Помоги проекту - поделись книгой:
Мы с Володей Высоцким учились в одной школе, более того, в одном классе. Мы с ним сразу друг друга нашли и очень подружились на общей страсти — любви к литературе, в частности к поэзии. Дело в том, что к нам в восьмом или девятом классе — точно не помню — пришла новая преподавательница литературы. Это сейчас восьмиклассники уже знают, что были Велимир Хлебников, Марина Цветаева, Борис Пастернак, Николай Гумилев, а тогда для нас это все было не то что под запретом, об этом просто не говорили, как будто этого периода и этих поэтов просто не было. И вдруг наша учительница стала нам рассказывать. Мы с Володей бегали в библиотеку имени Пушкина — книжки достать было негде — и там читали взахлеб, выписывали. Помню, одно время очень увлеклись Северяниным, потом Гумилевым… Сейчас я понимаю, что мы увлеклись Гумилевым еще и потому, что знали его трагическую судьбу… Много его читали, выписывали стихи, многое знали наизусть. Володя был очень начитанным, читал он запоем. И возможно, что строчка Гумилева: «Далеко на озере Чад задумчивый бродит жираф…» — засела в нем, а потом вылилась в очень смешную песню о том, как в Центральной Африке как-то вдруг вне графика случилось несчастье, когда жираф влюбился в антилопу. Или, например, одно время мы увлекались Бабелем, знали все его одесские рассказы чуть ли не наизусть, пытались говорить на жаргоне Бени Крика… И ранний, как его называют, «блатной», а я бы сказал, фольклорный период Володи больше идет из одесских рассказов Бабеля, нежели от тех историй, которые ему якобы кто-то когда-то рассказывал. И эта строка: «Чую с гибельным восторгом — пропадаю…» — почти парафраз строчки Бабеля. Короче говоря, мы с ним стали очень много читать стихов, стали писать друг на друга какие-то эпиграммы.
Мы подружились в восьмом классе, а мне мама накануне подарила гитару в честь окончания семилетки. И я очень быстро обучился несложным аккордам, а поскольку я знал на память почти весь репертуар Вертинского, то стал подбирать это на гитаре и, когда мы собирались школьной компанией, исполнял разученное. Володя как-то попросил, чтобы я ему показал эти аккорды. Он тогда еще не писал и вообще не думал, что будет писать. В то время были популярны всякие буги-вуги, очень был популярен Луи Армстронг, и Володя пытался копировать его. Может, эту хрипоту он и приобрел, когда очень здорово и смешно копировал Армстронга?..
В десятом классе я уже имел первый разряд по хоккею, и вместе с Сенечкиным, вслед за Александровым, мы были на подходе к мастерам. И когда надо было поступать в институт, мы пришли к Евгении Степановне и Семену Владимировичу посоветоваться. Семен Владимирович, как человек военный, с такой напускной строгостью сказал: «Ну, молодежь, какие планы на будущее? Значит, так, чтобы всегда был кусок хлеба — в технический вуз!»
И мы решили выбрать самый красивый пригласительный билет на день открытых дверей — таким оказался билет МИСИ имени Куйбышева. А тогда все институты были жутко спортивными, и в приемной комиссии у всех спрашивали: «У вас есть разряд?» Я говорю: «Есть. Первый по хоккею!» — «Все, идем, мы тебя устроим». А я им: «Минуточку, я с другом!» А они: «Мы вам поможем!»
Они нам действительно помогли — накануне назвали темы сочинения. У нас, конечно, было по нескольку вариантов этих тем, и мы все это переписали, получили хорошие отметки…
Еще о школьных годах. Володя был очень остроумным — вы это знаете по песням. В восьмом классе преподаватель зоологии дала задание вырастить плесень на куске черного хлеба. И Володя вырастил эту плесень… на морковке.
Дело в том, что эту учительницу все называли Морковкой. И она ему этого долго, до конца учебы, простить не могла.
Или еще смешной эпизод. Я однажды получил травму, и мне надо было вставлять зубы. Мне вставили, и, как было тогда модно, один зуб стал золотым. И Володя написал в связи с этим вот такую эпиграмму:
Или вот песня «На Большом Каретном». Там стояла наша школа, там жил Володя, и в том же доме жил его хороший друг и даже какой-то дальний родственник — Анатолий Утевский. Толя учился в той же школе и был двумя классами старше нас. Он был из семьи потомственных юристов и, когда окончил школу, поступил в МГУ на юридический факультет. Мы кончили десятый класс, а Утевский уже проходил практику на Петровке, 38. Ему дали пистолет — черный такой, помните: «Где твой черный пистолет?» И вот однажды бежит этот самый Толян и кричит: «Ребята, нужно, чтобы вы выступили в качестве понятых». Там взяли какого-то уголовника. На Толяна тоже была эпиграмма. Я не ручаюсь за точность двух первых строк. В общем, Толя был очень красивый, и Володя написал… Да, если кто-то не знает — до революции самым знаменитым адвокатом в Москве был Плевако…
Вообще, он был очень остроумным и при каждом удобном случае делал что-то смешное… Я закончу эпизод с поступлением в инженерно-строительный институт. Володя как-то очень быстро понял, что это не его дело. В ночь на новый, 1956 год мы сидели у Нины Максимовны… Да, мы были так рады, что поступили, и на радостях первое время часто прогуливали занятия. А когда началась сессия, выяснилось, что у нас каких-то зачетов нет. И главное, у нас не было сдано черчение, а экзамен третьего января. Второго мы должны были сдать эту работу. Мы решили Новый год не встречать (первого же чертить не будешь!), сидели у Нины Максимовны и чертили. Наварили кофе крепкого, чтоб не спать, разделили стол пополам книжками… Здесь — моя доска, а там — его доска. Что он чертил — я не знал, что я чертил — он тоже не знал. Ко второму часу ночи все было сделано, мы решили перекурить и выпить по чашке кофе. Потом он перешел на мою сторону, а я на его — и я расхохотался: что он начертил! Этого же никто не поймет! Ясно, работу не примут. И тогда он грустно-грустно взял оставшуюся гущу кофейную и полил ею свою работу: «Васечек! (Почему он меня так называл, не знаю.) Я больше в этот институт не хожу!» А я: «Что ты, как это… Мы с таким трудом поступили, между прочим, благодаря моему первому разряду…» А он: «Нет, я больше не могу, не хочу, я думаю поступать в театральное училище…»
Еще в МИСИ я начал серьезно писать стихи, даже выиграл закрытый поэтический конкурс в нашей студенческой многотиражке. Помню Володино четверостишие, написанное по этому поводу:
Так случилось, что вузы мы с Володей закончили одновременно: ведь в Школе-студии учатся четыре года. Володя попал в Театр имени Пушкина и сразу же поехал на гастроли в Ригу. Звонит мне: «Васечек, приезжай». Я приехал…
Это было сказочное время, может быть, лучшее время в нашей жизни. Жили мы в «Метрополе», денег, конечно, не было, но мы собирали последние рубли, что-то заказывали и сидели… А поздно вечером после спектакля все актеры спускались в ресторан. Музыканты к этому времени уже уходили, и Володя садился за рояль. Он тогда очень здорово импровизировал под Армстронга! И хотя не знал ни одного слова по-английски, делал это настолько похоже, что официанты выстраивались в дверях и слушали.
Первые Володины песни я услышал в сентябре или в октябре 1961 года. Он звонит мне домой: «Васечек, ты не можешь приехать? Срочно нужна рубашка, надо выручить друга, у него порвалась…» Приезжаю на Большой Каретный, там собралась знаменитая компания: Лева Кочарян, Артур Макаров… Рубашка нужна была Артуру. И вот тогда Володя спел какие-то новые песни. Я спрашиваю: «Чьи?» — «Это я сам написал…» Пять-шесть очень интересных песен… И Володя был в центре внимания, все девушки его! У меня, конечно, белая зависть… И этой же осенью я написал «Бабье лето»…
Новый 1962 год всей компанией встречали у меня. И вот тогда впервые я спел «Бабье лето». Артур Макаров — он тогда был для нас главным авторитетом — говорит: «Давай по второй». И через некоторое время песня «Бабье лето» стала гимном нашей компании.
В июне 1965 года я решил все бросить и уехать работать в Магадан. У меня был вызов из газеты «Магаданский комсомолец». Накануне моего отъезда устроили скромные проводы — мама, сестра, Володя и я. И вот тогда Володя принес песню «Мой друг уедет в Магадан». Текст был написан на бумаге, причем каждый куплет — фломастерами разного цвета. Тогда же Володя впервые и спел ее.
Летом 1968 года я был в Москве — приехал в отпуск. В один из дней звонит Володя и спрашивает, читал ли я сегодняшнюю «Советскую Россию». «Нет, — говорю, — не читал. А что там такое?» — «А там, — говорит Володя, — жуткий материал про меня…»
Статья называлась «О чем поет Высоцкий?» Ее основная мысль сводилась к тому, что он якобы издевается над всем, «чем гордится коллектив»… Одной из главных «статей» обвинения была цитата — припев из песни… Юрия Визбора «Зато мы делаем ракеты и покорили Енисей» и т. д. И у него был очень сложный период после этой публикации… Но в таких ситуациях он всегда умел смотреть на все с большой долей иронии. Когда судьба свела Высоцкого с Мариной и он не знал, как быть, он не нашел ничего лучшего, как прилететь ко мне в Магадан, где я тогда работал, и спросить совета, как ему быть. И уже хотел заказывать телефонный разговор из Магадана в Париж, чтобы сказать, что он здесь и «мы с другом думаем о тебе».
В последние годы мы встречались редко. Не потому, что разошлись, а потому, что жизнь развела. В последний раз мы созвонились за два года до Володиной смерти. Я был на спектакле в Театре на Таганке, а потом поехали к нему. «Посидим, попьем чайку…» Сели, начались разговоры. Тут раздался один телефонный звонок, потом другой… Потом кто-то пришел… Так и не удалось нам поговорить, как прежде…
Яков Безродный
С Володей Высоцким мы учились в одной московской школе — тогда она была мужской — в параллельных классах. Входили в одну школьную дружескую компанию. Все мы тогда жили практически рядом: Володя — на Большом Каретном, Володя Акимов — в Каретном ряду, Гарик Кохановский — на Петровке, я — в Лиховом переулке.
Совсем рядом был сад «Эрмитаж» — место нашего «выхода в люди». Все великие эстрадные артисты выступали там, на летней площадке Театра эстрады: Утесов, Шульженко, Смирнов-Сокольский, Гаркави, Миров и Новицкий… На их концерты ходили по нескольку раз. Там же проходили первые гастроли зарубежных коллективов, помню выступления польского «Голубого джаза». В общем, все свободное время мы проводили в «Эрмитаже».
Зимой часто ходили на каток «Динамо». Представляете, этот каток тогда был в самом центре города. Кстати, некоторые наши однокашники стали известными хоккеистами: Игорь Деконский — заслуженный мастер спорта, Игорь Быстрое — мастер спорта, Игорь Кохановский хоккеистом не стал, но он занимался в юношеской команде ЦСКА.
Мы очень часто собирались — разговаривали, спорили, устраивали дружеские встречи. И очень много брали друг от друга. Читали запоем. Многие жили в тесных коммуналках — читали ночами, с фонариком под одеялом. Не пропустили ни одной картины в кинотеатре повторного фильма. Иногда пропускали уроки, чтобы сбегать в кино.
Но учились неплохо. Помню, что Володя, Гарик Кохановский и я даже «тянули на медаль». У Володи все сорвалось в первой четверти… Наша мужская дружила классами с соседней женской школой. И вот пятого или шестого ноября был общий вечер, проходил он как-то казенно и скучно. В конце вечера Володя вышел на сцену и рассказал одну басню Крылова, которую он переделал на свой лад. Зал смеялся и аплодировал, а Высоцкий получил тройку по поведению за первую четверть.
Понимаете, ведь надо было решиться выйти на сцену, нужны были и смелость, и уверенность в себе.
Володя вообще был самостоятельнее и взрослее, чем все мы, это точно. Он никогда не говорил, что и как у него в семье. Помню, заезжали к нему в гости, и всегда Нина Максимовна нас тепло принимала… Как все мы теперь понимаем, «Высоцкий сам сделал себя», и началось это еще тогда. Он был вместе с нами, но раньше нас стал познавать жизнь с разных ее сторон. Лучше нас видел и понимал людей.
После школы еще года три сад «Эрмитаж» был местом наших встреч. А вечерами продолжали встречаться у Володи Акимова, в его большой комнате. Володя стал приводить туда своих новых друзей по Школе-студии МХАТ. Приходили Тая Додина, Геннадий Ялович, Гена Портер… Вот тогда впервые в его руках появилась гитара. У Володи была уже и другая, более «взрослая» компания. Лева Кочарян, который жил на Большом Каретном, работал на «Мосфильме» и был взрослее нас… Толя Утевский, Артур Макаров, Василий Макарович Шукшин…
Потом мы стали общаться все реже и реже, и наши пути на некоторое время разошлись. Многие из нашей компании поступили в технические вузы: кто-то закончил, кто-то ушел… Но, скорее всего, совсем не случайно практически все потянулись потом к литературе, к театру, к кинематографу. Наша школьная дружба, наше общение заложили какие-то прочные основы…
Судьба свела нас с Володей в 1971 году, когда я начал работать в Театре на Таганке. Разговаривали, вспоминали, а больше, конечно, занимались делом… В 1975 году хотели официально наладить его концертные выступления, организовали прослушивание в Росконцерте. Вначале все шло очень хорошо, была даже намечена гастрольная поездка на БАМ. Но потом те же люди под разными предлогами отказали. Примерно в то же время был утвержден и проведен цикл вечеров-встреч «Актеры Театра на Таганке». У Высоцкого была своя сольная программа. Работали через общество «Знание» в организациях Москвы и Московской области, у которых были свои залы. Приходилось ездить вместе с ним на эти выступления, иногда представлять перед началом концертов. Не пропустил ни одного выступления Володи: два-три концерта слушал за кулисами до конца. В каждом выступлении — что-то новое, ни один не похож на другой. Ему нужно было видеть глаза людей, чувствовать настроение зала — от этого часто зависело и построение концерта. Если отдавал мне гитару и шел на сцену без нее, значит, это последний поклон — концерт окончен…
В начале 70-х годов был такой случай. Я уговорил Володю выступить на открытии нового Дворца культуры в Серпухове. Зал был набит битком. В первом ряду сидели представители местных властей, работники культуры… Высоцкий начал песню про джина, помните: «У вина достоинства, говорят, целебные…» И вдруг кто-то из «чиновников от культуры» вскочил на сцену, схватил микрофон и закричал: «Немедленно прекратите это безобразие!» Володя сказал что-то резкое, повернулся, ушел со сцены. Как ни уговаривали, быстро уехал… Этому я сам был свидетелем.
Высоцкий очень тактично и уважительно относился к публике. Да, он не всегда отвечал на записки, особенно в последнее время. Ведь обычно там были просьбы исполнить ту или иную песню, и это могло бы продолжаться бесконечно. Но бывали и другие вечера — все зависело от ситуации, от его состояния, от настроения… Во всяком случае, Володя всегда знал, какой песней в какой аудитории поставить точку.
«Гамлет» в театре поставлен на Высоцкого, и спектакль полностью ассоциировался с Володей. Его Гамлет менялся, становился старше, мудрее… и другого Гамлета не могло быть. После премьеры я был за кулисами. Володя идет после вызовов такой отрешенный, весь в себе… Я его поздравил, он никак не реагирует… «Володя, я же искренне тебя поздравляю…» — «Старик, я понимаю, что искренне… Ты же не артист…»
Ввод Золотухина в эту роль? Я думаю, что Любимов просто хотел предупредить Володю, даже немного припугнуть… В театре дисциплина, репертуар, а Высоцкому была нужна свобода — и творческая, и человеческая.
Да, в последнее время каждый спектакль с его участием становился событием. И теперь все, связанное с Высоцким, для нашего театра, можно сказать, святое. Недавно в театре снимали две группы Центрального телевидения — Натальи Крымовой и Эльдара Рязанова. Нужно было установить декорации, повесить громадный шерстяной занавес из «Гамлета». И никаких разговоров: раз для Володи — это надо, это святое…
В теперешних публикациях, мне кажется, Володю показывают слишком однобоко. А ведь он был разным и не стеснялся этого. Да, срывался. Случались прямые, жесткие разговоры с Любимовым. Юрий Петрович, я думаю, знал о громадной внутренней силе Высоцкого, но все-таки недооценивал его как барда, как поэта. Только после смерти Высоцкого понял его истинную величину. Как главный режиссер, как руководитель он многое прощал Володе. И в определенной мере продлил его сценическую и творческую жизнь.
С начала этого года в театре идет работа по созданию музея Высоцкого: нашли помещение, собирают экспонаты. Архив Театра на Таганке, документы и материалы о Высоцком, которые теперь хранятся в ЦГАЛИ, постараемся вернуть. Память о Владимире Высоцком нужна всем нам, и его музей в театре обязательно будет.
Инна Кочарян
Инна Александровна, с какого времени вы помните Высоцкого?
С 1949 года. Володе было одиннадцать лет. Жили они в квартире номер четыре.
А кто еще жил в той квартире?
Я не всех помню. Северина Викторовна, портниха, жила через стенку. Причем, когда Высоцкие уже переехали отсюда, до конца дней Северины Викторовны Евгения Степановна ездила к ней, помогала, ухаживала. Еще одна соседка — Нина Борисовна. Не знаю, где она работала. Была такая тихая, спокойная квартира. У Семена Владимировича и Евгении Степановны всегда бывало очень много народу. Хлебосольный, гостеприимный дом.
А жили там: бабушка, Лида с мужем, потом родился ребенок… Для всех хватало места. И Леша приезжал — брат Семена Владимировича, и фронтовые друзья Высоцких. И всегда для всех был «и стол, и дом».
Вы помните маленького Володю?
Конечно.
Как он тогда выглядел?
Выглядел очень симпатично, всегда такой аккуратненький. У меня была собака, большая овчарка Фрина. И когда мы выходили во двор, Володя это в окно видел и выскакивал в любую погоду, если не был в школе. Они с Фриной и играли, и обнимались, а то садились друг против друга и — глаза в глаза… Он ее очень любил.
Двор был большой, зеленый, с голубятней. Играли в волейбол… В общем, хороший был двор. Очень дружный. Летом Женя иногда увозила Володю на дачу. Тогда Семен Владимирович служил в Киеве, и они под Киевом снимали дачу, чтобы Володя был на воздухе. А когда он приезжал, оставались еще сентябрь, октябрь, а весной — май, половина июня, все это время проходило во дворе, на улице.
Дворовые компании?
Во дворах тогда, конечно, было много шпаны. Особенно на Малюшенке и в Лиховом переулке. А вот в нашем дворе блатных почти не было. Московские дворы в то время все-таки — особая атмосфера. Например, в нашем доме все знали друг друга и не просто знали — дружили. Был даже красный уголок, где занимались с детьми, когда родители уходили на работу. До войны летними вечерами во двор выносили патефон и танцевали…
Вы жили тогда и сейчас живете на четвертом этаже и, конечно, встречались на лестнице…
Естественно. У нас не было лифта, а наверху жил его друг Толя Утевский, и Володя без конца туда бегал. Они с Толяном дружили, а Евгения Степановна дружила с Толиной мамой.
Лида, Лидия Николаевна — племянница Евгении Степановны, она много делала для Володи…
Очень, очень много! Володя ее обожал. Я помню, как он переживал, когда Лида вышла замуж! Женя его успокаивала, Володя плакал в ванной: «Лидик выходит замуж, Лидик от нас уйдет!»
Лидия Николаевна рассказывала про детство Высоцкого?
Конечно, она очень много знает. Я-то его видела, так сказать, от раза к разу, а Лида все время там была. Она и занималась с ним, и в школу ходила.
Семен Владимирович был суровым отцом, не помните?
Ну, Семен Владимирович вообще очень суровым быть не может! Суров, но справедлив. Он человек военный, занятой. Естественно, все ложилось на плечи Евгении Степановны. В школу ходила именно она, если Володя что-то там натворит…
Конечно, более тесное и близкое общение с Высоцким у вас было, когда он подрос. А когда это началось?
В качестве очень близкого человека Володя стал бывать у нас с 1958 года. До этого у нас были просто соседские отношения. А бывать он у нас стал часто, когда я вышла замуж за Леву Кочаряна. Тогда уже все начали здесь бывать.
Высоцкий очень тепло вспоминал об этом времени.
Во-первых, для всех нас это было время становления. Один что-то написал, второй — напечатал, третий — получил постановку, четвертый — закончил фильм… Володя Акимов сказал мне: «Мы все, оставшиеся в живых, тоскуем по Большому Каретному». Потому что никогда больше не было такой дружбы и такого единения.
«Кочарян учил Высоцкого жить», — так говорят многие друзья Владимира Семеновича. Все-таки Левон Суренович был старше, и жизненного опыта у него было, конечно, больше.
А вы знаете, что Лева и Толя Утевский настояли, чтобы Володя пошел в театральное училище?
Нет. А как это было?
Это было без меня, но Володя мне рассказывал: «Если бы не Лева и Толян, я бы остался в строительном». Вы знаете, тут не было ни у кого никаких особых отношений — тут были общие дружеские отношения. Никто не дружил с кем-то персонально. Здесь встречались все: Вася Шукшин, Андрей Тарковский, Артур Макаров, Володя Акимов, Эдик Кеосаян, Леша Сахаров, Олег Стриженов, Инга Окуневская, Витя Суходрев, Гриша Поженян, Толя Гарагуля, Аркаша Бочкарев и Зина Попова — все были очень близкими людьми. Пожалуй, больше других Володя любил тогда Олега Стриженова. Олег к тому времени стал кинозвездой.
Вообще, он не был демократичным никогда, но с Володей никогда не задавался — у них были очень добрые отношения. Володина песня «Серебряные струны» была любимой песней Олега.
Из своих одноклассников Володя привел к нам только Гарика Кохановского. А Володя Акимов попал к нам совершенно без помощи Высоцкого. Просто на одном из фильмов они работали вместе с Левой, и он стал у нас бывать. Я даже не знала, что Акимов учился вместе с Высоцким, это выяснилось потом, когда Володя стал у нас бывать. Естественно, я была старше и его одноклассников не знала. Бывал здесь и Олег Халимонов, которого Володя очень любил. Олег работал тогда на судах дальнего плавания и иногда звонил из разных морей и океанов. Однажды телефонистка говорит: «Сейчас с вами будет говорить Морис Торез…» Как так? Торез недавно умер… А просто Олег плавал тогда на танкере «Морис Торез».
А вот из Школы-студии Высоцкий привел и Севу Абдулова, и Жору Епифанцева…
В этой компании Высоцкий был одним из самых младших?
Конечно, но в этом доме Володю любили, и здесь все были на равных. В этой компании все были личностями, причем личностями самостоятельными, незаурядными. Ну, может быть, в магазин бегали чаще Володя Акимов и Володя Высоцкий. Все-таки, действительно, они были помоложе…
У Кочаряна было очень развито чувство справедливости, мне об этом многие говорили.
Да, это точно. Лева вообще не терпел, когда при нем кого-то унижали.
Расскажите историю, когда Стриженов вернулся из Японии…
Мы пошли в ресторан «Узбекистан». И Володя говорит: «Олег, я сейчас тебя опозорю». — «Да ты с ума сошел. Как это ты меня опозоришь? Я — Стриженов, меня все знают…»
И вдруг Володя бросается к нему в ноги, а это было часов в двенадцать… Ну все смотрят, естественно, на Стриженова — он очень красиво одет, только из Японии… Так вот, Володя бросается в ноги — и на всю улицу: «Горе горькое по свету шлялося!»
Ваша квартира была основным местом сбора. А в других местах вы бывали?
Поделиться книгой: