Принцесса Анита и ее возлюбленный

— Там и покуришь.

Она смотрела на него с таким выражением, с каким командир смотрит на солдата, вышедшего за рамки устава. Вздохнула:

— Ладно, пойдем.

В узком лифте стояли почти в обнимку, и он болезненно ощутил жар ее тела и запах духов. Загудело плечо.

В квартире, когда вошли, обдало нежилым духом. Никита зажег свет в прихожей, на кухне и в комнате. Холодильник не совсем пустой, там лежали три банки тушенки (ах, эти армейские привычки), разносолы в стеклянной таре, батон хлеба в полиэтиленовом пакете и стояла початая бутылка водки.

— Займись кофе, Лена. Я сейчас…

На антресолях в куче барахла раскопал две пачки банкнот по пять тысяч в каждой. Тут же Мика, безумец, хранил новенький, еще в заводской смазке «Магнум-100» и десантный тесак в кожаном чехле. Почему-то впервые Никите пришло в голову, как они с Валенком неосторожны. Квартиру сдавала пожилая бабка, похоже, сильно пьющая, сама жила у сына на Беговой. Туда Мика отвозил ей квартплату. Но у нее, разумеется, были свои ключи, и она в любой момент в отсутствие Мики могла нагрянуть с ревизией. Что она сделает, если обнаружит оружие и деньги? А действительно, что? В милицию не донесет, себе не возьмет — побоится. Разве что отношение к Мике станет более уважительным. Бандит, блин. Центровой защитник демократии и прав человека. Не хрен собачий.

Никита отсчитал тридцать стодолларовых купюр, прибрался, засунув пушки и деньги подальше, и вернулся на кухню. Чайник закипал, стол накрыт для фуршета. Посередине, как царица бала, бутылка водки. Елена Павловна дымила, стряхивая пепел в пустую консервную банку. Плащ сняла, осталась в шерстяном свитере и длинной, плотно облегающей темно-синей юбке. Никита подумал: точка. Всякому терпению есть предел.

— Выпить хочешь? — спросил.

— А ты?

— Почему бы и нет… Сейчас, подожди…

Достал из холодильника банку маринованных огурцов и банку тушенки. Откупорил то и другое. Нарезал батон заплесневелого хлеба.

— Заодно поужинаем, да?

— Почему бы и нет, — передразнила она.

Было что-то чрезвычайно трогательное, интимное в этой неожиданной трапезе. Как водится, огурцы, тушенка и водка их сблизили. Никита шутил, женщина смеялась. Когда смеялась, обнажались перламутровые зубы и розоватый краешек десны. У нее не было возраста, и она знала, зачем поднялась с ним в эту квартиру. Никита больше в этом не сомневался. Желание томило его, как приступ лихорадки. От нескольких рюмок он не опьянел, но перестал чувствовать зуд в плече.

— Ах да, — спохватился, полез в карман и положил на стол деньги. — Возьми, а то как бы не забыть.

Елена Павловна спрятала пачку в сумочку, при этом не сводила с него испытующего взгляда.

— Чертовщина какая-то, — сказал он. — Мне так хорошо с тобой, как давно ни с кем не было. Век бы не расставался.

Женщина зябко передернула плечами:

— Никита, ты не смеешься надо мной?

Он молча поднялся, взял ее за руку и отвел в комнату, где гордо возвышалась покрытая коричневым пледом кровать Мики. Елена Павловна шла покорно, как дрессированная собачка. Если есть волшебство в этом мире, то сейчас оно бродило в крови у обоих.

Начал не спеша ее раздевать. Стянул через голову свитер, и Елена Павловна подняла руки, чтобы ему было удобнее. Расстегнул пояс на юбке и распустил «молнию» сбоку, юбка скользнула на пол, и она переступила через нее, как через сброшенную чешую. Осторожно обняв, щелкнул пластиковым зажимом лифчика, и освобожденные золотистые груди вызвали у него головокружение. Словно в забытьи прикоснулся губами к напряженному, невинно-розовому соску. Ему показалось, Елену Павловну слегка знобит. Она стояла, безвольно свесив руки. Ни звука, ни словечка не обронила. Никита присел на краешек кровати и аккуратно, чтобы не потревожить ее покой, прошуршал колготами и трусиками по длинным, упругим, загорелым ногам. Чуть не уткнулся носом в пушистый, игривый треугольник. Обняв за талию, положил ее рядом с собой. Женщина улыбалась. На лице застыла гримаска абсолютного безумия.

Когда вошел в нее со всей мощью молодого, застоявшегося в стойле жеребца, голодный блеск в ее глазах наконец-то потух.

8

В больничный корпус удалось проникнуть через черный ход в котельной. Было около одиннадцати вечера. До больницы его подбросила Елена Павловна на своем «пежо». Он сидел возле кровати Мики и делился с другом последними новостями. Трое его соседей по палате уже посапывали во сне, на кровати у окна пожилой мужчина со сломанной ногой на вытяжке при свете ночной лампы читал иллюстрированный журнал с голой красоткой на обложке. В комнате уютно, мирно, полумрак. Изредка на пороге возникала дежурная медсестра, умоляюще взглядывала на Никиту, словно на привидение, и исчезала. Он уже с ней потолковал, познакомился и вручил ей пятьдесят долларов, присовокупив такую фразу:

— Михал Михалыч геройский человек, ему нужен особый уход.

Медсестра, смущенно опустив деньги в кармашек халата, понимающе кивнула:

— Только недолго, пожалуйста. Нас за это ругают.

Мику перевели в общую палату только накануне, он был еще очень слаб. Каждое слово давалось ему с трудом, и глаза у него то и дело закрывались, как у механической куклы. Но ясно было, что выжил.

Никита поведал о собственных приключениях и приступил к главному:

— Значит, так. Первое — с деньгами. Трешку я отдал за побег, трешку забираю с собой на раскрутку. У тебя осталось четыре.

— Хорошо, — кивнул Мика. — Когда уходишь?

— Сегодня. Только на квартиру загляну. В затылок дышат, сучары. Я чего предлагаю…

Мика вскинул брови, пошевелил пальцами:

— Об этом не думай. Меня не достанут.

— Ой ли?

— Им нужен ты, а не я.

— Ладно, пусть так… Вот телефон следователя. Умная, надежная женщина. Чуть откуда подует, звонишь ей. Она прикроет.

— Кто такая? Откуда взялась?

Никита не захотел углубляться. Это слишком личное. Закрытая зона даже для Мики. Час назад, когда прощались в машине, Елена Павловна спросила:

— Все, да, Никита? Больше тебя не увижу?

Глухая тоска пронзила его от затылка до копчика. Что творилось в ее душе, какой сумрачный огонь палил ее изнутри? Даже слезы у нее были горячие и липкие, как разогретая смола. Как умел, утешил ее, повторив на прощанье, что он раб ее навеки и они не только увидятся, но вообще не расстанутся никогда. В ту минуту он уже знал, что врет.

— Это все после, Мика. Главная твоя задача — уцелеть. Не подведи меня.

— Куда направляешься? — прошелестел Валенок.

Никита оглянулся на пожилого бабника со сломанной ногой. Похоже, тот наткнулся в журнале на что-то особенное: весь раскраснелся, как в бане. Впечатлительный господин.

— К Жеке Коломейцу в Крым.

— К татарам в лапы. — Мика нашел в себе силы улыбнуться.

— И к татарам, и к хохлам.

— Все нас ненавидят. Почему, Ника?

— Нас опустили до плинтуса, а гонор у нас прежний. Это раздражает иные народы и племена. Когда окрепнем, опять полюбят.

— Чего-то не похоже, что окрепнем.

— Куда денемся. Ты сам, как силенок наберешься, сразу ко мне. Тут не болтайся по Москве.

Мика прикрыл глаза, и Никита без труда догадался, какое видение его посетило. Озеро, рыбалка, избушка на берегу, печной дымок над ней. Прекрасная, недосягаемая мечта.

— Не грусти, братишка, все у нас впереди.

На пороге опять возникла медсестра, в отчаянии всплеснула руками. Никита сделал знак, что сейчас уходит. Наклонился к другу, на мгновение прижался щекой к небритой щеке:

— Не поддавайся, Мика. Помнишь, как кто-то сказал: мы еще увидим небо в алмазах.

— Ступай, — пробурчал Валенок. — Спать буду.

До своего дома в Печатниках Никита добрался в первом часу ночи. Москва еще кое-где догуливала, но давно опустела на окраинах. Человек, шагнувший от сияющей, праздничной Тверской куда-нибудь ниже Белорусского вокзала, сразу чувствовал себя так, словно провалился в колодец. Что уж говорить о Печатниках, где людей будто ветром сдувало с улиц с наступлением темноты. Но это не значило, что район оставался безнадзорным. И тут по ночам кипела жизнь в богатых притонах и игорных заведениях, из окон элитных домов доносилась музыка, по шоссе, подобно глубоководным рыбинам, скользили иномарки, а в укромных местах, на аллейках и в подворотнях, гомонили группки одичавшего молодняка, подстерегающие запоздалого гуляку. Никита подъехал на такси, высадился за квартал и к дому подошел украдкой, избегая освещенных мест. Укрылся за будочкой-шопиком и терпеливо наблюдал около часа. В доме светилось несколько окон, но три окна двухкомнатной квартиры, где он снимал комнату, были темны. Пара пенсионеров, сдавшая ему жилье, переехала в деревню под Рязанью, где у них имелся огород, с которого они кормились, и вдобавок хозяин, деловой мужик, в недавнем прошлом доцент педагогического вуза, оборудовал десяток ульев и прирабатывал медком. Одну комнату в квартире, со всем своим добром, нажитым при прошлом режиме, они заперли навесным замком, и брали с Никиты смешную плату еще и потому, что одновременно наняли его как бы сторожем. Квартира спала, и если там кто-то затаился, что было вполне вероятно, то никак себя не выказывал. Тут тоже были варианты. Если в засаде обыкновенные бандюки, они давно бы выдали себя: так тихо сидеть, не включая телик, не сверкнув сигаретой, не шевельнув занавеской, могли только люди особой выучки, такие как сам Никита. Это не исключалось. В период самого страшного демократического погрома крупные авантюристы, приближенные к Борису, скупали некогда грозное КГБ, как арбузы на базаре. Расторопный Мусик вполне мог прибрать к рукам десяток-другой отменно натасканных спецов, хотя и подоспел к концу дележки. С другой стороны, профессионалы обычно использовались на более сложных заданиях, чем рядовая мочиловка.

Дальше ждать не имело смысла. Никита скорым шагом достиг подъезда, набрал код на панели, бесшумно проник внутрь, прислонился к почтовым ящикам — и затих. Никакая предосторожность не бывает лишней. Подъезд — одно из самых удобных мест для нападения, вдобавок убивать в подъезде возле лифта, как и взрывать вместе с машиной, считалось хорошим тоном среди братвы. Но сегодня пронесло, тишина. Никита по лестнице поднялся на шестой этаж, внимательно изучил замок на двери в квартиру — тоже ничего подозрительного. Попав внутрь, свет не стал зажигать. Ему хватило обоняния и слуха, чтобы определить: сюда точно пока не ступала нога чужого человека. Это естественно. Он ведь был у них уже в руках и в надежной упаковке. Но теперь, разумеется, их прибытие сюда всего лишь вопрос времени.

Никита плотно задернул шторы и лишь тогда щелкнул выключателем. Собранный до визита к Мусаваю чемодан стоял возле кровати. Комната прибранная. Деньги за жилье уплачены за две недели вперед. Он уходит по-хорошему. Хозяевам обижаться не на что. Подумал: попить разве чайку на дорожку? Нет, задерживаться не стоит — риск велик.

Присел на минутку на кровать, соблюдая ритуал, и покинул квартиру. Хотел вызвать лифт, но не успел: старенькая кабинка, дребезжа, поднималась наверх. На всякий случай Никита взбежал по лестнице на один пролет, и оказалось, не зря. Лифт остановился на шестом этаже, из него вышли двое мужчин, которых он отлично видел через решетку шахты, сам оставаясь незамеченным. Им не было надобности вешать таблички на грудь: у одного в руке пушка, у другого связка отмычек и рожа, будто маска, из шрамов. Довелось, видно, хлебнуть лиха. Подошли к двери, начали шуровать в замке. Чего-то у них сперва не заладилось, обменялись раздраженными репликами.

— Руки, что ли, у тебя кривые? — сказал один.

— На, сам попробуй, — ответил второй. — Может, эта сволочь секретку поставила.

Сволочь — это я, уныло отметил Никита. Он был в удобном положении. Мог напасть сзади, но не стал этого делать. Пусть себе играют в свои любимые игрушки. Для него эпизод с Мусаваем уже в прошлом. В этом эпизоде лишь одно яркое пятно — прекрасная женщина, обливающаяся горючими слезами у него на плече.

Наконец налетчики все же справились с замком — и исчезли в квартире. Им долго там предстояло сидеть.

Никита выждал минут десять, потом спустился по ступенькам и прошмыгнул мимо лифта, на мгновение попав в зону обзора дверного глазка. Обошлось.

На улице удачно поймал тачку — и через полчаса прикатил на Курский вокзал.

Часть вторая

ПРИНЦЕССА АНИТА

1

Открылось третье тысячелетие, а в природе ничего не изменилось, и те, кто готовился к концу света, опять обманулись в своих ожиданиях.

Весна в Крыму — это рай, чреватый многими искушениями для человеческого сердца. В майские дни любая букашка, очумело выглянув из земляной щелки или высунув хоботок из-под зеленого листочка, словно тянет за собой целый рой немыслимых перевоплощений. Но люди в Крыму, как и по всему миру, пьют водку, едят много мяса и в погоне за призрачным счастьем, воплощенным в зеленых банкнотах, не гнушаются никакими средствами.

Принцесса Анита грустно размышляла об этом, греясь на солнышке в Алмазной бухте. За ее спиной поднимались стены древней крепости, которой она восхищалась, а перед ней в зеленой дымке плескалось ласковое море, замыкаясь на горизонте радужным сиянием. Все это было так красиво, что хотелось плакать. Ей давно пора было возвращаться в гостиницу, через три часа выступление. Но сил не было подняться. В этой бухте, куда отдыхающие редко заглядывали (плохое место для купания, острые камни, слишком обрывистый берег), на нее почти всегда накатывало состояние, которое можно назвать легким помрачением ума. Или, если угодно, парением в невесомости.

Еще она думала о том, что ее собственная судьба сложилась все-таки удачно. В свои двадцать два года уже повидала мир, ее любили очаровательные мужчины, и некоторым она отвечала взаимностью. Правда, ни к кому не привязывалась надолго, но это не важно. Главное — быть счастливой, и она была ею много раз. Кроме того, следует особо отметить, она не бездельница, Господь наградил ее трудолюбием и кое в чем она добилась успеха. В игре на скрипке, например. Или в акварельной живописи. В прошлом году цикл ее пейзажей из серии «Лунный свет» выставлялся в престижной Венской галерее — разве не успех?

Анита поморщилась и перевернулась со спины на живот. Беда в том, что ни скрипку, ни живопись она по-настоящему не любила, хотя отдавалась занятиям со страстью, как сказал бы отец, достойной лучшего применения. До сих пор так и не решила, чему посвятить по-настоящему свою жизнь.

Бедный папочка, подумала она, как он там без нее? Ее отец, граф Иван Федорович Нестеров, потомок эмигрантов первой волны, остался в Варшаве, в своем собственном доме, на попечении Кшиси, и Анита очень скучала по нему. Все последние годы граф вел довольно однообразную, оседлую жизнь по причине сильнейших ревматических поражений суставов, и сейчас, во время весеннего обострения, она ни за что не бросила бы его одного, если бы он не настоял. Тебе, девочка, обязательно надо познакомиться со страной, куда мы скоро вернемся, сказал он, и это были не просто слова. Когда граф вспоминал о России, его глаза туманились, как от вина, а у Аниты отчего-то больно сжималось сердце.

С самого детства, сколько себя помнила, она слышала вокруг себя разговоры о покинутой родине, сопровождаемые мольбами и проклятиями, философскими рассуждениями и истериками, а то и громкими ссорами. Стоило двум-трем папиным друзьям усесться за стол, как рано или поздно разговор непременно сворачивал на эту тему: что там? как? спасется ли? В живой сопричастности этих большей частью пожилых людей всему, происходящему в России, она ощущала какую-то несуразность, какой-то душевный надрыв и не очень верила в их искренность. Истинная ностальгия, возможно, была свойственна их дедам и отцам, но уж никак не им, взращенным на другой почве и имеющим об утерянном русском рае почти исключительно книжные представления. Наверное, думала она, все их охи и ахи, угрозы и сочувственные восклицания и вообще зацикленность на матушке-Руси — всего лишь проявление какой-то наследственной аристократической болезни вроде подагры, только в области духа. Этакая затянувшаяся на многие десятилетия семейная истерия. И сама жизнь как бы подтверждала справедливость ее суждения. Когда пятнадцать лет назад в России словно прорвало плотину и на улицах крупных городов Европы, не говоря уж о модных курортах, громко зазвучала русская речь и повсюду замелькали энергичные, простоватые лица бывших соотечественников, мало кто из папиных друзей выказал готовность сломя голову лететь на родину, хотя, казалось бы, к этому больше не было никаких препятствий. Хуже того, никто, казалось, и не заметил благих перемен, о которых трубили все газеты. В застольях по-прежнему звучали охи и ахи, мольбы и проклятия, и вечные заунывные вопросы: когда же наконец? почему? за какие грехи?

Ее поездка была запланирована еще полгода назад, концертное турне организовал Станислав Ильич, ее официальный жених, и отказываться в последний момент было действительно грешно. Подумаешь, сезонное обострение, отмахивался отец. К твоему возвращению, малышка, я уже буду плясать… Конечно, ему очень хотелось сопровождать ее в первом большом путешествии на родину, но увы…

Анита рассталась с ним три недели назад, а чудилось, вечность миновала. Побывала в Петербурге, в Москве, в Киеве, и вот теперь неделя отдыха в Крыму — и домой. С горой впечатлений. Но не тех, на какие рассчитывал отец. У них в доме была прекрасная русская библиотека, но все — классика, эмигрантская литература, из советской литературы — ноль, кроме единственного романа Пастернака «Доктор Живаго», который она три раза перечитывала, до того он ее будоражил и манил. Но той России, которую год за годом старательно создавал в ее воображении отец и которую она сама дополняла книжными образами, не увидела и краешка. С первого дня, с аэропорта в Петербурге у нее возникло стойкое ощущение, что попала в страну, которая целиком собралась куда-то перекочевать, съехать с насиженных мест, как съезжают из дома, приговоренного к сносу, и напоследок торопливо, нервно распродает за бесценок все свое добро, нажитое веками.

К сожалению, ей не с кем было пооткровенничать. Станислав Ильич, как уславливались, дал ей полную свободу, и за все время лишь дважды появился на ее концертах с неизменным букетом пунцовых роз. В путешествии с ней рядом постоянно находилась только тетушка Софья Борисовна, импресарио и нянька, и вообще женщина на все про все, но с ней что-то обсуждать было невозможно. Софья Борисовна, которую Анита, кажется, знала от своего рождения, была так устроена, что говорить могла только сама. Еще Аниту сопровождали приставленные Станиславом Ильичом телохранители, белоголовые Гоша и Алексей, бывшие милицейские опера, которые вели себя так деликатно, что почти не попадались на глаза. Кстати, без этих утомительных концертов — два в Петербурге, два в Москве и один в Киеве — можно было вполне обойтись. Но Анита не хотела одалживаться у Станислава Ильича, а тут хоть какая-то отработка, впрочем, скорее всего, мифическая, устроенная благородным женихом специально для того, чтобы не страдало ее самолюбие. Больше денег, чем заработала, наверное, ушло на рекламу и афиши — наследница графского титула, восходящая звезда мировой сцены и прочие глупости. Хотя наследница — это верно. С детства все окружающие знали ее принцессой, но на самом деле она именно графинечка, как Наташа Ростова.

Анита опять перевернулась на спину, отметив, что час назад совершенно пустой берег постепенно заполнялся отдыхающими. Ладно, еще десять минут понежиться — и в отель. Сегодняшнее выступление в музыкальном центре Ялты ее не пугало: там, скорее всего, и публики не будет.

Станислав Ильич Желудев — вот темная сторона ее нынешней жизни. Полгода назад она дала согласие на брак, и они обручились, но до сих пор ей казалось, что все это понарошку. Отец не понуждал ее к этому союзу, как никогда ни к чему не понуждал, но и не отговаривал. Вообще как-то странно отмалчивался, будто будущее дочери его не касалось. Они хорошо понимала причину его неожиданной отстраненности, причина банальная — деньги. Чтобы содержать дом и вести мало-мальски приличный образ жизни, денег требовалось много, а граф Иван Федорович, дожив до седых волос, так и не научился их зарабатывать. Прежде строил какие-то планы, бурлил разными идеями, но после смерти любимой жены (матушка Аниты умерла внезапно, от кровоизлияния в мозг, когда девочке исполнилось четыре годика) разом как-то сник, будто из него выкачали половину крови. По инерции брал заказы у издательств в Париже и Цюрихе, кропал переводы с французского и немецкого на русский и польский (в основном научные труды), получая за это какие-то крохи, коих едва хватало на скудное пропитание. Жили тем, что дожимали наследственный капитал, но и он неумолимо таял. Анита как-то прикинула, что на ее образование отец потратил не меньше пятидесяти тысяч долларов. Колоссальная для них сумма.

Станислав Ильич появился в их доме, как луч света с Востока. Кто его представил, теперь уж и не вспомнишь, наверное, Иннокентий Воронцов, старый папин товарищ, сумевший быстро наладить тесные связи с новой Россией. Воронцов активно участвовал в воскрешении дворянского собрания в Москве, а также в таинственных финансовых сделках, о которых в доме Нестеровых за столом предпочитали не говорить. Анита, уже достаточно взрослая, читающая прессу, включая русскую, и без того понимала: все, что связано с большими деньгами, в России попахивает дерьмом.

Стареющий плейбой Станислав Ильич был как раз одним из тех, кто составил крупное состояние на российских бредовых реформах, по некоторым его собственным проговоркам, на нефтяном промысле и на спекуляциях с государственными облигациями. Среди его близких знакомых числились знаковые не только для России, но и для Запада имена — молодые реформаторы чикагского разлива Гайдар, Чубайс, Шлеерзон… При столь плебейской подоплеке у него были безупречные манеры аристократа минимум в десятом поколении, и еще он, безусловно, был образованным, остроумным человеком, много чего повидавшим, но ничуть не утомленным жизнью. В Аниту влюбился сразу, как только ее увидел, два года тупо, почти свирепо ухаживал, впрочем, никогда не выходя за рамки приличий.

И наступил день, когда Анита вдруг, словно по наитию, поверила, что этот мужчина с короткой шеей, округлого телосложения, с сливового оттенка глазами, излучающими вековую печаль, и есть ее судьба. Она тут же пошла к отцу и сказала ему обо этом. «Я согласна, папочка. Да и что еще остается… Он обещает полную независимость. Ему нужна не я, а графский титул. Что ж, брачная сделка вполне в духе времени, как ты считаешь?»

Отец погладил тяжелую седую голову двумя руками, как всегда делал, попадая в затруднительное положение.

— Анна, но тебе придется ему рожать.

Он редко называл ее настоящим именем, и, когда называл, она знала, что чем-то ему не угодила.

— Конечно, — засмеялась она. — Нарожаю Стасику кучу графиков-банкирчиков-бизнесменчиков.

— Не шути, пожалуйста, так.

— Папочка, что тебя смущает? Может быть, его темное происхождение?

— Нет, происхождение тут ни при чем. Я не сноб, ты знаешь. Меня не пугает даже то, что он, по всей видимости, крупный ворюга. По мне так лучше вор, но веселый и с утонченными вкусами, чем праведник с куриными мозгами, с кем можно помереть со скуки. Смущает другое, кроха. С чего ты взяла, что уживешься с ним? Ведь ты его ни капельки не любишь.

— Ошибаешься, папочка. Мне с ним приятно разговаривать, он мне нравится, я чувствую в нем мужскую надежность. Разве этого мало? А что такое любовь, я, возможно, никогда не узнаю.

Отец обнял ее, прижал к себе.

— Глупенькая, маленькая девочка… Поступай как знаешь. Скажу только одно. Если ты идешь на эту жертву ради денег, то совершаешь самую большую ошибку в своей жизни.

— Это не жертва, папочка, — надулась Анита. — Это осознанный выбор.

Отец, как обычно, недоговаривал, не желая давить на нее, но, припомнив сейчас тот давний разговор, она пришла к выводу, что и в том, что он счел нужным сказать, было много горькой правды. Роковой день приближался, свадьба назначена на август, а на душе у нее становилось все тревожнее. Во-первых, она действительно не представляла, как ляжет со Станиславом Ильичем в постель. Не то чтобы он был ей противен, отнюдь, но когда воображала солидного, велеречивого олигарха голым, ее заранее душил смех. До сего дня их любовные контакты ограничивались невинными прикосновениями и легкими поцелуйчиками, от которых она по возможности уклонялась. Станислав Ильич ее не торопил, не обижался на ее холодность, давал время привыкнуть, и за это она ему благодарна. Но в постель?! Ужас какой-то.

И все же проблема, конечно, не в этом. За те полгода, что прошли со времени помолвки, она лучше узнала своего суженого, и постепенно он начал внушать ей некий мистический страх, какого она доселе не ведала. Всегда любезный, готовый к услугам, предупредительный, деликатный, основательный, уморительно застенчивый Станислав Ильич вдруг ронял какое-то словцо, несвойственное создаваемому образу, поворачивался не тем боком, улыбался как-то не так, с морозцем в глазах, и Анита вздрагивала, словно над ухом лопнул воздушный шарик. Станислав Ильич смещался в фокусе ее зрения, и из-под маски обаятельного остроумца и дамского угодника на мгновение проглядывала иная сущность, опасная, не имеющая четкого определения. Анита знала: в каждом человеке, помимо него самого, живет несколько двойников, и в ней тоже, но именно двойников, а не оборотней. Та, другая сущность жениха, проявляющаяся иной раз в неосторожном слове или жесте, представлялась ее разыгравшемуся воображению неким персонажем фильма ужасов, подстерегающим добычу. И с таким, с двумя такими — в постель? А что, если в самый счастливый миг любви (ха-ха!) из его толстого пуза выскочит мохнатенький монстрик, обхватит ее когтистыми лапками и вопьется гнилыми клыками в грудь? Поздно будет горевать и сокрушаться. Не раз и не два, когда Станислав Ильич их навещал и они вдвоем допоздна засиживались у пылающего камина, ведя неторопливые беседы, и Анита, чуткая к мужскому присутствию, поневоле попадала в плен его печальных глаз, не раз и не два ее подмывало спросить напрямую: кто вы на самом деле, господин Желудев? Не притворяетесь ли человеком, чтобы вернее погубить невинную православную душу?