Помоги проекту - поделись книгой:
День, таял как свечка, оплавленный зноем прогретых улиц. Солнце, лениво клонилось к закату, на безоблачном, ясном, прозрачно голубоватом небе. Оно уже не было таким беспощадным, по отношению к людям, спешащим развеять дневную пытку, наслаждаясь вечерним теплом и приятной прохладой.
Сквер, в котором мы остановились, жил особой, отдельной от города жизнью. Островок беззаботности и покоя, среди пыльной и утомляющей суеты. Даже старый худющий бездомный пёс, вёл себя здесь степенно и чинно, как будто бы он был потомственным дворянином. Он, не спешно вышагивал по аллее, совершая свой моцион. Приближаясь к стоящим у лавочек урнам, пёс со знанием истинного эксперта, величаво осматривал их содержимое, философски вздыхал и с глубоким укором во взгляде, косился на отдыхающую в сквере публику. Да, прошли времена, когда можно было спокойно, находить здесь остатки былого «веселья». Хоть народ жил тогда по скромней и беднее, но объедки из натуральных продуктов, не чета этим фантикам, пакетам, обёрткам и остатками, отравленной консервантами и красителями, не живой бесполезной и убийственной пищи. И куда теперь катится этот мир?…
Алкоголь, разыгравшийся в нашей крови, постепенно сдавал, завоёванные позиции, отступая, предательски капитулируя, оставлял во рту привкус скисшего винограда.
Я не знаю, как смотрелся со стороны, в этот момент ваш покорный слуга, истощённый, почти не вкусивший за двое суток, сладких грёз обольстительного Морфея. Ну, а что касалось обворожительной Лилии, выглядела она просто потрясающе. Взгляд весёлых, с игривой искринкой глаз, пробуждал во мне ранее не знакомое чувство. Я готов был на всё, на любой героический подвиг, лишь бы только, ещё и еще раз, до бесконечности, быть объектом внимания этих очей. Небольшой, с перерывами ветерок, разметал её старательно уложенную причёску, заставляя предательски не покорный локон, с озорством дворового мальчишки ниспадать с предназначенного ему места. Поправляя прядь этим царственным жестом, она напомнила мне, те оставшиеся в недалёком прошлом мгновенья, когда я, зачарованно наблюдал, как она веселилась с подружками, за соседним столиком летнего кафе.
Кафе… Именно с этого момента и пошло всё кувырком.
Хотя нет. Всё началось ещё раньше. С утра, когда я получил это странное послание, просматривая корреспонденцию на своём электронном ящике.
Я механически отвечал на её вопросы, кропотливо копаясь в мыслях, накатившихся бурной, тяжёлой волной. Это было сигналом к тому, что мой разум, впитав необходимую ему порцию успокаивающих и приятных эмоций, перестраивался в рабочий режим. Из глубин подсознания выплывали, сцены и фрагменты последних событий, и настойчиво требовали от меня, соответствующего к ним внимания.
Отогнать эти мысли, хотя бы на время, для того чтобы полностью окунуться в нашу неприхотливую беседу, оказалось не так уж и просто. Я всем видом пытался выражать своё искреннее внимание к девушке, чтобы не выглядеть чудаком и свихнувшимся параноиком. Мне уже почти удалось это сделать, но, что-то меня отвлекало, нервировало и беспокоило. Причём, это что-то покоилось не во мне, а вторгалось бесцеремонно в моё сознание, запуская свои неприятные, липкие щупальца.
— А, ещё, я любила, когда была маленькой… — голос Лилии оборвался на середине, так и не закончив, повисшую в воздухе фразу.
Зрачки её глаз, тревожно и испугано округлились, и взгляд девушки приковало, нечто страшное за моей спиной. Её соблазнительно смуглое, с нежным румянцем лицо, моментально окуталось в серую бледность, а секунду назад, плавающие в обворожительной улыбке, припухлые губки, плотно сжались, скрывая нервную дрожь.
Настроившись на самое худшее, я обернулся, ожидая увидеть, что-нибудь из ряда вон выходящее. Но, ничего такого не обнаружил, кроме мирно отдыхающих парочек и молодежных компаний, мерно потягивающих пиво и утопающих в облаках табачного дыма.
Я уж было, подумал, что это розыгрыш, проверка моей реакции, в отместку за то, что я витал в облаках, на протяжении нашего разговора. Но, всё же было в этом всём, что-то не совсем обычное. И тут я обратил внимание, что по дорожке, прямо по направлению к нам шла, опираясь на деревянную клюку, старая женщина, по всей видимости, цыганка.
Она брела, грузной массивной горой, согнувшись и сгорбившись, от непосильного груза всей тяжести своего веса и прожитых лет.
Каждый шаг, ей давался с трудом, сопровождаясь шарканьем истоптанных башмаков и гулким стуком деревянной клюки о затвердевший, остывающий вспучившимися буграми асфальт. Её пёстрые, выцветшие, многочисленные юбки, словно вялая метла не выспавшегося с перепоя дворника, подметали дорожку, собирая на нижних оборках, серую пыль. Из под красной, в цветастый узорчик косынки развевалась, неровными, серыми прядями, пакля пожелтевших, от времени и табака обесцвеченных сединой волос. Изрезанное бороздами морщин, с тяжёлыми скулами и выдающимся подбородком, лицо, говорило о том, что его обладательница имела суровый, и явно не ангельский нрав. Огромный орлиный нос, как утёс нависал, над дугой, потрескавшегося паутинкой мелких морщинок рта. Верхняя губа была покрыта густым пушком, почти кавалерийских усов. А пышным бровям, венчающим, глубоко посаженные карие глаза-маслины, мог бы позавидовать сам несравненный, а ныне покойный (светлая ему память) Леонид Ильич Брежнев.
Подойдя к нам, она грузно уселась, на нашу лавку, заявляя post faktum — как само собой разумеющееся, трубным командным басом:
— Дайте старой цыганке присесть. Уронить с дороги уставшие кости, она нагнулась, в нашу строну и, приподняв косматую бровь, спросила. Надеюсь, старая путница Аза не помешала вашему воркованию? Что скажете, голубки?
И всё её тело, сотряслось от утробного жуткого хохота. Старуха сложила, сморщенные, с въевшейся грязью кисти на изгибе своей клюки, и продолжала сверлить нас не добрым взглядом. От такого пронзительного рентгена, мне сразу сделалось неуютно, и я почувствовал, как мои волосы на голове зашевелились, а по спине пробежал табун омерзительно неприятных мурашек.
— Отдыхайте бабушка, — неровным, дрожащим голосом пролепетала Лилия. Мы и так собирались уже уходить.
— Какая я тебе бабушка, — вспыхнула грозная старуха, и посыпала нескончаемым потоком, непонятных мне цыганских выражений.
От такой массированной атаки бедная девушка сжалась в дрожащий комок и спряталась за мою спину. Её пальцы цепко впились в мои плечи, словно когти испуганного котёнка, причиняя мне неприятную боль. А, суровая мужеподобная старуха продолжала браниться и извергать проклятья в адрес этого беззащитного существа. Завершая свою угрожающую тираду, она наклонилась по направлению к нам, и хищно взирая на прячущуюся девушку, зловещим шёпотом вопросила:
— И после этого, ты говоришь, БАБУШКА?…
— Как ты смеешь со мной говорить таким тоном? — попыталась вспылить возмущенная выходками старухи Лилия. — И вообще, кто ты такая, чтобы поливать меня при молодом человеке, извергающимися из твоего чёрного рта проклятиями?
— Девочка, ты забываешься, — понижая тон и коварно прищуриваясь, прошипела старуха. — Если хочешь, я расскажу, кто ты есть, кем была, и какие мысли сейчас пригреваешь… яхонтовая моя перепёлочка.
Цыганка оскалилась в недоброй улыбке, демонстрируя силу и власть своего необузданного характера. В её испещрённых багровыми прожилками глазах, плясали искры и отблики адского пламени. Взглянувши однажды на это исполненное тайным могуществом и безграничной силой старческое лицо, вряд ли кому-нибудь захотелось увидеть его повторно. Она сверлила девушку испытывающим взглядом, стараясь подавить в ней порыв негодующего сопротивления.
— Не лезь не в своё дело, старая ведьма, — ответила резко Лилия, отвечая ей не менее суровым и решительным взглядом. В эту секунду она была подобна готовящейся к бою пантере, защищающей свою территорию.
— Ты идёшь не по той дорожке. И этот Бубновый Король не сделает тебя счастливой, — сказала старуха, кивая в мою сторону головой. — Он стал Арканом в чужой колоде и Силы, которые оспаривают его судьбу, не в пример твоим, глупая ты девчонка.
— А это, уже не твоего ума дело, — срывающимся навзрыд голосом, отстаивала свои права, со слезами в глазах моя спутница. — Оставь нас в покое. Уматывай своей дорогой и найди себе кого-нибудь другого, кто поверит в твои цыганские россказни.
Разъярённая брошенными в свой адрес словами, старуха поднялась во весь свой гигантский рост, распрямляя сгорбленную спину. Даже мне в этот миг стало жутко от её угрожающего вида. Она оказалась выше меня на голову а, расправив крутые широкие плечи, показалась ещё более грозным противником.
— Как ты смеешь со мной говорить таким том, вздорная девка, пробасила она, потрясая своей клюкой. — Или может тебе напомнить, как проявляется уважение и почтение по отношению, к тем, кто мудрее и старше тебя?…
Цыганка решительным шагом направилась к Лилии, угрожающе занеся клюку для удара. Тут уж я решил действовать и встал на её пути. Старуха схватила меня за запястье, не свойственной её возрасту мёртвой хваткой и смерила меня своим удивлённым взглядом, и спросила:
— Не ужели ты ещё не догадался, что она для тебя не пара? Или тех трефовых хлопот, что обрушились на твою голову, тебе ещё не достаточно?
— Отойди от него, карга! Или ты сама пожалеешь о том, что мешаешь людям спокойно жить.
— О какой спокойной жизни ты говоришь? — рассмеялась ей в ответ цыганка. — Уж не ты ли способна сделать её спокойной? Сгинь, пока я до тебя не добралась, а не то я сама тебе в этом сейчас помогу.
— Не кричите на девушку, — запротестовал я, встревая в их перепалку.
— А ты, помолчи, да послушай старую ворожею, — тряхнула она меня за схваченное запястье, что чуть было, не вывихнула его.
— Не слушай её Антон. Бросай эту чокнутую старуху и пошли скорее отсюда, — кричала сквозь слёзы Лилия.
— Ты ещё здесь? — недовольно возмутилась старуха. — Не послушала старую Азу… Так теперь, пеняй на себя. Ромалэ!!!..
Она зажала клюку подмышку и, засунув два пальца в рот, залихватски протяжно свистнула, как прожжённая атаманша разбойничьей шайки. В тот же миг из подворотни старых двух этажных построек, вынырнула группа цыганок и застыла с готовностью в ожидании её последующих приказаний.
Старуха что-то им прокричала по-цыгански и уверенным жестом бывалого полководца, указала клюкой на стоящую неподалёку девушку. Свора тут же помчалась в указанном направлении, подбирая руками свои широкие и многочисленные пёстрые юбки.
Понимая всю опасность грядущих за этим последствий, зная нравы и исполнительность, укоренившуюся в традициях этих людей, я набрал полную грудь воздуха и крикнул:
— Беги!.. Убегай быстрее!..
Лилия застыла в нерешительности и недоумении, вопросительно глядя на меня. Я хотел попытаться, было вырваться из цепкой хватки огромной старухи. Но, попытка не увенчалась успехом. Проще было бы выдернуть руку из зажатых слесарных тисков. Цыганка посмотрела на меня с неодобрением и сильнее стиснула моё запястье, от чего моя кисть онемела и совсем перестала чувствовать боль.
Расстояние между бегущими цыганками и бедной девушкой стремительно сокращалось. Надвигающаяся развязка событий не сулила ей ничего хорошего. Мне уже ничего не оставалось делать, как только снова крикнуть:
— Убегай, пока не поздно! За меня не беспокойся!..
И помедлив мгновение, она побежала. Добежав до здания главпочтамта, девушка повернула за угол, а секундами позже, сбавляя шаг, туда завернула группа цыганок. Устраивать погоню на одной из многолюдных площадей города, было бы для них весьма не осмотрительно.
— За неё можешь не переживать. Они вряд ли её поймают, — сказала уже спокойным тоном, старая Аза. — А, вот меня тебе всё же придётся послушать.
— И за что же такая честь? — недовольно взглянул на стиснутую руку.
Она отпустила моё запястье и не терпящим возражений жестом, предложила присесть на скамью. Опустив своё грузное тело на лавку, и подперев руками неизменную клюку, старуха, пристально вглядываясь в мои глаза, сказала:
— Думаю, ты и сам понимаешь, что явилась я сюда не случайно.
— Угу, наверное, чтобы мне погадать? — буркнул я, потирая освободившуюся руку.
— Сейчас не время для шуток. У тебя большие неприятности и ты играешь с огнём. Вместо того, чтобы делом заняться, путаешься чёрт знает с кем, да в любовь играешь.
— О своих неприятностях я знал и без вашей помощи. И боюсь, что от вашего появления здесь, их в моей жизни только прибавилось. Ну а то, с кем мне в жизни встречаться, это и вовсе не ваше дело.
— Тебе бы меня поблагодарить, — сердито проворчала старуха. — А ты, по слепоте своей, меня ещё и обвиняешь. Многое бы я тебе порассказала, да нет на то дозволения. Да и не поймёшь ты меня ещё.
Она откинулась на спинку скамьи, и уставилась в пространство, полуприкрыв свои тяжёлые веки. Потом, старуха стала постепенно раскачиваться своим грузным, массивным телом. Я заметил, как она впала в транс, и начала медленно проговаривать на распев, хриплым сдавленным голосом слова:
Закончив нести этот непонятный мне бред, она напряглась, так что даже я почувствовал, отдающуюся от реек скамейки вибрацию её тела. Она развернула ко мне лицо, и её веки широко распахнулись. На меня уставились пустые в кровавых прожилках белки, закатившихся назад, до отказа глаз.
Это был не мистический трюк. Мне уже приходилось видеть такое и раньше, когда зрачки, находящегося в трансе человека, закатываются наверх, достигая глазного дна. Цыганка сунула свою клешню, за отворот своей накидки. И извлекла из неё карту, которую теперь протягивала мне.
— Позолоти ручку гадалке, касатик, — протянула она вторую широкую ладонь. — А не то не видать тебе скорой удачи. Не стоит обижать старую женщину.
Я извлёк из нагрудного кармана новенькую десятку и сунул в протянутую ладонь, другой рукой одновременно извлекая вручаемую мне карту. Ладонь цыганки, с неожиданным хрустом, скомкала полученную купюру. Сквозь пальцы сжатого кулака, стал просачиваться тонкими струйками едкий дым, сопровождаемый чуть слышным потрескиванием тлеющей купюры.
Когда она разжала кулак, на ладони лежала кучка пепла.
Старая женщина открыла глаза. Теперь с ними было уже всё нормально. Выглядела она уставшей и измождённой, как раз такой, какой предстала перед нами с Лилией в самом начале. Ничто не говорило о том, что эта вялая, еле двигающаяся старуха, несколько минут назад представляла собой грозящую нам опасность. Я с недоверием ещё раз ощупал своё ноющее и затёкшее запястье, и уставился на цыганку.
Она взмахнула рукой, стряхивая с неё не развеянные ветром остатки пепла, и еле слышно проговорила:
— При следующей нашей встрече, я расскажу тебе много интересного о твоей красавице. А теперь помоги старой женщине подняться. Мне пора отправляться своей дорогой.
Мне не малых усилий стоило её поднять. На аллею вырулила группа цыганок. Лилии среди них я не увидел. Они спешно подбежали к стоящей на трясущихся ногах старухе и, подхватив её под руки, медленно повели, ни словом, ни взглядом не удостоив меня вниманием.
Возвращение
Улицы маленького городка заметно преобразились. Складывалось впечатление, что за этот период его отсутствия, в мир явилась новая жизнь. Люди, которых он встречал на своём пути, были приятны и доброжелательны. После тяжёлого бремени суровой войны, они, словно оттаяли своими сердцами и по новому переосмыслили свои жизненные ценности.
Магазины и лавки уже начинали наполняться первыми посетителями. Приветливые продавцы, вежливо и обходительно упаковывали заказы. Выставленные на террасах столики, аккуратно ухоженных ресторанчиков, приглашали за них присесть, подкупая своей безупречной, по-немецки изысканной сервировкой. Разложенные на столах приборы, сверкали зеркально начищенным блеском, отражая лучи весеннего солнца. Из открытых настежь дверей, доносился щекочущий ноздри запах, аппетитных домашних баварских сосисок и поджаренного шпига с альпийским сыром. Официантки в белоснежных и накрахмаленных передниках разносили, сидящим за столиками посетителям, ожидаемые теми заказы.
Вид высоких, пузатых кружек, до краёв, наполненных пенным пивом, пробудил вереницу воспоминаний в голове возвращающегося домой барона. Перед Фридрихом проплывали картины, как они с семьёй, ещё до войны по субботам выбирались в такой ресторан, и устраивали весёлое пиршество. А потом, отправлялись неспешно в парк, посещая заезжий бродячий цирк, с завершением праздника на полюбившихся детям аттракционах. Как давно это было… и как беззаботно пролетало призрачной дымкой время.
Фридрих остановился пред большой стеклянной витриной парикмахерского салона. Он рассматривал в ней своё отражение. Со слепящей бликами гладкой поверхности, на него смотрел измождённый дорогой, уставший мужчина. Серое измученное худое лицо, покрывали колючки небритой щетины. Весь его затрапезный вид, выдавал поразительное сходство с бездомной собакой, и не вписывался в общий порядок, прибранных и ухоженных улиц. Но на то, чтобы приводить себя в порядок, у него сейчас не было ни денег, ни времени. Он ускоренным шагом спешил к своему долгожданному счастью, оставляя позади газетные киоски, пестрящие заголовками печатных изданий, и пахнущие свежей типографской краской.
За окраиной города начиналась, неширокая, вымощенная булыжником дорога. Она уходила, змеясь в редколесье, пересекая, налившиеся свежей зеленью поля. Там, среди пробуждающихся к новой жизни кленовых деревьев, и дышащих весной заливных лугов, начинались угодья его семьи. Родовое поместье баронов Айнхольцев.
На душе потеплело, и трепетное чувство скрытого волненья, заставляло сердце, учащённо биться, выбрасывая в организм, порции разгорячённой крови.
Кое-где, на полях, стали встречаться работающие люди. Но, на Фридриха, они не обращали никакого внимания, и он, вглядываясь в эти лица, понимал, что видит их в первый раз.
Вот уже вдалеке показались очертанья родной усадьбы. Двух этажный, с огромными окнами дом, сохранился таким же, как и в тот день, когда Фридрих по первому требованию комендатуры, расставаясь с семейством, уехал на фронт.
Внушительные стены из тёсанного серого камня, с южной стороны были увиты зелёным ковром плюща. А кусты, ведущей к крыльцу дорожки, оставались, так же безупречно пострижены, как и пять лет назад.
Домик для прислуги, конюшня, амбары… всё как прежде, но всё же… что-то было не так…
Не хватало весёлого смеха играющих на площадке детей, и обласканная любовью Гретхен беседка, выглядела запущенной и одинокой.
Что случилось?…
Куда они все подевались?…
Может в доме?…
А может, поехали в город, за покупками, или ещё по каким-нибудь другим делам?…
Так, пытался себя успокоить барон, нерешительно подходя к дверям по-отечески родного дома.
За оградой раздался цокот копыт, скрип колёс и гулкое тарахтенье телеги. Аинхольц повернулся на звук и увидел единственного за сегодняшний день знакомого человека.
Это был Рольф — старый конюх, служивший в поместье, ещё со времён, когда маленький Фридрих, был маленьким мальчонкой, и бегал на конюшню, с завидным любопытством, подолгу приникнув к загонам, рассматривал племенных лошадей.
Тогда ещё, сильный и молодой, красавец мужчина, и завидный жених для служанок — Рольф, с присущим ему терпением и осторожностью, обучал малолетнего потомка баронов, искусству верховой езды. Он был добросовестным работником и за все долгие годы преданной службы, ни разу ни в чём не был, порицаем хозяевами.
Теперь это был молчаливый старик, успевший овдоветь ещё до войны, но крепкая стать и сохранившееся здоровье, позволяли ему и дальше продолжать выполнять свои привычные обязанности.
Конюх вёл под уздцы, запряженную в телегу чёрную с рыжими подпалинами кобылу, напевая под нос одну из незамысловатых тирольских песен. Эту песню Фридрих успел позабыть, так как слышал её ещё в раннем детстве. Очень грустное повествование, о том, как жених, для того чтобы заработать денег на свадьбу, отправился в дальние края на заработки, а по возвращению был убит и ограблен разбойниками. Уже состарившаяся старая дева, так и не вышедшая больше замуж, продолжает с надеждой ждать у окна своего любимого друга.
Рольф уже допевал последний куплет, своим хриплым и сочным, бархатным голосом, когда, посмотрев во двор, увидел стоящего там как привидение хозяина.
Голос оборвался на полуслове, недопетая песня повисла в неловкой тишине. Ноги подогнулись в коленях, а широкие плечи осунулись, превращая его одним махом, в разбитого временем старика. Выпустившие руки поводья, обвисли безвольными, обессилившими плетьми. Глаза заволокла предательски горькая влага, а по смуглой щеке покатилась, минуя морщинки, за собой оставляя извилистую дорожку, одинокая и скупая слеза. Распростёрши в объятьях, мозолистые руки, Рольф, медвежьей походкой засеменил, спотыкаясь о приступ калитки к Фридриху.
— Надо же, чудо то какое… А мы, уже и не ожидали. Вернулись, наконец, Гер Фридрих. Кормилица то ваша, старая Фрида, уже все глаза проплакала.
Фридрих тонул и задыхался, сминаемый мускулистыми руками, в объятьях преданного слуги. Слова застряли в груди, так и не вырвавшись на свободу. Мысли сбились в бесформенную кучу, запутавшись, друг за друга и тонули, смываемые волной, внезапно нахлынувших чувств.
— Да, что мы стоим-то, идёмте в дом. Вот сейчас только Ласточку распрягу. Она ведь, как и я, не молодая уже. А мы с ней с самой зари уже на ногах.
Вытирая рукавом накатившиеся слёзы, он с проворностью, удивительной для старика, побежал к кобыле. Процесс распрягания, доведённый за годы жизни до автоматизма, не занял много времени.
Подходя к дому, Фридрих увидел, смотрящие на них из окон дома удивлённые лица незнакомой прислуги, а из входных дверей, на крыльцо, к ним на встречу уже спешила, прижимая к губам платок, старая, добрая Фрида.
— Мальчик мой, — говорила она сквозь слёзы. — Как же мы по тебе скучали. Похудел, поистрепался в плену. Говорила я, что ты вернёшься, хотя многие уже и не верили. Говорили, заморят, убьют эти русские нашего Фридриха. Повидали мы здесь этих варваров. Разорили как саранча, над служанками надругались. Правда, как потом оказалось, это был штрафной батальон, состоящий из уголовников. Так, что мы натерпелись от них, до конца своих дней не забуду. Понимаю теперь, что тебе пришлось пережить в этой снежной, дремучей России. Но, я верила, верила, что ты вернёшься. Мальчик мой. Ну, не стой. Проходите же в дом. Рольф, иди и помоги, приготовит ванну, надо бы привести хозяина в божеский вид. Ах… — сказала она, и упала в объятия Фридриха, содрогаясь, не сдерживаясь от рыданий.
Принятие горячей ванны, позволило Фридриху смыть с дороги усталость, возвращая его обратно к забытой уютной домашней жизни. И всё было бы хорошо, если бы не отказы прислуги, отвечать на его вопросы о семье и других домочадцах. Они ссылались на то, что фрау Фрида и Рольф, сами всё ему расскажут немного позже, когда будет накрыт обеденный стол. Неприятное, липкое чувство тревоги обволакивало его. Оно проникало под полотенце, отказываясь впитываться в него, вместе с капельками влаги, оставшимися после мытья. Это странное чувство, ползло под приготовленную ему, пахнущую крахмальной свежестью чистую одежду, и преследовало его как тень, по дороге в гостиную, где уже поджидал сервированный столовыми приборами стол.
За столом молчаливо сидели Фрида и Рольф. С нескрываемой неловкостью, они потупили свои взоры, переглядываясь между собой, как бы спрашивая, кто из них решится нарушить первым эту тягостную тишину. Фридрих сел на хозяйское место в начале стола, и пытаясь удерживать себя в руках, обратился к своей кормилице:
— Перестаньте молчать и рассказывайте, что здесь случилось. Я догадываюсь, что эти вести будут тягостным испытанием. Но, своим заговорщицким молчанием, вы не сможете отодвинуть мои страдания, причиняя мне этим, ещё более, нестерпимую боль. Я готов услышать это от вас и принять этот груз как должное. Не терзайте себя. Я ведь тоже вас понимаю, эта ноша изрядно невыносима, для того чтоб покоиться на ваших плечах.
Фрау Фрида высморкалась в мокрый от слёз платок и, не поднимая глаз, сдавленным голосом, начала своё повествование:
— Как ты Фридрих уже смог догадаться, мы не смогли уберечь никого. Первым, — она сделала глубокий вдох, закатив слезящиеся глаза под потолок, — первым, был Ханс. Бедный мальчик…
В феврале сорок пятого за ним пришли из комендатуры. Эти… эти подлецы формировали из мальчишек, заградительные, оборонительные отряды из частей гитлерюгенда. Они посылали неопытных ребятишек, прямо в чёртово пекло, под танки и артиллерийские обстрелы. Готовили их к подрывной и партизанской борьбе.
Поделиться книгой: