— Две, в правой и левой конюшнях…
Да, все ворота цвета индиго, выходящие во двор крепости, когда-то вели в конюшни. А сейчас там очаровательные двухэтажные комнаты, со старыми балками над головой, с сохранившимися и отреставрированными конюшенными окнами, с видом на долину и на черепичные крыши наших флигелей. И еще это комнаты с недавно встроенными каминами. Настоящими. С дровами. Как у меня и прочих обитателей домиков.
Итак, следы мне не помогут. Но в целом получается, допустим, что эти, из своих черных носорогов, видели, куда скрывается с места происшествия его виновник. Видели плохо, только общее направление — к воротам. А тот, кто убегал, скрывался, он, конечно, на свет попадать не спешил. И поэтому рванул левее, где темно, дернул ручку первой же — моей — двери… А зачем он вообще полез внутрь?
Тут я вспомнил кровавое полотенце — и второе, которое пропало. Он хотел, чтобы ему помогли. Потом посмотрел в мое зеркало на свои раны и понял, что справится сам. Нет хозяина — еще лучше.
Кстати, что за дикость — после перевязки лезть в чужой компьютер? Предположим, он тут прятался. Компьютер был включен. И вот этот человек ждал, пока полиция и все прочие уедут. Или, наоборот, пока приедут? Ведь ребята из носорогов не самые приятные, как я убедился, персонажи, куда хуже полиции.
Итак, парень — если он парень — тут прятался. Потому что был уверен, что никто не видел, где он скрылся.
Да, но ведь из спальни, со второго этажа, ему была отлично видна дорога и то самое место — мигалки, люди… вот стоял бы и смотрел, не идет ли кто сюда. Если идет — можно пулей выскочить из дверей и бежать куда-то вокруг стены крепости.
Ну, а потом, в конце концов? Уехал, конечно. Или ушел? Стоп, да ведь я это… не видел, но слышал. Просто сразу не зафиксировал. Звук мотоцикла в ночи. Вниз и вправо, по той дороге, что ведет в черную долину. Полицейская машина за ним не гналась, но и не могла бы — она была одна, все полицейские были заняты на месте происшествия. Да они и вообще, возможно, не были тогда уверены, что всё случилось из-за мотоцикла. А гоняться за байками ночью по неосвещенной дороге…
Дальше — сплошные загадки. Вот этот мой неизвестный гость перестает убивать время — и уезжает. И при чем здесь поиски металлического предмета на площадке между моим домиком и воротами? Какого предмета? Почему тролли были так уверены, что этот предмет существует и что скорее всего он где-то именно здесь?
Они видели издалека и знали, что это. Не иголка. Что-то побольше. И важное.
На этом мой разум отказался функционировать дальше. Дайте мне какой-то факт, какой-то твердый предмет — металлический предмет. А без такового можно вообразить что угодно.
На этой самой площадке у нас куча всякого железа, лежит в открытую. Вообще-то здесь стоит под низким козырьком крыши общая стиральная машина (я открыл ее, покопался внутри, ничего). Тут же столбы, леска, сушится выстиранное. Железная бочка — в ней сухие ветки и трава, потом сожгут, вот я всё это выбрасываю, на дне ничего нет. Инструменты какие-то — загнутый ломик, топорик… чье, зачем? То самое итальянское раздолбайство.
Закопать что-то в эту почву сложно, сплошной камень, следов свежих раскопок нет. Между моим домиком и соседним, где живет англо-итальянец Борис, в щели ничего нет.
А куда бы я сам спрятал не очень большой металлический предмет? Прятать — искусство. Железо среди железа, подобное среди подобного, это понятно, но спрятать по-настоящему…
Среди секретов тут есть такой — угол зрения. Надо найти какое-то место, куда глаз нормального человека просто не падает. Куда-то, например, повыше. А что у нас повыше земли?
Да, ребята, долго бы вы искали на земле своей машинкой, пищащей вам в уши. Вот же оно.
Черепичная крыша, спускающаяся тут до уровня в неполных два метра над землей. Примерно до уровня моих глаз. Над железной бочкой. И скрытая от дороги — чем? Допустим, сушащимися простынями. А что такое черепица? Это множество керамических ячеек, между которыми…
И вот оно. Есть.
Тут я отошел в сторону и начал всерьез оглядываться по сторонам. Искал, наверное, тролля, сидевшего где-нибудь на холме, в камуфляже, с биноклем. А это — искать глазами среди буша человека в пятнистой зелено-бурой униформе — я умею, это вам не вычислять, что делал человек в твоей комнате у твоего компьютера.
Вокруг все было чисто.
Я повернулся обратно, вытащил всунутые между черепиц и наскоро замаскированные сухой травой из бочки две металлические… странные штуки, покореженные такие… с буквами и цифрами. Быстро сунул их (грязные) под рубашку и понес к себе в дом.
И что у нас тут? Как бы металлические языки. Жестянки. Цифры и буквы на обеих одинаковые. Одна немножко подогнутая, примерно как ложка или совок. Вторая прямая. Вырванные откуда-то с мясом, по-зверски.
Честное слово, я минут пять тупо смотрел на них, пока не сообразил очевидное.
Мотоцикл. Это же номера мотоцикла, передний и задний. Того самого, который всю эту историю устроил. И который с ревом уехал с места происшествия чуть не на моих глазах (мотор его я по крайней мере слышал). Ну, а номера — зачем надо было отрывать номера… И как? Да вон тем ломиком, видимо, и очень быстро…
Отрывать — чтобы их не было, конечно. Вот тебя останавливают на дороге и штрафуют за езду без номеров, так это еще надо, чтобы остановили, и это куда лучше, чем иные неприятности за то, что ты спровоцировал ДТП. А так — докажите, что это я. Где номера? Виновник ДТП — человек, ехавший на мотоцикле номер такой-то. Это если номер успели заметить и запомнить. Вот по номеру его и будут ловить. Ну, а если номера нет — только бы уйти, прочее — детали.
Имеем дело с сообразительным человеком.
Так, а как эти, с миноискателем, догадались, что где-то здесь надо искать оторванные номера? Что их вообще оторвали? Ведь тогда бы они видели и то, куда их спрятали. А, нет, прятали за простынями, а вот отрывали, наверное, на виду.
Я снова устал думать — тяжелое занятие, никому не рекомендую.
Да и вообще — ну, вот оно, у меня на столе, вещественное доказательство крупного ДТП. Но зачем мне это надо? Я что, страдалец?
Дело в том, что дорога — это, как уже сказано, ла страда. И дорожная полиция здесь называется — если я правильно произношу — полисиа страдале. Среди русских обитателей Сицилии местных гаишников поэтому, конечно же, называют «страдальцами». И очень хорошо к ним относятся. Иногда они даже помогают автомобилистам и вообще приносят пользу, как это ни трудно себе представить.
Я не хочу расследовать дорожные происшествия, говорил я себе, заворачивая вещественное доказательство в газету. Я вообще ничего не хочу расследовать.
Мало ли кем я был раньше. Да я ни одного дня жизни не имел отношения к ДТП, мигалкам и прочему. А вертолеты — я ненавижу вертолеты. Я ненавижу оружие. Мое оружие — компьютер. Я пишу о вине. У меня нет врагов, я часть восторженного, влюбленного в вино мира, это все равно что мир обожающих оперу — притом что иногда речь об одних и тех же людях.
Это работа, и очень нелегкая работа, ее у меня много.
«Это лучшие дни твоей жизни, — сказал голос в моей голове. — Они начались давно и пусть не кончаются никогда».
Вот сейчас мне надо написать — срочно, сегодня последний день — свою колонку… куда? Немцам? Голландцам? Они у меня уже путаются.
Зато я знаю, о чем напишу.
Оно называется «Бен Амаль», это никак не итальянское название, тут скорее пахнет Африкой — той, что отсюда совсем рядом. Но виноград для него как раз и растет ближе к Африке, к югу от Сицилии, на острове Пантеллерия. Называется этот сорт дзибиббо, он уникален. Когда-то давно он умер, о нем остались лишь упоминания в пожелтевших рукописях. И он возродился, начались опытные высадки сразу тридцати трех его вариантов: выясняли, это он или не совсем?
И вот теперь есть это сладкое вино, безумно модное на светских вечеринках там, где теперь собираются богатые и знаменитые — на средиземноморских островах.
Да ведь и не вино почти, это же какой-то тягучий, странного янтарно-зеленоватого оттенка ликер с тонами цветочного меда, вкус — персик в меду? Засахаренная абрикосовая косточка? Чудо.
Создал это чудо не «Пьетро дель Куоре». А вовсе даже расположенная ровно на противоположном конце острова «Энтреллина». Когда в нашей крепости упоминают «Энтреллину», все не то чтобы злобно морщатся, а как бы на секунду замолкают. На Сицилии есть всего четыре крупных и значительных хозяйства, включая наше и вот это. Те, с кем лучше считаться. Друг к другу они относятся… сложно. Даже несмотря на то, что по сортам винограда и стилю работы — ничего общего, конкуренция бессмысленна.
Это моя колонка, я могу писать там что угодно, я могу упоминать «Энтреллину». Ну, хорошо, я напишу еще о мальвазии, которую выращивают как раз у Пьетро, только на другом острове. Согласно договоренности — не упоминая авторства. А жаль, получается такое же сладкое вино с очарованием немецкого айсвайна. Из заизюмленной ягоды, которую нежно подсушивают 25 дней. И везут сюда, на нашу винодельню, не то чтобы в холодильнике, но в специальных машинах с климат-контролем. В этаких кондиционированных грузовиках.
Завершить же колонку можно цитатой — только бы найти, чьей. «Мужчины считают себя обязанными говорить, что любят стройных женщин и сухое вино. И только самые смелые признаются, что женщины лучше слегка толстые, а вино — сладкое». Это ведь правда.
И тут мне стало плохо.
Понятно, что то была глупость, но в такие минуты думаешь не совсем головой.
Джоззи.
Джоззи, которая полтора года назад приехала сюда с рюкзаком через всю Италию на мотоцикле.
Она — и мотоцикл. Мало ли что она не ранена. Ранен мог быть кто угодно еще. Но мотоцикл…
Я вынесся из домика, прижимая к груди завернутое вещественное доказательство, в нешуточную уже жару на автостоянку. Посмотреть на ее двухколесную машину.
И там была Джоззи. Выводила как раз свой здоровенный черный мотоцикл, собираясь куда-то. Номерные таблички были на месте. И ни одной царапины.
— О, — сказал я глупо, — ты здесь. С тобой все в порядке.
— В порядке? — задумчиво посмотрела она на меня, склонив голову. — Нет. Я не спала с тобой два дня. Или три. Это, по-твоему, порядок?
Закинула ногу на седло, мелькнув хорошо очерченным задом, и выехала на дорогу.
Все хорошо. У меня есть Джоззи. Хотя это еще надо посмотреть, кто у кого есть.
Я пошел перепрятывать улику — позади нескольких из многих тысяч книг на одной из сотен полок, в графскую библиотеку в громадной каминной зале справа от ворот. Чтобы добраться до верхних полок, нужна лестница. Пусть дотянутся туда, вверх, своим миноискателем.
Больше всего Джоззи похожа на нахальную арабку, которой абсолютно все равно, что в Италии сейчас в моде русоволосые и горбоносые северянки. Хотя она и сама северянка (на Сицилии это почти обвинение, а северянами тут называют практически всех выше Неаполя). Черные волосы, очень черные, до плеч, черные непроницаемые глаза — они почему-то редко блестят; отличные, даже чересчур отличные (потому что большие) зубы и… тело, теплое, тяжелое, которое не скроешь никакой одеждой — Джоззи, правда, ничего скрывать и не пытается… оно как взрыв выпирает из-под застегнутой блузки или между блузкой и джинсами.
В каком-то смысле нас познакомила маркиза Валерия, Валерия Пьетро Ланца. Это совершенно замечательный персонаж — с седыми пушистыми локонами над абсолютно черными, как у ее брата Джорджио, бровями. У нее не только свой, отдельный от брата титул, но и свой дом километрах в трех от нашей крепости. Причем дом буквально в точности эту крепость повторяет, с таким же внутренним двором, только он вдвое-втрое меньше.
Там я ее и увидел, случайно, примерно через неделю после появления на Сицилии: осваивал окрестности хозяйства, просто хотел спросить дорогу. Маркиза Валерия стояла у пылающей кухонной печи и смотрела на меня пристальным и ехидным взглядом пожирательницы младенцев из самых жутких сказок.
Я так ей и сказал. Она захохотала, и обоим стало легко. Еще легче оказалось, когда мы нашли общие интересы.
Маркиза Валерия и ее дом с высокими кирпичными трубами, увитый плющом и виноградом, знамениты в равной степени. И еще более знаменита ее печь, та самая. Здесь, у печи, работает кулинарная школа, в которую иной раз приезжают чуть не из Ломбардии. Потому что кулинарные книги Валерии Пьетро Ланца известны по всей Европе. Сюда являются учиться как соседи — крестьянские дети (бесплатно), так и кто угодно еще. И проходят суровую школу: «Невозможно научиться бегать, не умея ходить. Вам предстоит усвоить базовые вещи. Понять продукт, растущий здесь, на грядке, за дверями». А не понимающих продукт и предельно простую сицилийскую кухню ждет следующее: «Ты ешь свои ошибки, чтобы лучше их запомнить».
Не то чтобы поедание ошибок было мучительным делом, это вполне веселая процедура — урок кулинарии у маркизы Валерии есть просто коллективное приготовление обеда или ужина, который ученики затем поглощают вместе с учителем, попутно обсуждая, что не так. Кстати, обучение бывает взаимное — крестьяне часто приходят показать, как их бабушка мыла пшеничные зерна, чтобы приготовить «куччу», или как в этих краях солят анчоусы. А прочие, включая Валерию, внимательно слушают или следят за руками говорящего.
Во время второй нашей встречи маркиза начала оживлено обсуждать вспыхнувший в те дни скандал, который устроил Санти Сантамария, шеф-повар барселонского
— Да-да, — сказал я. — Мы с Санти об этом говорили. Он всё объяснял, что сам крестьянин и сын крестьянина, и всегда был за простую еду. А я в этот момент ел у него рыбу на пару с горошком и написал потом целых две колонки…
— А, так вы же сюда переехали как раз из Барселоны, или по крайней мере из Каталонии, мне брат говорил, — вспомнила Валерия. — Какой прекрасный город, а бывали ли вы там еще в одном хорошем месте?..
Позже я научил ее одной интересной штуке. Был февраль, подрезали лозу, от этой процедуры всегда остается множество одинакового размера тонких веточек, и чаще всего их просто сжигают в бочках: февральский дым от лозы тут обычное дело.
— А вот любимые мною грузины на ней делают мясо-гриль, — с ностальгией в голосе сказал я. — Понимаете, ровный чистый огонь, с минимальным, но вкусным дымом… Они еще эту лозу запасают особым образом.
— Кто такие грузины? — удивилась она. — А, кажется, знаю. Так покажите, как они это делают!
Я пришел к ней и ее девчоночьей кулинарной команде на следующий день с чуть подмаринованным в луке мясом, разложил лозу нужным и весьма особым образом, после чего наша дружба стала прочной.
И почти сразу после истории с лозой, то есть через месяца два после моего появления на Сицилии, у жаркой печи маркизы Валерии произошло вот что.
Женщина, с растрепанными волосами и в криво повязанном фартуке, стояла рядом с маркизой и не очень ловко орудовала ножом. И что-то жевала. Влюбляются с первого взгляда обычно в дам на балу, в парадной раскраске и при длинном платье, а тут всё было несколько по-другому.
— Уомо, — почти угрожающе сказала темноволосая незнакомка, завидев меня. Это прозвучало у нее как «попался». И — далее еще фраза, заканчивающаяся тем же вдохновенным «уомо».
Я тогда знал по-итальянски слов сто, и все из опер. Но «уомо» — это было понятно, это означает «мужчина».
Незнакомка — высокая, смуглая, темная, в отличном для женщины возрасте «после тридцати» — произнеся эту фразу, отложила нож и со звуком типа «а-га, а-га» пошла на меня. Покачивая бедрами и разводя руки для объятий. Она, кажется, при этом даже немного приседала и сладостно урчала.
— Джоззи, — сказала ей Валерия, то ли с упреком, то ли растерянно. Ее губы дернулись — от смеха или в виде осуждения.
Тут, когда расстояние между нами сократилось, я понял, что происходит. Джоззи у стола ела… да что там, жрала чеснок. Она его как раз в тот момент резала для знаменитого томатного соуса маркизы Валерии — очень простого, как в деревне. И одновременно поглощала, успев к моему приходу слопать зубчиков этак пять. А зубчики чеснока у Валерии были большие, толстые, сочные, свежие, чуть с желтизной.
Собственно — как Джоззи мне потом сама рассказывала, — она тогда понятия не имела, что я даже не итальянец, ни слова не понимаю из ее фразы (насчет того, как сладостен поцелуй с чесночной женщиной: то есть она вообще-то честно меня предупреждала). По идее, я должен был попятиться, а потом в ужасе сгинуть за порог, и всем было бы хорошо и смешно.
Но меня, уже месяца три как не прикасавшегося к женщине и вдобавок приехавшего из Каталонии с ее кухней, чесноком было не испугать. Я стоял на месте. И если женщина приближается и хочет тебя обнять, то как-то странно упускать такую возможность и выситься столбом, не поднимая рук. Я их очень даже поднял.
Краем глаза я увидел, что так же поднялись черные брови маркизы Валерии, а потом стало понятно, что происходящее ей, кажется, скорее нравится.
Таким было начало. Потом, когда оба разобрались, кто мы, я — что она одна, только что приехала и заниматься у Альфредо будет тем же, чем я; она — что я только что приехал, что со мной по-итальянски общаться бесполезно, зато я один и никакой
Тогда уже можно было поговорить — на общеевропейском английском — на тему «а вы целуете мужчин без применения чеснока?» — Оказалось, что — после долгой игры бровями — ну… да!
И попутно она начала учить меня итальянскому. Это было так: она брала, сидя на моей кровати, яблоко и говорила мне: «мела». Потом с удовольствием и медленно снимала и расстегивала всё, что следует, поднимала повыше не вмещающуюся в ладонь грудь размером совсем не с яблоко и опять говорила: «мела». И, по слогам, объясняла: «мела» — «мела», и то и другое одинаково называется и очень вкусно.
Учился я быстро. Хотя это, кажется, ее раздражало. Потому что поначалу она очень любила, держа мое лицо в ладонях, произносить вполголоса целые речи. Подозреваю, что тогда я был для нее чем-то вроде кошки, с которой, как известно, можно поговорить, для того кошка и нужна. Сейчас Джоззи так почти не делает, ведь я могу уже что-то понять.
А дальше в ее жизни многое изменилось. На ту штуку, которую она вскоре учинила, конечно, было согласие Альфредо, но вряд ли он представлял себе последствия.
Итак, в дикую августовскую жару она сидела на стуле абсолютно голая (я в таком же виде валялся на кровати) и колдовала с моим компьютером, он у меня очень мощный. Из динамика слышались обрывки ее голоса. Голос пел, Джоззи пыталась это пение отредактировать. На экране виднелось ее подсвеченное лицо (большой рот с зубами, прилипшая ко лбу прядь волос), вокруг была чернота и огни.
И еще — люди с корзинами на заднем плане.
Ночной сбор урожая придумали не у «Пьетро дель Куоре», первой, кажется, была «Энтреллина». Это страшно эффектная для незнающих людей процедура: на винограднике устанавливают, параллельно земле, штангу с прожекторами, будто жуткая светящаяся птица простирает крылья над рядами лозы.
Нет, дело не совсем в том, что пройтись по рядам лозы в начале августа, когда собирают шардонне, под здешним солнцем — опасное дело. Местные жители — они все-таки ходят, увенчав себя широкополой соломенной шляпой. Смысл сбора ночью в том, чтобы сохранить аромат ягоды. Ну, и уменьшить энергозатраты на целых 70 %. Ферментация не может начинаться при сорока градусах (здешняя дневная температура), она тогда пройдет почти мгновенно, и вино потеряет аромат. Сок охлаждают с помощью системы змеевиков, опоясывающих чаны. А тут, ночью, двадцать три — двадцать пять градусов, совсем другое дело.
Сбор урожая в черной прохладе — праздник, в Италии такие праздники называют «ночь звездных кубков». Это когда в кубках, сейчас уже бокалах, отражаются звезды. И чтобы еще звучала музыка? Почему нет.
Я мрачно прислушивался со своей кровати. Джоззи, видимо, поставила дешевую видеокамеру на треногу, лицом к своему маленькому оркестрику — контрабасу деда Луччо из деревни и какому-то кларнету. Она сама только пела. Ее голос потом по всему миру будут называть как угодно — теплый, экспрессивный, захватывающий. Но не виртуозный. А если учесть, что контрабас дребезжал как хотел, что ветерок уносил звуки из-под самого микрофона…
Ощущение было странное. Я мог бы поклясться, что на эстраде она не первый раз в жизни и мучится оттого, что поет попросту плохо, а сопровождение вообще страшнее не бывает.
— Сойдет, — сказала, наконец, угрюмым голосом Джоззи и сделала два клика мышью.
И вошла, с этими кликами, в историю. И еще в какую.
Видео с «этой дурой, которая поет ночью на винограднике» набрало за неделю три миллиона просмотров.
И не то чтобы всем было интересно, что это за виноградник и что за хозяйство, — но какая-то часть зрителей все же название уловила. «Пьетро дель Куоре».
Альфредо поднял брови и медленно, сладостно улыбнулся.
Для Джоззи началась новая жизнь. То есть, конечно, ее, как и меня, и дальше употребляли в хвост и гриву на знакомой нам обоим ниве «гостеприимства» — в винных хозяйствах вообще работают, пока не упадут, — но теперь всем стало ясно, что этим ее жизнь не ограничится.
Через год — в минувшем августе — как-то незаметно оказалось, что у Джоззи, уже совсем с другими музыкантами, записано на винограднике и в погребе с бочками два видеодиска. Диски хозяйство для начала разослало в винные бары и клубы по всему миру. Дальше возникла идея, что пора их продавать — потому что пусть Джоззи пела не идеально, но эти мелодии, под которые так хорошо покачивать бедрами, эти тихо произносимые ею под музыку слова — «сладкое, фруктовое, сложное» — такого не делал никто.
В результате этой промо-акции Джоззи стала блогером на «Хаффингтоне», в специальной винной его программе, единственная от Италии. Сейчас у нас тут обсуждается мысль об открытии своего сайта с идеей «многосенсорного опыта»: вкус и обоняние, слух и зрение.
10 августа, в день сбора шардонне, у нас прошел фестиваль, к Джоззи приехали музыканты — те, которые помогали ей писать второй диск, и как-то было видно, что это ее давние друзья. Началась другая музыка. Настоящая.
Поделиться книгой: