Помоги проекту - поделись книгой:
– Ладно, дай подумать…
– Надо сразу говорить.
– Господи, Уилл! Да я же узнала о существовании этой игры тридцать секунд назад! Погоди, сейчас придумаю…
– Да я шучу, – успокаивает он, слегка сжимая мою руку, а потом подсовывает свою ладонь под мою, и наши пальцы переплетаются.
Все происходит так легко и непринужденно, как будто мы держимся за руки уже не первый год. Пока что на этом свидании все вообще легко и непринужденно. Мне нравится его чувство юмора. Нравится, что мы много смеемся, – я не веселилась так уже несколько месяцев. Нравится, что мы держимся за руки. Очень нравится!
– Ну вот, придумала! Ты предпочел бы пиґсать на себя один раз в день в непредсказуемый момент? Или пиґсать на кого-нибудь другого?
– Ну, смотря на кого… А можно пиґсать на людей, которые мне не нравятся? Или это тоже непредсказуемо?
– Непредсказуемо.
– Тогда на себя, – уверенно отвечает он. – Моя очередь. Ты предпочла бы быть ростом метр двадцать или два десять?
– Два десять.
– А почему?
– Спрашивать «почему?» – не по правилам! Ладно, давай дальше: ты предпочел бы каждый день выпивать пять литров свиного жира на завтрак или съедать два с половиной кило попкорна на ужин?
– Два с половиной кило попкорна.
Мне нравится эта игра! Нравится, что он не пытается произвести на меня впечатление ужином в дорогом ресторане. Нравится, что я понятия не имею, куда мы едем. Нравится даже то, что он не сказал, как мне идет этот свитер, – с этого обычно начинается любое свидание. Словом, пока что нравится все. Как по мне, если бы мы еще пару часов покатались, играя в эту игру, это все равно было бы самое классное свидание из всех, на которые я ходила.
Но нет, вскоре мы останавливаемся перед каким-то зданием, и я тут же напрягаюсь, увидев вывеску: «Клуб „ДЕВ9ТЬ“».
– Ммм… Я не танцую, – дрожащим голосом признаюсь я, надеясь, что он проявит ко мне сочувствие.
– Ммм… я тоже.
Мы выходим из машины. Не знаю, кто из нас первый протягивает руку, но под покровом темноты наши пальцы снова переплетаются. Уилл берет меня за руку и ведет ко входу. Подойдя поближе, я читаю висящее на двери объявление.
Уилл открывает дверь, не обращая внимания на объявление. Я хочу сказать ему, что клуб закрыт, но, похоже, он знает, что делает. Тишина сменяется шумом толпы. Мы проходим через холл и оказываемся в зале. Справа от нас пустая сцена, на танцполе расставлены столики и стулья, свободных мест практически нет. За одним из столиков у сцены сидят подростки, лет по четырнадцать. Уилл поворачивает налево, в сторону уютной кабинки в самом конце зала.
– Тут потише, – объясняет он.
– А у вас тут со скольки лет можно ходить по клубам? – спрашиваю я, недоуменно рассматривая компанию детишек, которым здесь явно не место.
– Ну, сегодня это не клуб, – объясняет он, пока мы усаживаемся за столик в полукруглой кабинке, лицом к сцене.
Я двигаюсь к самой середине дивана, чтобы было лучше видно. Уилл пристраивается рядом.
– Сегодня вечером будет слэм. По четвергам клуб закрыт, и сюда приходят те, кто хочет выступить.
– А что такое слэм? – спрашиваю я.
– Слэм – это поэзия, – с улыбкой отвечает он. – Это то, чем я увлекаюсь.
Неужели так бывает? Ужасно симпатичный парень, который умеет меня рассмешить, да еще и любит поэзию?! Ущипните меня, я сплю! Хотя нет, лучше не будите, я не хочу просыпаться!
– Поэзия, значит? А свои стихи читают или чужие?
– Люди поднимаются на сцену… – Уилл смотрит в ту сторону, и глаза его горят. – Словами и движениями они изливают душу. Это потрясающе! Стихи Дикинсон[5] или Фроста[6] ты здесь вряд ли услышишь.
– Это что-то вроде конкурса?
– Сложно сказать… В разных клубах по-разному. Обычно во время слэма жюри наугад выбирает нескольких человек из зала, и тот, кто набирает больше всего баллов к концу вечера, выигрывает. По крайней мере, здесь это происходит так.
– А ты участвуешь?
– Иногда. Бывает, сижу в жюри, в другие дни просто смотрю.
– А сегодня ты будешь выступать?
– Не-е-ет, сегодня я просто зритель. У меня пока нет ничего нового.
Я разочарована. Вот бы увидеть его на сцене! Понятия не имею, какие здесь читают стихи, но хотелось бы посмотреть, как Уилл выступает.
– Ну во-о-от, – расстроенно вздыхаю я.
Некоторое время мы молча разглядываем толпу зрителей. Уилл пихает меня локтем в бок:
– Хочешь чего-нибудь?
– С удовольствием. Шоколадное молоко, пожалуйста.
– Шоколадное молоко?! Серьезно? – недоверчиво усмехается он.
– Со льдом, – киваю я.
– Что ж, ладно. – Уилл выскальзывает из-за стола. – Ваше шоколадное молоко со льдом будет буквально через минуту.
Он уходит, а на сцену тем временем поднимается ведущий и пытается завести публику. Все толпятся у сцены, в нашем конце зала никого не осталось, поэтому я немного стесняюсь, но вместе со всеми громко ору: «Да-а-а-а!» Но потом втискиваюсь поглубже в диван и решаю, что будет лучше, если этим вечером я просто посмотрю на все со стороны.
Ведущий объявляет, что пора выбирать судей, и толпа взрывается криком: почти все хотят, чтобы выбрали именно их. Вскоре пятеро счастливчиков оказываются за столом жюри. Уилл подходит к нашей кабинке с напитками в руках, и тут ведущий объявляет, что настало время жертвы, и выбирает еще одного добровольца.
– А что такое время жертвы? – спрашиваю я.
– Время жертвы – пробный шар для жюри, – объясняет Уилл, садясь на свое место, но на этот раз словно бы случайно еще ближе ко мне. – Сейчас кто-нибудь выступит вне конкурса, чтобы судьи имели какую-нибудь точку отсчета для выставления баллов.
– Значит, вызвать могут любого? Даже меня? – вдруг занервничав, спрашиваю я.
– Что ж, лучше иметь что-нибудь наготове для такого случая, – улыбается Уилл.
Он делает глоток из своего бокала, а потом откидывается на спинку диванчика и в темноте на ощупь находит мою руку. На этот раз наши пальцы не переплетаются – он кладет мою руку себе на бедро и начинает поглаживать ладонь, лаская каждый ее миллиметр, нежно дотрагиваясь до каждого пальца. От его прикосновения меня словно бьет разрядами электрического тока.
– Лейк, – тихо говорит он, продолжая легко скользить кончиками пальцев по моей руке, – не знаю почему… но ты мне очень нравишься.
Он берет меня за руку и переключает внимание на сцену. Я делаю глубокий вдох, беру свободной рукой шоколадное молоко и залпом выпиваю весь стакан. Лед со дна приятно холодит губы – немножко остыть мне сейчас не помешает…
На сцену вызывают молодую женщину, на вид лет двадцати пяти. Она подходит к микрофону и сообщает, что выступит со стихотворением под названием «Голубой свитер»
Не поднимая глаз, она подносит руку к микрофону и начинает равномерно постукивать по нему, имитируя биение сердца. Я вдруг замечаю, что практически не дышу.
Бум-бум
Бум-бум
Бум-бум
(Она произносит слово «слышишь» нараспев.)
Это бьется мое сердце.
(Она снова стучит по микрофону.)
Бум-бум
Бум-бум
Бум-бум
(Она начинает говорить быстрее и намного громче.)
Это случилось в
Ты сказал, что будешь любить меня
А может, ты этого не говорил.
А потом настал
Я сказала, что у меня три недели
Ты
Ты сказал, что будешь любить меня
А может, ты этого не говорил.
А потом настал первый день мая. Я надела
Тот
и назвав
сказав,
что больше
не
Бум-бум
Бум-бум
Бум-бум
Бум-бум
Бум-бум
Бум-бум
(Она долго молчит, прижав руки к животу, по лицу ручьями текут слезы.)
Потому что ты
В зале зажигается свет, зрители одобрительно ревут. С глубоким вздохом я вытираю слезы. Она очаровала меня своим умением держать большую аудиторию, гипнотизировать ее потрясающей силой слова. Всего лишь слоґва! Я тут же ощущаю непреодолимое желание слушать еще. Уилл обнимает меня за плечи и откидывается на спинку дивана, увлекая за собой и тем самым возвращая в реальность. Я не сопротивляюсь.
– Что скажешь? – наконец спрашивает он.
Я смиряюсь с неожиданным объятием и кладу голову на плечо Уиллу, а он легонько касается подбородком моей макушки, и некоторое время мы оба смотрим прямо перед собой.
– Это было просто потрясающе, – шепчу я.
Он дотрагивается до моей щеки, а потом нежно целует в лоб. Закрыв глаза, я думаю о том, каким еще испытаниям подвергнутся мои чувства. Всего три дня назад я была опустошенной, обиженной на весь мир, отчаявшейся. А сегодня впервые за много месяцев проснулась в хорошем настроении. Я кажусь себе уязвимой. Пытаюсь скрыть свои чувства, но кажется, всем окружающим понятно, что́ у меня на душе… И мне это не нравится. Не люблю быть открытой для всех книгой. Такое ощущение, как будто я стою на сцене и хочу излить ему свою душу, но та от страха уходит в пятки.
Мы сидим в обнимку, боясь пошевелиться, и слушаем еще нескольких выступающих. Они, как и слушатели, очень разные, но все задевают за живое. Уже давно я так не смеялась и не плакала. Этим поэтам удавалось погрузить меня в совершенно иной мир, заставить посмотреть на вещи под совсем другим углом. Я была матерью, потерявшей ребенка, мальчиком, убившим отца, и даже мужчиной, который впервые в жизни накурился и под кайфом съел пять порций бекона. Я чувствую связь с этими людьми и их историями. А еще чувствую, как связь между мной и Уиллом становится все глубже и глубже. Подумать только, неужели ему тоже хватает смелости выходить на сцену и открывать свою душу перед целой толпой?! Я должна это увидеть, должна увидеть, как он выступает!
Ведущий просит пройти на сцену очередного желающего.
Я поворачиваюсь к Уиллу:
– Нет, так нельзя! Как ты можешь привести меня сюда и не выступить?! Ну пожалуйста! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!
– Лейк, ты меня убиваешь, – вздыхает он, откидывая назад голову. – Говорю же, у меня пока нет ничего нового!
– Ну прочитай что-нибудь старое! Или народу слишком много и ты боишься?
– Да нет… – Он с улыбкой прислоняется виском к моей голове. – Но есть в зале одна девушка…
Мне вдруг отчаянно хочется его поцеловать, но я вовремя беру себя в руки и подавляю желание.
– Не заставляй меня умолять, – уговариваю я, картинно сжимая руки под подбородком в молитвенном жесте.
– Ты уже умоляешь! – восклицает он, но после секундной паузы все же убирает руку с моего плеча и наклоняется вперед. – Ладно-ладно, – хмурится он, роясь в карманах. – Но я предупреждал, ты сама напросилась.
Он достает бумажник, и тут ведущий как раз объявляет начало второго раунда.
– Я участвую! – выкрикивает Уилл, вставая и поднимая руку с тремя долларовыми купюрами.
Ведущий прикрывает глаза рукой, вглядываясь в конец зала, чтобы рассмотреть говорящего…
– Дамы и господа, наш постоянный гость и любимец, мистер Уилл Купер! – с улыбкой провозглашает он и насмешливо добавляет: – Как мило с твоей стороны все-таки снизойти до нас!
Уилл проталкивается сквозь толпу, взбегает на сцену и выходит под лучи софитов.
– Что ты нам сегодня прочитаешь, Уилл? – спрашивает ведущий.
– Стихотворение под названием «Смерть», – отвечает Уилл, глядя поверх толпы прямо мне в глаза. Улыбка исчезает с его лица, и выступление начинается.
Люди не любят
им становится
Они не хотят
но будут продолжать
Они
Их дети будут
Заключать браки,
Они не хотят
Их вещи
На медицинской карте поставят штамп «Завершено».
Их имена станут лишь
Они не хотят
минует их.
пройдет мимо и заберет
Нет, они не
Но смерть
не забывает.
в клубах
Нет.
Смерть не
Если бы они
По закону в девятнадцать лет меня могли считать взрослым человеком, но
я чувствовал себя
девятнадцатилетним.
тем, что в моих руках оказалась
ребенка.
Смерть. Единственное, что неизбежно в этой
Уилл выходит из пятна света и спускается со сцены, даже не поинтересовавшись оценками судей. Я вдруг ловлю себя на безумной надежде, что он вдруг заблудится по пути к нашей кабинке и у меня будет время осознать услышанное. Я не знаю, что сказать, ведь я даже не представляла себе, что это и есть его жизнь. Что Колдер – вся его жизнь. Он потрясающе выступил, но услышанное повергло меня в глубочайшую печаль. Вытирая слезы тыльной стороной ладони, я и сама не могу точно сказать, чем они вызваны: тем, что родители Уилла умерли, тем, что на нем лежит такая ответственность, или просто тем, что он сказал правду. Он говорил о смерти, о потере – о тех вещах, над которыми люди задумываются слишком поздно. О тех вещах, с которыми я, к сожалению, знакома не понаслышке. Уилл, который совсем недавно выходил на сцену, и Уилл, который направляется сейчас ко мне, кажутся совершенно разными людьми. Я не знаю, что делать, я растеряна, но главное – я в восторге! Он был великолепен!
Уилл замечает, что я вытираю глаза.
– Я же предупреждал, – с укором в голосе говорит он и садится рядом, потом берет свой бокал, помешивает соломинкой кубики льда и делает небольшой глоток.
Что же ему сказать? Ведь он только что открыл мне душу.
Меня захлестывают эмоции. Я беру его за руку. Уилл отставляет в сторону бокал и с едва заметной улыбкой поворачивается ко мне, как будто ожидая каких-то слов. Но я молчу, и тогда он осторожно смахивает слезинку с моей щеки и тыльной стороной ладони гладит меня по лицу. Не понимаю, откуда берется это чувство, что мы с ним связаны. Все происходит так быстро. Глядя ему в глаза, я накрываю его руку своей, подношу ее ко рту и нежно целую ладонь. Мне вдруг кажется, что во всем зале нет никого, кроме нас, шум вокруг стихает и словно доносится откуда-то издалека.
Свободной рукой он осторожно касается моей щеки и медленно склоняется ко мне, одновременно притягивая меня навстречу. Закрыв глаза, я ощущаю его дыхание… все ближе и ближе… Его холодные, влажные от коктейля губы едва касаются моих. Он медленно целует сначала нижнюю губу, потом верхнюю. Я прижимаюсь к нему, чтобы ответить на поцелуй, но он легонько отстраняет меня. Удивленно открыв глаза, я вижу, что он улыбается.
– Терпение, – шепчет он, наклоняется ко мне и ласково целует в щеку.
Снова закрыв глаза, я глубоко дышу, пытаясь успокоиться и подавить в себе нестерпимое желание броситься ему на шею и поцеловать. И как только ему удается держать себя в руках?! Он прижимается лбом к моему и гладит меня по плечам. Мы открываем глаза, и наши взгляды встречаются. Теперь я наконец понимаю, как моя мама смогла выбрать свою судьбу в восемнадцать лет.
– Ничего себе, – задыхаясь, произношу я.
– Действительно «ничего себе», – соглашается он.
Мы не сводим друг с друга глаз еще несколько секунд, и тут зал снова взрывается криками: объявляют имена участников, вышедших в следующий раунд.
Уилл берет меня за руку.
– Давай уйдем, – шепчет он.
Я выхожу из кабинки, боясь, что вот-вот рухну как подкошенная. Такого со мной еще не было… Ни разу!
Мы встаем, по-прежнему крепко держась за руки. Народу в зале стало еще больше, и Уилл помогает мне протиснуться сквозь толпу. Наконец мы выходим на парковку. Лишь выйдя на улицу и ощутив прикосновение холодного мичиганского воздуха, я понимаю, насколько была разгорячена. Холод возбуждает. А может, холод тут ни при чем – точно не знаю. Единственное, что могу сказать: хотелось бы, чтобы последние два часа моей жизни длились вечно.
– А ты не хотел остаться до конца? – спрашиваю я.
– Лейк, ты много времени провела в дороге, а потом несколько дней распаковывала вещи. Тебе надо выспаться, – говорит он, и при слове «выспаться» я непроизвольно зеваю.
– Выспаться… Да, идея неплохая.
Он открывает пассажирскую дверь, но сначала обнимает меня и крепко прижимает к себе. Несколько минут мы стоим неподвижно, будто стараясь остановить мгновение. Я могла бы привыкнуть к этому, думаю я и удивляюсь самой себе, ведь я всегда была недотрогой. Рядом с Уиллом я открываю в себе новые стороны, о существовании которых даже не подозревала.
Нам все-таки удается оторваться друг от друга и сесть в машину. Мы выезжаем с парковки, я прижимаюсь щекой к окну и смотрю в боковое зеркало, наблюдая, как клуб постепенно удаляется.
– Уилл… – шепчу я, не отрывая взгляда от исчезающего позади здания. – Спасибо тебе!
Поделиться книгой: