Помоги проекту - поделись книгой:
Не очень-то удачно началась жизнь у Людмилы Ключниковой. Еще учась в библиотечном техникуме, она вышла замуж за беспутного художника-оформителя. Была в городе небольшая группа таких художников. Они оформляли здания, магазинные витрины, заключали договора и выезжали в совхозы, в колхозы, рисовали там портреты передовиков, оформляли клубные фойе, писали плакаты, лозунги, воздвигали доски показателей с диаграммами, с цифрами, — в общем, «делали наглядную агитацию».
Такая вольная жизнь и хорошие деньги избаловали Люсиного мужа.
Через год он оставил ее и, как ни в чем не бывало, с легкой совестью перебрался к ее подруге.
Людмила Ключникова как раз окончила техникум, и ее послали в Журавку отрабатывать два года.
Ее поселили у дяди Троши, в небольшой бревенчатой пристройке с отдельным входом. И она была рада, что жила ото всех отдельно.
Приходила она после работы домой, сбрасывала платье, надевала зеленые вельветовые брюки, серый, грубой вязки толстый свитер, садилась у окна, забросив ногу на ногу, курила сигарету и что-нибудь читала или о чем-нибудь думала. Иногда указательным пальцем ударяла по сигарете, сбивая пепел прямо на пол. В крашеных губах ее таилась легкая горечь, а в светлых глазах — холодок и скука. Тонкой струей она сильно пускала в потолок сигаретный дым.
Дядя Троша зорко присматривался к ней. И вот однажды, когда Люся зашла к нему в избу за молоком, он и сказал ей, жалеючи и ласково:
— Ты, девка, не сердись на жизнь-то, не сердись. Она тут ни при чем.
— А я не сержусь, дедушка, — как можно бодрее воскликнула Люся.
— Ну, вот и ладно! Знаешь, как бывает в нашем мужицком деле? Где-нибудь на дороге прихватит тебя непогодь. В грязи да в лывах раскиснут сапоги. Ну и поставишь их на солнце сушиться. Если передержишь — они скоробятся, ссохнутся. Тогда шибко плохо в них ноге: твердо, косо. А нужно их, прежде чем надеть, смазать дегтем. Он мягкость сапогу вернет. Вот, видно, и ты, Людмила, ссохлась после непогоды, заскорузла у тебя душа. Надо бы ее маслом смазать, чтобы она отмякла. Ласка ей надобна, любовь — вот что! Найди-ка ты себе ладного парня, да и с богом! — замуж. Вот и встанет все на место. Аль я не так говорю?
— Да где его найдешь, ладного-то парня? — усмехнулась Люся.
Начал было кружиться вокруг Люси директор клуба Вагайцев, но она сразу же отшила его, сорокалетнего, пьющего. А скоро Людмила Ключникова высмотрела парня по душе. Понравился ей Виктор. И стала она помаленьку оттаивать, смягчаться.
Ей было двадцать один, а ему девятнадцать, и она, считая себя опытной, думала, что сможет крепко привязать его к своей жизни. Но Виктор оказался умнее, чем она думала. Он не был наивным и невинным юнцом. Он охотно танцевал с Люсей, ходил иногда в кино, заглядывал в библиотеку поболтать — и все.
И вот сейчас, хмуро глядя на танцующих Виктора и Галю, Люся Ключникова безошибочным женским чутьем угадала, что эта зеленая трактористка для нее опаснее всех. «Была и я когда-то вот такой же», — с горечью подумала Люся, предвидя свое очередное поражение…
В перерыв все вышли на крыльцо и на лужайку перед клубом. Ребята закурили, усеяли тьму огненными точками. Дождик перестал. В разрыве меж туч показался стручок месяца.
— С каким бы ты парнем могла подружиться? Какой он должен быть? — спросил Виктор.
— Да уж не такой, как ты, — пошутила Галя.
— А ты меня знаешь?
— Пока еще нет.
— Ну, так знай: я — хороший!
И они засмеялись…
После танцев пошли домой вместе. Галя, Тамара и Маша пели:
Шурка, Стебель и Виктор шли молча.
Когда подошли к дому Сараевых, Виктор пригласил всех к себе.
— И правда, девочки, нужно попроведать Надежду Ивановну, — воскликнула Тамара.
Шурка и Стебель постеснялись зайти и отправились домой.
Надежда Ивановна, как всегда, по-утреннему свежая, светлая, встретила своих бывших учениц приветливо, шумно. Девчата сняли в сенках резиновые сапожки и надели туфельки, в которых танцевали. В нарядных платьях, они обрадовали учительницу и понравились ей.
— Ну, Виктор, держись, а то погибнуть можешь, — смеялась она.
— Тетя Надя, я уже погибаю, — отшутился Виктор, глядя совсем не на тетку, а на покрасневшую Галю.
— Так-так-так! Ясно, — певуче и многозначительно произнесла Надежда Ивановна, и все вместе с ней засмеялись.
Хозяйка провела их в комнату, где Сараев возился с телевизором. Он вскрыл его нутро со множеством всяких разноцветных проводков, батареек, винтиков, лампочек. Сараев что-то подвинчивал в таинственной утробе телевизора, что-то скреплял проволочкой тоньше комариного писка. Совхозный механик был мастером на все руки.
Сараев поприветствовал девчат.
— Снова барахлит? — спросил Виктор.
— Звук исчез, — ответил Сараев.
— Витя! Угости девочек квасом, — сказала Надежда Ивановна, — а я их угощу мясными пирожками.
Виктор вышел из своей комнаты, переодетый в клетчатую рубашку с рукавами до локтей и в мягких туфлях, очень домашний и приветливый.
Вот он принес два графина с квасом, который Надежда Ивановна готовила мастерски. Квас был такой холодный, что графины запотели и на них отпечатались пальцы Виктора. Он наполнил стаканы, сказал:
— Пейте! — и пропел:
Галя удивленно поглядывала на него.
Сначала девчата устремились к стеллажам с книгами. Тут была подобрана, пожалуй, вся русская классика. Отдельный шкаф заполняли томики поэтов.
У девчат разбежались глаза. Они листали книжки, рассматривали иллюстрации, прочитывали какое-нибудь стихотворение.
— Как хочется все прочитать, — проговорила Галя, — но хороших книг столько, что на них и жизни не хватит.
— И десяти жизней не хватит, — откликнулся Виктор. Он опустился на коврик у Галиных ног, сел по-восточному и открыл нижнее отделение шкафа. Там лежали его любимые книжки. Галя опустилась на колени рядом с ним, стала их рассматривать. Это все были книги о гражданской войне, о партизанах, о разведчиках, о войне с фашистами и еще книги о древней Руси, об Иване Грозном, о Петре Первом, о Разине, о Пугачеве. Отдельно стояли тома Фенимора Купера.
Сама Галя решила перед институтом перечитать все книги, которые она проходила в школе. Поэтому она попросила у Надежды Ивановны «Войну и мир».
— Бери, бери, — сказала учительница, — только обверни газетой. А сейчас идите к столу — хватит вам питаться одной духовной пищей! — и она принесла узорно-красное блюдо с горкой пирожков.
Холодный, ядреный квас так и бил в нос. Галя с наслаждением выпила полстакана и взялась за пирожок.
— Ну, как вы, девочки, поживаете? — спросила Надежда Ивановна, подсаживаясь к столу.
— Я лично плохо живу, — вдруг заявила Тамара. — Галя вот и Маша — они все могут, а я ничего не могу.
— Как это не можешь? — удивилась Надежда Ивановна.
— Просто меня заела лень-матушка, — пожаловалась Тамара.
Все засмеялись.
— Правда-правда! Вот возьмите Галю. Она и работает, и занимается. А я каждое утро говорю себе: «Вечером начну заниматься, вспомню все за десять классов». А приходит вечер, и я бью баклуши. И не могу заставить себя сесть за учебники. — Тамара тяжело вздохнула. — Работа в парикмахерской мне осточертела, — продолжала она бичевать себя. — Придешь домой, поешь — и на диван завалишься, как Обломов. Я сидя и читать-то не могу! — в отчаянии воскликнула Тамара.
— Да ты что, Тамара? — все смеялась Надежда Ивановна.
— Вы думаете, я дура? Нет, я все понимаю, а вот сделать ничего не могу! И ведь мне все интересно. И девчата, и ребята меня любят — я веселая. И попеть, и поплясать могу. Ну, вы же по школе меня знаете. А коснись дела — я мямля какая-то. Не могу найти свое место. Так и болтаюсь между небом и землей. И ни деревенская я, и ни городская, а такое — какое-то… недоразумение. И вы не смейтесь! Ведь это страшно. Это же… Надо же менять свой характер!
— Ты, рыжая принцесса, напустила на себя бог знает что! — вступила в разговор Маша. — Ты меньше рассуждай, а больше делай.
— Вот в том-то и дело, что ничего делать я не могу.
— Чудачка! Да разве можно все время идти на уступки самой себе? — заметила Надежда Ивановна. — Преодолеть себя — вот что важно.
— Вы, конечно, правы! Мне надо думать и думать.
— А ты больше действуй и действуй, — наступала на нее Маша. — Ты, вообще, кем хочешь быть?
— Не знаю. Я ничего не знаю. Ничего не могу придумать.
— Ну, а почему ты решила, что парикмахером быть плохо? — спросила Надежда Ивановна.
— А чего же здесь хорошего?
— Вот тебе здорово живешь! Ведь людям-то плохо жить без парикмахеров. Просто невозможно жить без них. Я, например, не могу без тебя жить. Каждому хочется быть красивым. Стриги, брей, делай женщинам прически. Этого тебе мало? Ты ведь единственная на все село. Единственная! Ты нашла свое место, а не понимаешь этого.
Тамара ошеломленно смотрела на учительницу.
— Так что же, выходит, я живу так, как надо? — спросила она.
— Конечно! — Надежда Ивановна, смеясь, обняла ее.
Виктор и Сараев покуривали, попивали квасок и молча слушали.
— Ну, вот — с одной разобрались, — продолжала Надежда Ивановна. — А как у тебя дела, Маша?
— А чего у меня? У меня все в порядке, — откликнулась Маша. — Свиньи мои поросятся, поросята растут и директору на меня не жалуются. Сама я стараюсь свинству не поддаваться. Преодолеваю себя!
Сараев засмеялся и сказал о Маше:
— Она молодец. Настоящая хозяйка на своей ферме. Так меня взяла в оборот, что пришлось мне поднатужиться и оборудовать ей образцовый кормозапарник и транспортерную ленту для навоза.
— Ну, вот и хорошо, вот и хорошо, — улыбалась Надежда Ивановна. — А ты, Галя, как? Обуздала свой трактор? Слушается он тебя?
— Она сейчас ударилась в философию, — Виктор улыбчиво смотрел прямо в глаза Гале. — Мы с ней о добре и зле толкуем.
— Да ну тебя! — отмахнулась Галя.
Но разговор уже повернулся в эту сторону, и Гале все-таки пришлось отвечать на вопрос Виктора:
— Так все-таки что такое доброта, по-твоему?
Галя сразу стала серьезной и даже какой-то хмурой. Надежда Ивановна смотрела на нее с интересом, ждала ответа, и Галя заговорила только из-за нее.
— Я не умею объяснить, — сказала Галя. — В общем, по-моему, добрый человек — это который смотрит на жизнь светло, видит в ней много хорошего, радуется ей и еще — доверяет людям… Ну, я не знаю, как вам сказать об этом! Одним словом, добрый — это значит светлый человек.
— Человек может быть светлым и в то же время бесполезным, — заспорила Маша.
— А ты добрая? — вдруг спросила Галю Надежда Ивановна.
— Нет. Я не добрая, я еще только учусь быть доброй.
— Тут Маша права. Доброта — это прежде всего, пожалуй, дело. Дело, полезное людям, — неторопливо заговорил Сараев. — Хотите, я вам расскажу одну байку о дяде Троше? Жил в нашем селе Никифор Ложкин. И жили переселенцы с Украины. Вот на одной украинке — Оксане — и женился этот самый Никифор. Пожили они ладно с полгода, а потом Никифор начал дурить, попивать. Парень он был видный, с гармошкой не расставался. Стал он на сторону побегивагь, с женой, конечно, пошли нелады. Иногда Никифор и кулаки пускал в ход. Смотрел, смотрел на их жизнь Троша, да однажды ночью возьми и постучись к ним в окошко. Слышит Никифор спросонья, кто-то этак сладко тянет по хохлацки за окном: «Оксана! Выдь, голубонька! Выдь до менэ, коханая!» Эх, и взвился тут Никифор! Деревянную лопату схватил да прямо в кальсонах, босой и вылетел из избы.
Все слушавшие захохотали.
— А Троша давай бог ноги! Он в проулок — Никифор за ним, он по огородам — Никифор за ним. Гонял его, гонял в темноте по деревне, у Троши уже и дух иссяк, ну, думает, сейчас зашибет. Наконец пригнал его Никифор на берег озера. Куда податься? И шмыгнул Троша в камыши, аж по горло залез в воду и затаился. А была осень. Льдинки уже у берегов появлялись. Ну, побегал, побегал Никифор у озера, никого не нашел, да и дунул домой.
И что вы думаете? Ведь наладилась у него жизнь с Оксаной. Присмотрелся Никифор к своей жене и увидел, что может потерять ее. И с тех пор не отходил от нее, ко всем ревновал. Прямо влюбился в нее снова. Только для нее и играл на своей гармошке.
Вот так дядя Троша и делал добро людям. По-своему, конечно, озорно и весело. Но это значения не имеет.
— Забавный, умный старик, — проговорила Надежда Ивановна. — Я еще застала его чудачества, когда приехала сюда учительствовать. Его все считали сказочником. Он, бывало, все рассказывал колхозникам какие-то истории. Что, думаю, за истории он рассказывает? Подсела как-то к его компании и вдруг слышу: дядя Троша «Хаджи Мурата» рассказывает. Вы подумайте! А другой раз «Муму» рассказывал. Он оказался большим любителем книг. Брал их в библиотеке, прочитывал, а потом пересказывал дружкам. А старики считали, что это он сам сочинял всякие истории.
Славно прошел вечер, светло было на душе у Гали, когда она уходила.
— Приходите, девочки, — приглашала Надежда Ивановна, — приходите за книгами и просто так приходите.
— И просто так приходи, — шепнул Виктор Гале и пожал ее локоть в темноте сеней. Галя бросилась в дверь, чуть не упала, запнувшись о порог.
Галя и Виктор боронили недалеко от полевого стана. Высоко сияла луна и светила так ярко, что Гале видны были все дальние березняки и даже ползающий трактор Виктора на другой стороне поля. Впереди и сзади трактора двигались по земле пятна света от фар.
Галя в спортивной куртке, в брюках, в сапожках походила на подростка. Ее небольшие, но сильные, перепачканные солидолом руки уверенно передвигали рычаги. В заднее окошко она видела, как, освещенные луной и фарой, быстро бежали за трактором бороны. Их было двенадцать штук. Зубья борон рыхлили корку, затянувшую зябь, они как бы причесывали землю, оставляя после себя ровное, исчерченное длиннейшими бороздами, красивое поле. Оно было таким ровным, что по нему не хотелось ходить, чтобы не мять его. Бегущие бороны вздрагивали, подпрыгивали и казались живыми существами, которые копошились, упорно рылись в земле, как будто отыскивая что-то зарытое. Над ними поднималась легкая пыль. Вот одна из борон начала прыгать особенно сильно, точно кто-то схватил ее за зубья, и она принялась рваться, дыбиться. Галя заглушила мотор и, захватив палку, выпрыгнула из кабины. Ну, так и есть! Зубья обмотала солома, забил всякий мусор, вот борона и начала скакать и уросить. Галя палкой очистила ее.
Вернувшись к трактору, Галя остановилась и замерла на мгновенье, чтобы почувствовать эту лунную майскую ночь, которая пахла взрыхленной землей и березняками. На луну порой набегали облачка, затемнив ее на миг, они затем уносились бог весть куда. Там, в высоте, был сильный ветер, а здесь, на земле, и травинка не шевелилась. Среди просторного поля дремали две раскидистые березы. За ними ползали огни — это боронил Виктор. О чем он сейчас думает? О чем? О ком? А ночь! Какая светлая ночь! И как ее любила Галя! И эти две березы любила, и эти дальние, блуждающие огни Виктора любила, и поле, празднично причесанное, озаренное луной, и запах сырой земли, и манящую, загадочную даль, в которую так хотелось уйти…
А о чем сейчас думает Виктор? О ком?.. И хотелось объездить весь белый свет, хотелось все увидеть, все узнать, все перечувствовать… Огни Виктора скользили, блуждали, двигались… И хотелось работать во всю силу, работать день и ночь, чтобы эта хорошая земля стала еще лучше. Никогда она, Галя, не разлучится со всем этим. Она никогда не состарится, не умрет. Она будет вечно жить. Она будет вечно молодой. Она была сейчас уверена в этом. И хоть ум ее знал, что это невозможно, но все ее тело, ее душа, ее сердце, вся ее сильная молодость отчаянно верили, что им не будет конца… А о чем сейчас думает он?..
Галя забралась в кабину, и трактор ее ожил, залязгал, зарычал, вспыхнули фары, и снова бороны заволновались, как трава под ветром, снова принялись прибирать и украшать землю.
Лучи фар освещали перед Галей комковатое поле с торчащими былинками. Оно словно уплывало под трактор. В призрачном лунном свете проступал вдали домик на полевом стане. Костер там погас, должно быть, дневная смена спала или уехала домой. И вдруг там, возле дома, взвился столб пламени, а вокруг него заметался какой-то огонь поменьше. Будто костер бегал. Что такое? Что случилось? Вот этот костер повалился, исчез. Пылал только большой огонь, освещая мечущихся людей.
Галя остановила трактор, встала на гусеницу, всматривалась, «Что-то неладное там. Не беда ли какая?»
Поделиться книгой: