходи, милая, сходи. Я тебе ключ дам. Хотя он тебе вряд ли понадобится. Ты в квартире записочку Андрюшке оставь… на всякий случай.

— Кстати, а мобильный у него есть?

— Был. Но номер давно отключен. Поезжай-ка прямо сейчас, чего ждать? Шкатулку мне подай, вон ту, с сердечком, — я подала шкатулку, бабка достала из нее ключ и протянула мне. — Пиши записку, — откидываясь на подушку, сказала она. Взяв блокнот и авторучку, я приготовилась записывать, бабка пожевала тонкими губами и принялась диктовать: — «Дорогой мой внучок Андрюшенька. Прости ради Христа свою глупую бабку…»

— Может, не стоит так драматично? — попыталась я ее урезонить.

— Пиши, — махнула она рукой и продолжила: — «Чувствую свою близкую кончину, и нет у меня большего желания и большей радости, чем прижать тебя к сердцу, кровиночка моя ненаглядная. Не держи на меня зла и приходи проститься, хочу, чтобы в последние мои часы ты был рядом и принял из рук моих все нажитое непосильным трудом, не чужим же людям оставлять…»

— Это тоже писать?

— Пиши, пиши. «Терпеть меня тебе недолго придется. Жду тебя, ангел мой. Твоя несчастная старая бабка Милана Теодоровна». Написала? Вот и славно. Теперь ступай. А я отдохну. Что-то сердце опять прихватило.

— Вы не за ту грудь держитесь, — съязвила я.

— У меня слева болит, а справа отдает, — нашлась старушенция, а я с ключом и запиской покинула комнату.

— Витька опять куда-то смылся, — сообщила Любка, как только я появилась в гостиной.

— Я тоже сматываюсь, — порадовала я.

— Насовсем? — ахнула Любка.

— Нет. На пару часов. Теодоровна велела внуку записку передать. Помирать собралась, хочет с ним помириться, — в доказательство я сунула ей под нос записку. Шевеля губами, точно первоклассник, Любка ее прочитала и вернула мне.

— С тобой пойду, — заявила она.

— А бабку с кем оставишь, с попугаем?

— Почему бы ей не побыть с Петровичем? Он все-таки собака.

— Тебе совсем крышу снесло? — попеняла я.

— Ладно. Возвращайся побыстрее… — И вдруг заголосила: — Уволюсь завтра же, ей-богу уволюсь!

Я прошмыгнула в прихожую, обула кроссовки и вскоре оказалась на улице. День выдался прохладный, но солнечный. До Михайловской рукой подать, и я отправилась пешком, игнорируя общественный транспорт. Задание трудным не представлялось, правда, особой пользы я от него не ждала. Бабка мудрит по обыкновению. Наверняка знает, где внука искать, то есть уверена, что в квартире он появляется, иначе какой прок в этой записке? Выходит, спектакль «с умиранием» предназначался вовсе не мне, это она так к встрече с внуком готовится. В ловкости старушенции не откажешь, в записке все черным по белому: придешь и помиримся — деньги твои, а заупрямишься — на бабло не рассчитывай. Надеюсь, он сделает правильный выбор и Теодоровна с кончиной повременит.

Размышляя подобным образом, я довольно быстро дошла до Михайловской и вскоре увидела нужный дом, пятиэтажку-сталинку с аркой посередине. Дом выглядел солидно, двор тоже порадовал: парковка, клумбы и детская площадка. Возле ближайшего подъезда я заметила дворника, мужичок лет шестидесяти лениво помахивал метлой.

— Не подскажете, в каком подъезде двадцать пятая квартира? — громко спросила я, подходя ближе.

— У тебя что, глаза на затылке? — поинтересовался он. — Вон таблички висят.

Таблички с номерами квартир в самом деле висели над дверями подъездов, и я их, конечно, видела. А спросила для того, чтобы завести непринужденный разговор о хозяине двадцать пятой квартиры. Дворник отвернулся, и мне пришлось продолжить, адресуясь к его спине:

— А вы жильцов хорошо знаете?

— Мое дело двор мести, а жильцы мне без надобности. Ходят тут, мусорят… чтоб им пропасть.

«И тебе тоже», — мысленно пожелала я и тут обратила внимание еще на одного мужчину. Он сидел на скамейке возле детской площадки и возился с айфоном, как все мужики, которым нечего делать. Наш диалог привлек его внимание, он поднял голову, посмотрел без особого интереса, а я на всякий случай приосанилась, потому что мужчина был из тех, кого принято считать «интересным». Взгляды наши на мгновение встретились, но почти в ту же секунду он вновь вернулся к айфону, решив, что тот куда больше заслуживает его внимания, нежели я. Приятно. Может, бабка права, и я себя переоцениваю?

Поспешив отвлечься от тревожных мыслей, я направилась к подъезду. Домофона нет, замок отсутствует. Чудеса. Дверь, правда, была железной и свежеокрашенной. Я вошла в подъезд и поднялась на четвертый этаж, где располагалась двадцать пятая квартира. Кроме нее, на лестничной клетке было еще две квартиры. Выполнение задания я решила начать с опроса соседей, потому что доверять бабкиным россказням не торопилась. Позвонила в двадцать шестую квартиру, дверь открыла молодая женщина в коротком махровом халатике.

— Вам кого? — спросила с удивлением.

— Я из ЖЭКа, — нагло соврала я. — По поводу вашего соседа, Костюкова Андрея. Он ведь в двадцать пятой квартире живет?

— Понятия не имею, — пожала девушка плечами. — По-моему, квартира пустует. Мы сюда переехали три года назад, и соседей я ни разу не видела, — и тут же закрыла дверь.

Я еще не успела прийти в себя от чужой невежливости, как дверь рядом приоткрылась, а я чуть не заорала в голос, не сразу сообразив, что на меня смотрит толстуха с маской на лице ядовито-зеленого цвета.

— Вы из ЖЭКа? — шепнула она. Я испуганно кивнула, тетка ухватила меня за плечо и втянула в свою квартиру. — Наконец-то… — закрывая дверь, сказала она, все еще шепотом. — А то все пишу, пишу…

— Чего пишете?

— Роман, блин, — всплеснула она руками. — Нечисто с этой квартирой. Вроде никто не живет, а я же слышу: кто-то ходит. А позавчера свет горел. Я кота искала и видела.

— У квартиры есть хозяин. Почему бы там кому-то не ходить?

— А потому что неизвестно, как он туда попадает.