Новый альманах анекдотов 1831 года

«Сделайте мне из мрамора», – сказал он ему, уродливого китайского идола, которого обыкновенно ставят на печах».

Скульптор, удивляясь такому предложению, хладнокровно отвечал: «Извольте, я сделаю вам такого урода, если вы согласитесь быть для него моделью».

178

Некто издевался над жидом, у которого были уши несколько большие обыкновенных.

«Я не могу не согласиться», – сказал жид, – «что мои уши для человека слишком велики, но вы должны признаться, что ваши для осла слишком малы».

179

Во время представления оперы: «Белана» жид сидел в театре позади некоторой дамы в большой шляпе a la Sontag, которая мешала ему видеть представление.

Когда на сцене были произнесены слова: «Берегись, Белана на тебя смотрит», то жид дотронулся пальцем к плечам дамы и сказал:

«Слышите ли сударыня?»

«Что такое?»

«Белана сюда смотрит»

«Верно не на меня», – отвечала она». А меня она никак не увидит, ибо я совершенно закрыт вашею шляпою».

Дама поняла сей оборот, засмеялась, – и сняла шляпу.

180

Однажды в театре было очень мало публики. В некоторой сцене два актера должны были говорить между собою тихо. «Не бойся», – сказал один актер другому, – «говори громче, здесь никто нас не услышит».

181

Когда Жан Барт представлен был Людовику XIV, то Король сказал ему: «я назначил вас начальником эскадры».

«И очень хорошо сделали, Ваше Величество», отвечал Жан Барт. Придворные засмеялись.

«Господа!» – сказал им король, – «этот ответ приличен такому человеку, который чувствует собственное достоинство».

182

Гогарт и Фильдинг были большие друзья. По смерти последнего, Гогарт весьма сожалел, что не успел написать с него портрета. Сожаление о сем беспрерывно занимало его мысли.

Однажды Гогарт работал один в своем кабинете, вдруг послышался ему голос покойного Фильдинга, который говорил ему: «Гогарт! Напиши мой портрет».

Художник, не будучи суеверен, счел сие за игру воображения, усмехнулся и принялся опять за кисть. Через несколько минут тот же голос поражает его слух, и повторяет те же самые слова. Думая, что над ним кто-нибудь шутит, он поспешно встает, отворяет двери в зал, и пораженный ужасом останавливается: он видит пред собою покойного Фильдинга, который говорит ему: «Не бойся, друг мой! Твои желания достигли до меня, поспеши заметить черты моего лица, более четверти часа я не могу быть с тобою».

Гогарт, крайне изумленный, ободрился, взял кисть и начертал лице Фильдинга. Привидение, будучи довольно верным изображением лица своего, сказало ему: «Прекрасно! Прощай, друг мой, отнеси свою работу в кабинет, и когда пойдешь отсюда, берегись оглядываться назад».

Гогарт вошел в свою мастерскую, где собравшись с духом, размышлял о сем чудном приключении. Художник позвал своих людей и старался выведать у них, не приходил ли кто к нему прежде назначенного времени, в которое он обыкновенно принимает гостей, но, не найдя в ответах их ничего удовлетворительного, предоставил времени пояснить столь необыкновенное происшествие. Окончив портрет Фильдинга, Гогарт повесил его в зале, с тем намерением, чтобы узнать, какое действие произведет портрет сей на посетителей, которых ожидал к себе, и которые лично знали Фильдинга. Невозможно описать радости сего художника, когда он заметил сильное впечатление, произведенное сим портретом на все собрание, состоявшее из первейших знатоков и артистов лондонских.

Несмотря на удовольствие, доставленное Гогарту сим удивительным успехом, он чувствовал некоторое беспокойство, при одной мысли о таинственной причине сего успеха. Гогарт открыл приключение свое Гаррику, с которым он был очень дружен. Новое удивление поразило Гогарта, когда знаменитый актер сказал ему: «С некоторого времени я разделял с тобою сожаление о том, что ты не списал портрета с Фильдинга; желая утешить тебя, я решился употребить хитрость, и явился к тебе в виде Фильдинга».

Хотя всем известно было единственное дарование Гаррика, состоявшее в редкой способности переменять по собственному произволению голос и лице свое, сообразно тем характерам, кои он занимал в театре; хотя сам Гогарт как художник неоднократно удивлялся такому чрезвычайному искусству Гаррика, но при всем том он не мог понять, каким образом Гаррик при совершенном сходстве в лице и поступках с Фильдингом, мог так хитро пробраться к нему в зал, что даже никто из людей его не приметил.

Славный актер не замедлил разрушить все сомнения Гогарта, повторением на другой день той же самой сцены; после чего Гаррик сказал удивленному художнику: «Признаюсь тебе, Гогарт, что я обязан тайным моим входом сюда твоему старому слуге Вильяму, который месяц тому назад умер; смерть его разрешает теперь меня от обещания хранить сие происшествие в тайне».

183

Одна дама спросила Фонтенеля: «Скажите мне, что это за академические кресла, о которых так много говорят?»

«Это, сударыня, постель, на которой спят великие умы».

184

Известный доктор вылечил дочь богатого господина от опасной болезни, угрожавшей ей смертью, отец из благодарности за искусное излечение, послал доктору подарок в 10 талеров. Когда все издевались над столь маловажным подарком, то один остряк сказал: «Я не понимаю, господа, как вы странно судите: отец лучше должен знать, чего стоит его дочь»

185

Жид сказал одному господину, который наговорил ему много грубостей: «Милостивый государь! Вы ожидаете, что я вас во гневе назову подлецом, и вы сможете со мною завести тяжбу, но я остерегусь и не скажу, что вы подлец».

186

Упрекали одного визиря, что он не имеет довольно твердости в характере.

«Потому-то я столь долго и держусь на своем месте», – отвечал он, – «мне теперь 60 лет, зубы мои, которые были весьма тверды, почти все выпали, но язык мой, не имеющий ни малейшей твердости остался невредим».

187

Крестьянин привез Пастору воз дров из леса, и требовал за привоз гульден.

«Ты слишком много требуешь!» сказал священник.

«Нет», – отвечал крестьянин: «это не много, ведь вы, господин пастор, берете также гульден за надгробную речь, которая вам не стоит ни малейшего труда?»

«Друг мой», – сказал пастор с улыбкой, – «это дело иное, и не может входить в сравнение: тут работает голова».

«Я это знаю, господин пастор; но неужели вы думаете, что волы мои хвостами привезли воз? – Они равным образом работали головами».

188

Живописец Генсбору снимал портрет с Гаррика: но при всем старании никак не мог добиться до сходства.

«God dam!» – вскричал, наконец, с досадою живописец, бросив палитру и кисти в сторону, – «вы великий мастер подражать всем лицам, а не имеете собственного лица!»

189

«Сколько стихий?», – спросил учитель у мальчика на экзамене.

«Четыре», – отвечал мальчик.

«Назови мне их».

«Огонь, вода, воздух и…» – тут мальчик остановился и не мог вспомнить четвертую стихию.

Учитель, желая ему пособить, сказал: «Подумай несколько: четвертая стихия есть та, на которой ты стоишь».

«Мои башмаки!» – отвечал мальчик отрывисто.

190

Иосиф II, будучи в Париже, посетил Ж.Ж. Руссо. Он застал его переписывающим ноты.

«Как можете вы заниматься такими пустяками», – сказал император, – «вы, талант которого определен просвещать мир?»

«Я тщетно старался приучать французов к размышлению», – отвечал Руссо. – «Теперь я решился обучать их пению – и они поют!»

191

Король Станислав имел карлика, по имени Бебе, которого он весьма любил. Однажды явился ко Двору другой карлик, который был еще несколькими дюймами меньше Бебе.

Бебе завистливым оком смотрел на нового пришельца. Когда они однажды поссорились между собою, и последний в ярости закричал: «Молчи, великан!», то Бебе, не могший стерпеть сей обиды, с досады захворал, и в скором времени умер.

Вот доказательство, что можно гордиться и малым ростом!

192

Некоторый дворянин, сказал в обществе: «Если б у меня был глупый сын, то я бы его определил в духовное звание».

Священник, тут находившийся возразил ему на это с улыбкой: «Батюшка ваш иначе об этом думал!»

193

Путешественник, любивший преувеличивать повествования о случившемся с ним во время странствования, сказал однажды: «Я дошел до самого края света, и мне оставалось только сделать один шаг, и я бы стоял ни на чем!»

194

Известная певица Б. приехала в город Корк, что в Ирландии, в самое то время, когда прибыло туда несколько кораблей из дальнего путешествия.

Моряки, на сих кораблях находящиеся, сберегли много денег во время плавания своего. Певица Б., желая воспользоваться сим случаем, решилась дать концерт; но, зная характер английского матроса, которого не могут пленить ни трели, ни рулады, и который восхищается только предметами, отличающимися какою-либо странностью, выдумала напечатать объявление, что она такого-то числа даст концерт на лошади. Любопытных собралось во множестве в большой зале, где она действительно пропела разные пьесы, сидя на красивом коне.

195

Во время болезни Кребилльона посетил его врач Герман.

«Если вы умрете, любезный друг», – сказал Герман, – «то откажите мне в духовной вашей манускрипт Каталины».

Кребилльон отвечал на сие стихом из Радамиста:

«Ah! doit on heriter de ceux qu\'on assasine?»

196

Актер С., страстный любитель охоты, настрелял однажды множество дичины. Желая услужить рецензенту Я., послал он ему с человеком своим несколько бекасов, дупельшнепов, уток и проч.

Рецензент, приняв подарок, сказал человеку: «Поклонись от меня барину своему и поблагодари за посылку».

«Слушаюсь, сударь», – отвечал человек, не трогаясь с места.

«Что же ты не идешь?» – сказал Я.

«Позвольте у вас спросить, милостивый государь», – отвечал слуга, – «что мне сказать барину своему, когда он у меня спросит: сколько ты получил на водку?»

197

Г. имел несчастную страсть писать стихи уже в преклонных летах, и читать их всякому встречному и поперечному. Уважая достоинства и лета сочинителя, все поневоле хвалили произведения его.

Известный остряк П. сказал однажды в обществе, где был разговор о поэзии, и в котором находился Г.:

«Поэзия имеет великое сходство с оспою: зараженные ею, находятся в великой опасности, ибо как та, так и другая, обыкновенно изуродывают людей».

198

Г. де ла П. принадлежал к числу пресмыкающихся. Со времен революции во Франции придерживался он всегда господствующей партии; он низко изгибался пред Наполеоном, а по низвержении оного, рабски извивался пред его победителями.

Однажды в обществе его сим упрекнули.

«Что мне было делать?» – сказал он, – «я всегда находился между наковальнею и молотом!»

«От того-то вы так плоски!» – возразила г-жа Д.

199

Лорд Честерфильд почти совершенно потерял слух в преклонных летах своих.

Когда разнеслось известие, что его вторично избирают наместником Ирландии, и некоторые особы уже поздравляли его с сим званием, то он сказал: «До меня еще не дошло сие известие; но мне кажется, что я теперь гораздо способнее к исправлению сей должности, нежели прежде, потому что я теперь не в состоянии слышать жалобы народа».

200

Однажды сказали Фридриху II-му королю Прусскому, что в Берлине живет портной-астроном, который за неделю и более предсказывает погоду, и издает свои астрономические наблюдения, читаемые с жадностью публикою. Король велел позвать к себе портного-предсказателя и спросил его: «Как можешь ты предсказывать погоду, не учившись ничему, кроме своего портного мастерства?»

«Готов открыть эту тайну Вашему Величеству, хотя чрез сие может быть навлеку гнев ваш на моего брата, занимающего должность придворного астронома. У брата моего нет слуги, а потому он употребляет меня для посылок в типографию, в которой печатаются все его наблюдения о погоде. Если брат мой напишет, что тогда-то будет дождь, то я смело в своих наблюдениях ставлю: будет ясно; если он предскажет в известный день ветер, я пишу: тихая погода; если скажет он, что в такое-то время будет холодно, а я говорю: тепло – и так мои предсказания почти всегда сбывались».

Король рассмеялся и щедро одарил портного-астронома.

201

Наполеон, гуляя однажды в Ерменонвильском саду, подошел к гробнице Жана Жака Руссо, задумался и сказал: «Лучше бы было для Франции, если б этот философ никогда не родился».

«Почему, гражданин консул?» – спросил один из приближенных Наполеона.