Зато мы делали ракеты. Воспоминания и размышления космонавта-исследователя

В Подлипках Королев создавал свое КБ, которое постепенно стало походить на вотчину. Поначалу управленцы, испытатели, производственники ему не подчинялись. Но Королев умел использовать каждый отказ, каждую аварию для того, чтобы расширить свою власть, чтобы подчинять себе одно за другим подразделения института и завод: каждая комиссия по расследованию отказа или аварийного пуска «обнаруживала» нарушение документации Главного конструктора или разгильдяйство в каком-либо отделе или на производстве. «Как Главный конструктор я отвечаю за все». Такая позиция устраивала вышестоящее начальство — рыжий всегда готов. «И если что-то не так, то виноват либо я, либо те, кто не умеет работать, или, что еще хуже, не умеет или не способен организовать работу как следует!» По каждому отказу или тем более по аварии должны были приниматься меры, в том числе и организационные, и они принимались!

В 1947 году на военном полигоне за Волгой были проведены летные испытания ракет, изготовленных еще в Германии. А уже в 1948 начались летные испытания ракеты Р1, нашей копии Фау-2. Документация на PI была наша собственная, и изготовлены они были уже на нашем заводе в Подлипках. Далее последовала Р2 с форсированным двигателем, несущим баком горючего и вдвое большей дальностью: около шестисот километров. А потом была сделана Р5, с обоими несущими баками и с дальностью полета около 1200 километров.

В процессе создания этих первых ракет дальнего действия появился опыт разработки проекта, конструкции и управления, опыт изготовления, отработки и летных испытаний. Сложилась компания инженеров, конструкторов, смело бравшаяся за проектирование новых машин, работоспособная и весьма дисциплинированная. Королев требовал и добился жесткой дисциплины. Трудно управляемых переводил в другие КБ, либо увольнял.

Был, например, у него одно время первым заместителем известный авиационный конструктор А. Я. Щербаков, которого он сам же пригласил к себе. Но вскоре обнаружилось, что смотрит он не на С.П., а как волк — в лес! То начнет прорабатывать совершенно дурацкую идею ракеты с деревянными баками («даже если нас загонят за Урал, ракеты делать сможем!»), то задумает самолет с вертикальным стартом и посадкой (тогда это рассматривалось в авиационной промышленности как признак безумия) или еще что-нибудь в том же духе. Ясно было, что он стремится к положению независимого главного конструктора. В результате разразился скандал, о котором рассказывал сам Щербаков. В Подлипках (Щербаков жил в Москве) собралась «конференция» четырех его бывших жен (кто их собрал?!), которые написали коллективное письмо с жалобой на аморальное поведение их бывшего мужа. Щербакова сняли с работы и направили в Новый Златоуст в СКБ-385, которое в перспективе как будто могло стать филиалом КБ Королева.

Постепенно королёвское КБ расширялось. Одновременно создавались независимые смежные предприятия, связанные с ним общими работами и занимавшиеся разработкой ракетных двигателей, системы управления, телеметрии, экспериментальной отработкой, испытаниями. Создавалась отрасль промышленности, в которой лидировал Королев (до удельного княжества еще далеко, но что-то уже проявлялось).

Конечно, у Королева в результате появились и враги, и трения с другими организациями и с руководством. В том числе и с министром Устиновым, который вначале энергично его поддерживал. В иерархической административной системе, с ее слоистой многоуровневой структурой, у сообразительного, смелого человека есть свои козыри. Королев умел заручиться поддержкой со стороны (например, у военных, с ними он всегда старался ладить), а также сверху (Госплан, Совмин, аппарат ЦК), в том числе и путем внедрения туда своих людей. Одним словом, строил свою крепость и развивал свое дело так, как считал нужным. Он взялся за разработку межконтинентальной ракеты, организовал это дело с большим размахом и тем самым заложил базу для космической техники.

Впервые мне привелось встретиться с Королевым через полгода после окончания МВТУ: я оказался у него в качестве стажера вместе с группой инженеров из нашего только что организованного СКБ-385. Когда мы явились, нам объявили, что с нами хочет познакомиться Главный конструктор. Он вошел в комнату, маленький, круглый, упитанный (уже почти толстый), этакий живчик. Произнес дежурные воодушевляющие слова о важности работы и дисциплины и исчез.

Тогда он мне, мягко говоря, не понравился.

Вторично я столкнулся с ним в мае 1957 года, незадолго до моего перехода в его КБ, к чему уже стремился начиная с 1956 года. И понятно почему: только в его КБ, куда входил и подчиненный ему завод, можно было всерьез заняться разработкой и созданием космических аппаратов.

Дело было на испытательном военном полигоне в Тюра-Таме (теперь космодром Байконур) на первом запуске межконтинентальной ракеты Р7. На полигоне я присутствовал в качестве представителя от НИИ-4 как специалист по теории полета ракет. 15 мая во время пуска находился на наблюдательном пункте в полутора километрах от старта. Смотрел, как поднимается ракета. Это сейчас все уже насмотрелись по телевидению на стартующие ракеты, а тогда для меня, как и для всех присутствовавших, это было впервые, и не по телевидению, а в натуре! В какой-то момент показалось, что дернулся факел, но ракета продолжала лететь и скрылась за горизонтом, правда, подозрительно быстро. Мой сосед по окопчику, полковник А. Г. Мрыкин (главный заказчик ракеты от Министерства обороны) выскочил на бруствер, замахал руками и как-то смешно и неубедительно закричал: «Ура!» Мы сели в машины и помчались в «банкобус», барак, построенный рядом со стартом, где обсуждались и принимались решения по работам на старте при подготовке ракеты к пуску, чтобы выслушать доклады о ходе первого полета.

Доклады были на мотив «все хорошо, прекрасная маркиза». Богомолов даже уверял, что, по данным радиосредств контроля траектории и телеметрии, полет прошел нормально, и его радиосредства работали до момента, когда ракета скрылась за горизонтом. Когда на следующий день мы просмотрели пленки, подтвердилось только последнее: ракета действительно ушла за горизонт и упала на расстоянии около 300 километров от старта. Авария. Первый блин комом. Но зато старт цел! Для оптимиста важно в любом поражении находить положительные стороны. Старт — это грандиозное по тем временам и весьма дорогое сооружение, его быстро не сделаешь заново, и вообще — хоть немного, но пролетели. Неплохо для начала.

Как водится в таких случаях, создали комиссию для выяснения причин аварии. Меня, естественно, тоже это интересовало, и, как и все, я каждый день с утра охотился за телеметрическими записями. Телеметрия тогда записывалась на фотопленки, смотреть которые можно только на специальном просмотровом столике с подсветкой. На это уходило много времени. Поэтому счастливчики, заполучившие пленки, старались укрыться в каком-нибудь изолированном помещении, чтобы спокойно поработать и подумать над тем, что видишь.

И вот на одном из заседаний комиссии Королев с возмущением заявил: «Феоктистов мешает нам работать! Все время утаскивает куда-то нужные пленки». Тогда я сильно расстроился: это было несправедливо. Не так уж и часто мне удавалось заполучить интересовавшие меня пленки. Правда, интересовали каждый раз те самые, которые, по моему мнению, могли дать ответ на вопрос о причине аварии. Надо сказать, что поиск причины аварии по телеметрическим записям напоминает детективное расследование, которое параллельно ведут и одиночки, и целые группы. Так сказать, вольная охота. Наверняка телеметристы КБ Николай Голунский и Владимир Воршев, здоровенные ребята с пугающими, прямо-таки бандитскими, по моему тогдашнему впечатлению, физиономиями, нажаловались на меня в ответ на упреки начальства, почему время идет, а они никак не могут разобраться в чем дело. Но я на них не обиделся и впоследствии много с ними работал. Мой товарищ, работавший у Королева и знавший, что я хочу перейти к нему в КБ, успокаивал: плюнь ты, не горюй, если он кого-то ругает, значит, все в порядке, заметил человека, считается с ним, собирается с ним работать. Доводы, конечно, были совершенно нелепыми.

К тому времени мне стало ясно: он создал необходимые нам условия: КБ, завод, кооперация, испытательная база, полигон. И наконец — вот она, ракета, способная выводить спутники на орбиту. И все организовано и сделано в кратчайшие сроки. Это требовало уникального таланта организатора и специфических способностей. Правда, смотрел я на эти способности как-то сверху вниз, считая, что важнее — творческая работа по генерированию здравых, насущных и в то же время смелых инженерных идей, умение проверять их расчетом и превращать потом в машины. То есть главной считал работу проектанта. Это естественно в любом деле, и особенно в нашем.

Подобно многим, я полагал, что Королев только организатор, а как инженер ничего особенного не представляет. Это не совсем так: Королев обладал, помимо организаторского таланта, вполне трезвым инженерным умом и понимал, что его главная обязанность — быть там, где труднее всего, выявлять спорные технические проблемы, анализировать неудачи и своевременно принимать решения, не уклоняясь от этой отнюдь не почетной обязанности. Конечно, главный конструктор и одновременно руководитель крупного предприятия не мог вникнуть в каждый вопрос и с ходу найти в нем все «за» и «против». В сложных случаях он предпочитал устраивать столкновения сторон или предлагал несколько вариантов для обсуждения. Умел провоцировать споры и дискуссии. При этом, как правило, успевал ухватить суть дела.

Был у него и такой метод решения проблемы. Выступит на совещании с разгромной критикой наиболее смелого варианта, а потом слушает: найдется ли кто такой отчаянный, чтобы возразить и оспорить доводы самого Королева. Если предложение было дельным, серьезным, защитник непременно обнаруживался. И тогда Королев вдруг становился на его сторону. Назывался этот прием «развалить избу». Если, мол, есть у нее, то бишь у идеи, настоящий хозяин, то возьмет ее под защиту, а если нет, значит, идея мало чего стоит. Шаманство!

Меня удивляла и в С.П., и в его ближайших помощниках готовность принимать решения по проблемам, в которых они, по существу, не разбирались, опираясь лишь на отнюдь не всегда убедительные споры и результаты, так сказать, «устного голосования».

Решения С.П. старался принимать так, чтобы у собравшихся возникало ощущение, что оно общее, коллективное. На самом деле весь груз ответственности он брал на себя, проявляясь при этом и как конструктор, и как производственник, и как политик, и как психолог. За спины своих подчиненных не прятался.

Уже говорилось об огромной кооперации в космических разработках. Чтобы наладить ее в тех условиях, когда еще и ему самому не хватало опыта в проведении и регламентации комплексных научно-технических программ, не существовало естественных рычагов управления, нужно было быть и стратегом, и тактиком, и политиком. Суметь найти смежников, уговорить их сотрудничать, добиться нужных характеристик заказанного оборудования, уложиться в небывало короткие сроки и при этом почти ничего не заплатить! Кстати, эта проблема всегда по-особому решалась в нашей стране — денег-то не было, и рассчитывались званиями, лауреатствами, орденами и медалями, выделением бюджетных средств на расширение предприятий, местами в Академии наук. Потом у меня сложилось мнение, что большинство и действительных членов, и членов-корреспондентов АН — не ученые, а администраторы… Конечно, как-то надо было компенсировать усилия по организации форсированной работы, многочисленные «арбузы», получаемые смежниками за срывы сроков, неисправности. И он «выбивал» для них звания, «знаки» и всякого рода премии, впрочем, не слишком большие. За первый полет человека на орбиту я, например, получил всего 3000 рублей (то есть приблизительно 3000 долларов). Премия казалась грандиозной. А на самом деле она была, конечно, мизерной. Да и для этой-то С.П. наверняка пришлось получать разрешение у высшего начальства.

Королев умел заставить своих сотрудников выполнять работы в кратчайшие сроки. Для этой цели, как правило, применял обычный для социалистической системы прием (впрочем, наверное, и сейчас некоторые крутые менеджеры демократической рыночной системы его используют): первоначальные сроки назначал заведомо невыполнимые. Таким образом, уже в момент получения задания человек попадал в положение провинившегося. Конечно, невыполнимые сроки срывались, потом корректировались, это создавало атмосферу напряжения, давления на работников. При этом он делал вид, что деловые отношения строятся на ответственности за свои обещания, которые фактически вымогались. Любил подчеркивать: дело не в том, что я приказал, а ты принял к выполнению, а в том, что ты со мной согласился, значит, взялся сделать, и если ты порядочный человек, то должен сделать непременно.

Легко с ним не было никому и никогда. Доказывать ему свою правоту и отстаивать свои решения было трудно. А с другой стороны, было ощущение самостоятельности и даже бесконтрольности. Потом мне стало ясно, что это иллюзия: без него очень трудно было продвигаться вперед в развертывании работ, особенно когда дело доходило до заводского этапа. Он контролировал все. Для этого держал специальный аппарат «ведущих конструкторов», а фактически своих агентов на заводе и в КБ. Он их так и называл: «мои глаза и уши».

Многие вспоминали его как человека очень жесткого. И эту жесткость ощущали на себе не только сотрудники и смежники, но и вышестоящее руководство, что раздражало и настраивало против него. Королев сам способствовал этому, проявляя качества, типичные для руководителя тех времен: желание вмешиваться во все, недоступность и прочее. Тут проявлялись и его характер, и издержки многотрудной, нервной работы.

Он старался соизмерять цели и возможности (конечно, не всегда получалось, но старался). Умел определить приоритетные задачи сегодняшнего дня и отложить то, что, может быть, станет главным только завтра. Умел собирать вокруг себя одаренных конструкторов и производственников, организовывать их работу, не давать всякого рода трениям, неизбежным в любой напряженной работе, разрастаться в конфликты.

Все новые и новые обязательства, которые он брал на КБ, требовали постоянного наращивания производственных, конструкторских и просто инженерных мощностей. И Королев умел достигать этого, не только выдвигая предложения о реализации новых проектов, но и за счет деловых отношений с главными конструкторами, работавшими вместе с ним над созданием космических аппаратов и ракет. У него были налажены отношения в министерствах, в Госплане и Совмине, в обкомах и ЦК.

Можно сказать, что он действовал как в родной среде внутри тогдашней тоталитарной системы. Вроде бы это и не говорит в его пользу, но он, будучи прагматиком, жил и действовал в соответствии с имеющимися условиями.

Заботился об укреплении своей власти. Если кто-то из подчиненных не выполнял его заданий, за этим следовала неизбежная расплата в виде взысканий и угрозы увольнения. Но в общем, в мое время, он редко осуществлял эти свои угрозы, вроде бы забывал о них. Конечно, когда начались работы над космическими аппаратами, направлений стало много, все держать в голове он уже не мог, и такой жесткой дисциплины и строгой определенности, как в период разработки первых ракет, уже не было. Но организация в целом все равно продолжала работать эффективно. Уже помогали достигнутые успехи.

Он старался быть осторожным и предусмотрительным. Проявлялось это прежде всего в организации работы таким образом, чтобы в любой моменту него была возможность маневрировать, перераспределять силы. И не любил связывать себе руки, за каждым закрепляя четко фиксируемое направление работ, напротив, всегда оставлял за собой возможность в случае необходимости перебрасывать силы с одного участка на другой. Почти в каждый наш проект мы пытались ввести раздел: о распределении областей работы конструкторских отделов. Ведь не всегда пробьешься к Главному с просьбой привлечь нужных инженеров для выполнения не предусмотренной ранее конкретной работы. Почти в каждом проекте появлялись проблемы, по которым раньше не было разработок. Но он всегда требовал убрать такой раздел. Поступал вроде бы нелогично, и это очень раздражало. Держал ключи в своем кармане! Но, надо сказать, работа шла, как правило, эффективно. После его смерти мы уже не достигали такого темпа в создании новых машин. Более высокий темп был достигнут без него только однажды: при создании орбитальной станции «Салют».

На работу он всегда являлся до начала рабочего дня и включался в самое трудное, начинал заниматься спорными и неприятными техническими вопросами. Скажем, создается какой-нибудь агрегат, ставят его на испытание, а он сгорает или ломается. И нужно принимать решение либо о его ремонте, либо о доработке конструкции, либо о срочном проведении новой разработки. Тогда, обычно с утра, он вызывал всех причастных к событию, выслушивал их соображения и незамедлительно принимал решение.

Как у руководителя крупного предприятия у С.П. было еще полно забот, связанных с партийной и профсоюзной организациями: он состоял и в парткоме, и в завкоме и т. п. А парткомы и завкомы заседали, что-то решали, значит, ему нужно было приглядывать и за ними. Много говорилось о монополии Компартии, о власти ее партийного аппарата. Да не было у них серьезной власти (испортить жизнь, конечно, могли). Это был лишь один из механизмов власти. В масштабах страны — для самодержца-генсека, в масштабах предприятия — для руководителя, хозяина. Королев так и говорил: «Да вы что?! Кто тут хозяин?!» Парторганизация была для него одним из механизмов обеспечения подчинения и контроля. Сталкивался он и со всякого рода конфликтами между сотрудниками, ему приходилось иметь дело со множеством других проблем, неизбежно связанных с обеспечением нормальной работы предприятия. Рабочий день его заканчивался не раньше девяти, а то и одиннадцати вечера. И всем это казалось нормальным. Каждый из ведущих разработчиков, если и уходил вовремя с работы, то чувствовал себя при этом чуть ли не преступником, человеком, уклонившимся от исполнения своего долга. Только такое восприятие своего долга считалось нормальным, естественным.

Поездки на космодром, казалось бы, давали Королеву возможность отдохнуть. Там он лишь, как говорится, держал руку на пульсе. За редким исключением ему не было необходимости вмешиваться в ход испытаний и подготовки к старту. Вопросы о незначительных неполадках решались без него. Он приходил в монтажный корпус, выслушивал доклады и уходил к себе в домик работать. Привозил с собой чемоданы с почтой и рабочими материалами и все свое время использовал, чтобы разобраться в бумагах, в предложениях, которые ждали его решений. Много времени на космодроме он уделял беседам с людьми на разные темы, связанные с работой предприятия. И всякий раз получалось так, что и там его рабочий день заканчивался не раньше 10–11 часов вечера. Запасы его энергии были неистощимы. Его деловая инженерно-административная страсть, казалось, не знала границ. Его ближайшие помощники и ответственные работники ходили, обвешанные выговорами, как орденами, утешаясь тем, что его выговоры — это и есть знаки признания, так как он считал, что дурака воспитывать бесполезно. Правда, его разносы подчас носили просто неприличный и унизительный для собеседника характер.

Как-то обсуждалась у него в маленьком кабинете (рядом был большой кабинет — для заседаний) какая-то текущая проблема. Присутствовали три-четыре человека. С.П. был спокоен, и разговор велся вполне деловой. Вдруг открывается дверь, и заглядывает его заместитель, один из его старых ближайших помощников: «Сергей Павлович, мне передали, что вы меня искали?» И Королев, так сказать, понесся с места в карьер: «А! Ты что это себе позволяешь?! Опять срываешь сроки! Старый комедиант! Выгоню!..» В течение нескольких минут обрушил на бедного визитера шквал обвинений, причем в выражениях не стеснялся: «г…, вот кто ты такой!», «выгоню», и в заключение почти крик: «Уходи!..» Заместитель ушел. Королев взглянул на нас, как-то мгновенно успокоился, подмигнув, сказал: «Как я его!», — и спокойно продолжил обсуждение. Что это было? Толи он действительно поддался гневному порыву и внезапно опомнился, увидел свидетелей позорной сцены, и ему стало стыдно, то ли просто разыграл спектакль?

Другой его заместитель и старый товарищ как-то рассказывал мне, что Королев бывает совершенно невыносимым: «С.П. мне вчера сказал, что я ему не нужен, что таких докторов (а он получил докторскую степень по правительственному решению — по списку, за какое-то предыдущее «достижение») он в любой день с десяток найдет на улице!» И все же думаю, что большинство инженеров работали на дело, а не «на Королева».

Власть он любил и умел ею пользоваться. Вспоминая и, может быть, поэтому несколько идеализируя его, все же надеюсь, что власть для него была не целью, а средством незамедлительно, в короткие сроки решать проблемы и обеспечивать производство, вовремя переключать конструкторские и производственные мощности на возникающие трудности, принимать решения по ходу дела, не затрачивая времени на обсуждения и согласования. Властью он пользовался, чтобы двигать дело вперед. Бывали, конечно, и ошибки, неудачные решения, но его коэффициент полезного действия в работе был весьма высок.

Конечно, он был честолюбивым человеком. Но в его случае, мне кажется, речь идет не о мелочном честолюбии, которое есть синоним желания любым способом выделиться, как можно скорее продвинуться, чтобы оказаться на виду, приблизиться к власти, получить какие-то звания, награды, привилегии. Его честолюбие заключалось в том, чтобы первому сделать что-то существенное или значительное. Однажды пришлось показывать Королеву график, на котором Соловьевым были изображены оптимальные даты стартов к Луне, Марсу, Венере и к другим планетам. На графике эти даты выглядели некоторым фронтом возможных работ, распределенных во времени. Помню, как он провел мягким, каким-то кошачьим движением руки по бумаге и произнес: «Хорошо бы нам пройтись по всему этому фронту и везде оказаться первыми».

Не чурался наград. К 1961 году уже был лауреатом Ленинской премии. По существовавшему положению Ленинскую премию можно было получить только один раз. После первого полета корабля «Восток» с Гагариным на борту он предложил мне подготовить документы на соискание Ленинской премии за создание корабля для группы участников работы. Сам в этот список не входил. Документы отправили в комитет по Ленинским премиям. Первую стадию отбора наш список прошел успешно. Сообщение о присуждении ежегодных Ленинских премий обычно публиковалось в день рождения Ленина. Но подошел апрель 1962 года а в списке работ, которым присуждена премия, нас не оказалось. Я не огорчался, считал, что это ущерб не для нашей группы, а для престижа самой Ленинской премии: неужели разработка принципиально новой машины, корабля, на котором человек впервые полетел в космос, не достойна высокой оценки государства? На следующий год Королев опять предложил подготовить документы на Ленинскую премию. Снова подготовил, отослали — опять ничего. Выглядело это как-то необъяснимо и глупо. Королев говорил, что наверху считают, что мы все возможные «гертруды» и прочее за эту работу уже получили! Такое объяснение удивляло, поскольку в списке кандидатов, насколько я помню, тогда еще не было владельцев «гертруд». После смерти Королева один из сотрудников аппарата Келдыша, президента АН СССР и председателя Комитета по Ленинским премиям, рассказал мне, что после первого предварительного рассмотрения нашего выдвижения на премию с положительным результатом в комитет пришло письмо, которым в список представленных на соискание кандидатов был включен Королев. Мне о новом письме с включением в список на Ленинскую премию Королева не было известно, а дальнейшее продвижение документов сразу застопорилось, поскольку ранее он уже получил Ленинскую премию. «Ах, вы для меня не хотите делать исключение? Тогда забираем обратно представление».

Что для него была лишняя медаль по сравнению с его мировой славой? Но, правда, тогда его мировая слава была какой то странной, анонимной. В газетах упоминался «Главный конструктор», но без имени. Возможно, это и было причиной его попыток получения второй Ленинской премии. Хотя списки лауреатов Ленинских премий по «закрытым работам» не публиковались, но вторичное присуждение Ленинской премии так или иначе стало бы в мире известным.

Было в его характере и своего рода пижонство. Если уж лететь, то своим самолетом, если уж оперироваться, так у Министра здравоохранения. Это же надо было додуматься! Разве можно доверить министру, даже если он когда-то и был хорошим хирургом, серьезную операцию?! Тут нужен профессионал, который режет ежедневно!

Его очень обижало и раздражало, что после запусков первых межконтинентальных ракет, спутников, кораблей он так и оставался для всех до самой смерти безымянным Главным конструктором. Почему? Как-то Хрущев пытался объяснить это необходимостью обеспечения безопасности разработчиков. Смешно. Кто бы тогда стал покушаться на их жизнь? Скорее всего, это помесь ревности к возможной славе подчиненных с боязнью потерять контроль над процессом — людьми со всемирной славой трудно управлять.

Социалистическую систему Королев, по-моему, не любил. Да и за что было любить ее человеку, доходившему в лагерях на Колыме, а потом потерявшему в шарашках годы жизни? Конечно, дежурные фразы насчет самого передового общественного устройства, самого, самого… на собраниях и митингах он произносил. Но как-то в кабинете Бушуева зашел разговор о привлечении крупных биологов к нашим работам. Кто-то назвал имя A. Л. Чижевского.

— А что, — сказал Королев, — кажется подходяще. Действительно крупный ученый.

— Что вы! — вмешался одни из участников совещания. — Он же сидел!

С.П. рассвирепел. Он покраснел, стукнул кулаком по столу и закричал в исступлении:

— Вон!! Да, да! Я говорю Вам! Убирайтесь вон!

И, обратившись к Бушуеву, потребовал:

— Чтобы я этого дурака у нас больше никогда не видел!

Бушуев буквально выполнил указание Королева: спрятал инженера, чтобы тот никогда не попадался на глаза С.П. Впрочем, и Чижевский у нас так и не появился.

Одно из гнусных следствий тоталитарной системы слежки и доносов — взаимное недоверие, внутренняя закрытость, подозрительность друг к другу: не сексот ли? Из воспоминаний и книг, опубликованных в последние годы, складывается впечатление, что слежка и донос у нас даже не всегда были тайными. В армии, например, при каждом крупном воинском начальнике был комиссар, или начальник политотдела. И, насколько можно понять, главной задачей этих людей было наблюдение за благонадежностью в части, прежде всего — за благонадежностью командира, и регулярные доносы («политдонесения!») на них. Нет доносов — плохо работает комиссар. И при каждом министре и даже при члене Политбюро был такой человек — спецпомощник, спецреферент. Со временем начальники различных рангов привыкли к своим соглядатаям, убедившись в их относительной безвредности (они, как правило, не собирались рубить сук, на котором сидели), и стали даже стремиться к тому, чтобы иметь собственного карманного шпиона. Начальник, которому не полагалось иметь официального помощника из КГБ, мог воспринимать это как признак незначительности своего положения. Подозреваю, что многие из них сами нанимали себе помощников или референтов из бывших работников КГБ или милиции, чтобы повысить свой статус.

Что касается секретности, мне она не мешала. Будучи человеком очень рассеянным, я нашел выход из положения: собственные секретные тетради и блокноты не заводил. С начала работы в КБ у меня были только две секретные тетради и портфель, который я сдавал в секретный отдел при уходе с работы. Но этими тетрадями пользовался только в первый год работы, и то очень редко, а потом уже, когда возникала необходимость написать что-то самому, брал блокнот у первого попавшегося сотрудника, писал, отдавал ему, просил сдать в машбюро, а когда напечатают, то там же, в секретном отделе, положить в мою почту. Это не могло быть не замечено секретчиками. Раз в несколько лет раздавался звонок с предложением тетради уничтожить, а секретный портфель сдать. Но я почему-то отказывался. Чувствовал, что с каждым годом эти две тетради становились для меня все более ценными. Иногда на обычной бумаге набрасывал идею и отдавал сотрудникам на чистовое оформление с соблюдением правил секретности. На таких же листках, в обычных блокнотах и ежедневниках записывал для памяти, что нужно будет сделать или проверить и т. д. И таких бумаг, черновых набросков у меня к концу каждого рабочего дня на столе скапливалось довольно много. Время от времени истреблял их. Но многие почему-то очень не хотелось уничтожать, типичная плюшкинская черта. И время от времени папки с этими черновиками складывал в сейф или просто в шкаф (в зависимости от существа заметок).

И остальным секретность документации была удобна тем, что не надо было самим заботится о сохранности чертежей, схем и т. п. — за этим следила целая служба безопасности. Полезное дело, хотя и весьма дорогостоящее. Дешевле было бы, конечно, приучить работников к аккуратности. По существу, ничего секретного в нашей работе не было и скрывать было нечего. Что же касается сохранения в секрете гениальных мыслей и идей от заокеанского или какого другого интересанта, то при том высоком темпе развития работ красть друг у друга идеи и технические решения было совершенно бессмысленно. Более того, если кто-то попытается жить за счет краденых секретов, он сам себя, свое предприятие, свое государство обречет на отставание: тот, кто пристраивается в хвост, в хвосте и плетется. Это мы наблюдали на протяжении десятилетий в авиации, да и в других областях техники.

Если же говорить о секретах, связанных с профессиональной деятельностью космонавтов, то им вообще нечего было скрывать, разве что какие-нибудь дурацкие поручения военных начальников по каким-нибудь военным наблюдениям, да и то только затем, чтобы скрыть свою глупость.

У Королева был помощник, так сказать, официально приставленный, потом их стало два, потом три: суперважная персона! Одним он позже поделился с Бушуевым. Практичный С.П. быстро превратил охранников и наблюдателей в своих, к тому же оплачиваемых государством, слуг: носили за ним его портфель (там же секреты государственного значения!), привозили продукты домой (тоже секретные!), вызывали машину, докладывали все нетайные и тайные новости о сотрудниках, о подслушанных спецслужбой разговорах. Одним словом, он превратил местную службу КГБ в свою собственную. Наверняка, они докладывали обо всем на Лубянку, но эти их доклады едва ли интересовали «большой» КГБ (есть наблюдение, и ладно), а вот местному владыке их информация была полезна! Доподлинно, конечно, знать не могу, но накопившиеся вроде бы разрозненные факты это подтверждают.

Например, был такой случай. По-видимому, доброжелатели хотели как-то предупредить меня, чтобы я держал язык за зубами. Но прямо они сказать об этом не решались, а может, и намекали, да я не понимал. И вот однажды поздним вечером разговаривал с одним нашим инженером, и вдруг он приложил палец к губам и глазами показал на подоконник. Мы замолчали. В возникшей тишине стали слышны какие-то необычные звуки, будто кто-то продувает микрофон. Ничего себе! «И кому же они докладывают?!» — «Наверное, и С.П. тоже!» Мне и в голову не приходило, что мной интересуются.

Надо проверить! Вскоре, после окончания рабочего дня, я перед своими изумленными товарищами разразился гневной филиппикой по поводу разгильдяйства в одной смежной группе инженеров. Мои коллеги поглядывали на меня с недоумением. «Что это он перед нами-то разоряется?» Но проверка подтвердила опасения — через день Главный устроил грандиозный разнос руководителю той самой группы, которую я приложил перед моими недоумевающим товарищами. Подтвердилось! Даже удалось получить время задержки! Конечно, мне было совестно перед хорошим человеком, пострадавшим из-за моего эксперимента (впрочем, элемент разгильдяйства там все же был). Но ничего страшного не произошло. Он так и не понял, за что его разругали: разнос и разнос. Этот парень и в дальнейшем пользовался доверием С.П. Больше я таких проверок, конечно, не устраивал — жестокая и опасная вещь. Но к сведению принял: работаю под колпаком и понятно, куда идет информация… Было, конечно, противно. Единственное, на чем отводил душу, — давал понять, что я знаю о прослушке. Когда во время телефонного разговора замечал, что кто-то подключился, обычно пояснял своему собеседнику, что «эти» опять подслушивают, добавляя какое-нибудь крепкое словцо. Они терпели, не выдавать же себя. Впрочем, постепенно о подслушивании стало широко известно, и они начали срываться. Как-то во время подобного телефонного комментария подслушивающий не выдержал, включился в разговор и завопил: «Что вы себе позволяете!? Это наша работа!» Столкнувшись с подобными фактами, я понял, что и партком, и органы на уровне нашего предприятия фактически работают на С.П. Так же, как на государственном уровне аппарат партии и КГБ служили генсеку. Ни партии, ни КГБ власть в стране не принадлежала. Они были только инструментами власти определенных фигур, и не больше. Какова власть, таков и инструмент. И нечего на них списывать все грехи.

Что же все-таки заставляло Королева начинать каждый свой день на рассвете и заканчивать его глубокой ночью? И каждый такой день был наполнен неудачами, разными ЧП, необходимостью принимать неприятные и рискованные решения (и в какой-то части эти решения оказывались неправильными или неудачными), за которые рано или поздно придется отвечать, получать «арбузы» и разносы! И так изо дня в день — каторга! Что им двигало? Что заставляло его блефовать, браться за все более и более безнадежные и фантастические проекты («потом разберемся!»), брать на себя ответственность за невыполнимые сроки («образуется!»)? Честолюбие? Да, конечно. Об этом уже говорил. Но можно ли все объяснить только честолюбием? Что же еще? Нужда? Конечно, по началу была и нужда, и несбывшиеся надежды, и страдания. За плечами были и голодная юность, и Колыма, и шарашки. Но все это уже ушло в прошлое. Теперь он и академик, и лауреат, и так далее, и тому подобное. Удовольствия? Например, хорошо поесть, выпить? Однажды, кажется, после первого и неудачного старта ракеты Р7, Тюлин после окончания совещания работников НИИ-4, уже глубокой ночью, сказал, потягиваясь и с некоторым злорадством: «Ну и врежет сегодня Серега!» Я взглянул на него с удивлением. Хотя как человека Королева тогда еще практически не знал, все же трудно было представить его любителем топить горе в вине — не тот тип человека. Никогда нетрезвым его не видел, хотя выпить в подходящей компании хорошего коньяка — это он любил. И вкусно поесть, конечно, любил. Насколько помню, он всегда мне казался толстым. Давно замечено, что много и напряженно работающие лидеры становятся толстяками (по крайней мере, так было раньше). Люди такого типа ежедневно работу кончают взвинченные, уставшие, приезжают домой поздно. Надо же как-то разрядиться, расслабиться, прийти в себя, на чем-то душу отвести, успокоиться. Что и происходило за столом. Это могло стать отдушиной, единственной доступной им ежедневной минимальной человеческой радостью и развлечением.

Что стимулирует людей на поступки, связанные с риском, напряжением? Тщеславие, власть, возможность получать дозволенные и недозволенные удовольствия, стремление быть в центре событий? О тщеславии уже тоже говорилось. Но, по-моему, не может тщеславие заставить человека загонять себя в каторжную жизнь. Может быть, все-таки власть? Стремление к власти в природе человека. Почему мы любим детей, щенков, котят? Да, понятно — инстинкт продолжения рода. Но не только! Есть еще и инстинкт власти — мы ими командуем, поучаем, воспитываем! И другой инстинкт их заставляет повиноваться более сильным, от которых зависит сама их жизнь! Это касается не только человека. Вы видели когда-нибудь, как утка плывет во главе своего выводка, созывая и подгоняя непослушных и слишком инициативных? Когда молодняк подрастает, инстинкт повиновения начинает отказывать. У некоторых (может быть, их слишком интенсивно и слишком многие воспитывали?) стимулом жизни становится желание подчинять других. Так что к честолюбию, наверное, можно присоединить и стремление к власти, стремление к самоутверждению.

Королев был безусловно талантливым человеком, честолюбивым. Стремился расширить свои возможности. Пытался создавать филиалы своего КБ в Златоусте, Самаре, Омске, Красноярске. Но, конечно, создать княжество ему не позволяли не только потому, что тогда уж совсем трудно стало бы им управлять. Он и так все время разбрасывался по разным направлениям работ: жидкостные межконтинентальные ракеты, твердотопливные ракеты, ракеты Для подводных лодок, глобальная ракета, которая могла бы поразить цель с разных направлений при запуске с одного и того же старта, спутники связи, космические аппараты и корабли, лунная экспедиция… Принимал на себя все новые и новые обязательства, которые уж никак не мог выполнить.

Для нас его смерть была тяжелейшим ударом: мы почувствовали, как трудно работать без него. Но если бы он прожил еще несколько лет? Что было бы? Обязательства по лунной экспедиции мы бы так и не выполнили. То, что комплекс ракеты H1 с лунными кораблями не был создан, — это вина не его преемника Мишина, а самого Королева: проект Н1−ЛЗ, каким он был заложен, не мог быть реализован. Конечно, ракету H1 можно было сделать. Ну и что бы это дало? Прошло уже более трех десятков лет, но пока ни у нас, ни у американцев не возникло необходимости создать космический аппарат с массой 100 тонн. Так и стояла бы та ракета на складе или в каком-нибудь парке отдыха до сих пор?

В семидесятые годы мы рисовали орбитальную станцию с массой около 100 тонн и с гигантским телескопом. Нарисовать смогли, но сделать телескоп больше и лучше, чем сделанный позже американцами «Хаббл» (с гораздо меньшей массой — около 30 тонн), мы были явно не готовы, как не готовы и по сей день. Думаю, что работы по «Союзу» при его жизни шли бы быстрее, а вот по станциям «Салют» — едва ли.

Кто-то рассказывал мне, что Пилюгин, его старый друг, во время похорон С.П. сказал: «Вовремя Серега умер!»

Первый человек на орбите

При разработке корабля «Восток» мы, естественно, стремились сделать его не только быстрее американцев, но и более надежным — кому хочется начинать свою деятельность с катастрофы? Но как этого добиться? Ответ достаточно тривиальный: с помощью применения предельно надежных, по возможности простых решений, уже апробированных схем и принципов, а также используя оборудование, в основном, уже проверенное в полете, в эксплуатации, а, главное, резервируя везде, где это реально, приборы, агрегаты, механизмы и даже целые системы. Например, комплекс элементов, обеспечивающих очистку воздуха в кабине, создавали, опираясь на опыт подводного флота.

Находить и применять простые решения не так просто. Например, какое выбрать решение системы посадки, что проще: катапультировать космонавтов из спускаемого аппарата с раздельным приземлением людей и техники на своих парашютах или приземлять космонавтов в аппарате? На первый взгляд — второе: не нужно катапультируемое кресло, не нужен и отстреливаемый перед катапультированием космонавта люк. Космонавту в скафандре трудно управлять парашютом, и он может неудачно приземлиться. Наконец, спускаемый аппарат с открытым люком может оказаться на земле далеко от космонавта, что нежелательно при посадке в нерасчетном районе. Но были и другие аргументы: если спускаемый аппарат с космонавтом приземлять мягко, на парашютах, нужно намного увеличить вес парашютной системы. Вес парашютов растет обратно пропорционально квадрату скорости снижения. Конечно, можно было бы создавать парашютно-реактивную систему посадки. Но это требовало дополнительного времени. До создания и надежной экспериментальной отработки такой системы мы не могли на нее ориентироваться.

Еще один способ, который применили впоследствии американцы — сажать аппарат на воду. При этом способе обнаружение аппарата в океане, выход космонавтов из аппарата с открытым люком, плавающего, как правило, на волнующейся поверхности моря, подъем космонавтов и аппарата на корабль — процедура опасная, дорогая и сложная. Нужны авианосцы, вертолеты, специальные самолеты и команды спасателей в районе посадки. И потом при посадке на воду можно использовать только большие водные пространства. А там возможны штормы и плохая видимость. Думаю, что этот путь наши американские коллеги избрали не от хорошей жизни. Возможно, им не хватало лимитов массы для выбора варианта с посадкой на землю.

Одним словом, такой метод посадки нам представлялся более рискованным. И действительно, с одним из кораблей «Меркурий» был случай, когда после приводнения он пошел ко дну, и космонавт едва успел выбраться.

Для максимальной надежности мы выбрали решение, внешне более сложное. Приняли схему раздельной посадки корабля и космонавта. На высоте около семи километров космонавт катапультировался и автономно приземлялся на своем парашюте. Спускаемый аппарат спускался с помощью собственной парашютной системы, и, хотя удар в момент касания был довольно жестким, это не имело значения: ведь космонавта в аппарате уже не было. Катапультирование космонавта должно было применяться и в случае аварии ракеты-носителя на начальном этапе полета. Таким образом, введя катапультирование, мы в какой-то степени решили сразу две задачи.

С выбором схемы приземления связана история с липовой информацией о посадке Гагарина. Какому-то начальству из ВВС и спортивному комиссару авиационной федерации (тоже работнику ВВС), то есть людям, крутившимся около дела, показалось важным зарегистрировать факт первого космического полета в международной организации (якобы для того, чтобы не возникли споры о том, состоялся полет или нет). Они предложили Международной авиационной федерации выступить в качестве официальной организации, чтобы зарегистрировать рекорд на дальность полета первого космического корабля. Но в авиации рекорд на дальность полета регистрируется, только если до самого конца полета не нарушается целостность летательного аппарата, и пилот именно в самолете совершает приземление. В связи с этим руководство ВВС настояло, чтобы в материалах, представляемых для регистрации рекорда, и в сообщении о полете Гагарина было указано, что он приземлился в корабле. Это требование было принято госкомиссией, и нам пришлось врать, ставить себя в дурацкое положение. Тогда же объявили, что ракета поднялась со стартовой площадки вблизи Байконура (причем были названы даже координаты поселка), в 150–200 километрах севернее фактической точки старта, располагавшейся неподалеку от железнодорожной станции Тюра-Там. Опять ложь. Зачем? Каким-то умникам из начальства показалось недопустимым рассекречивать местоположение стартовой площадки первой межконтинентальной ракеты. По технической неграмотности они не знали, да и не хотели знать, что трасса выведения (не проходящая через Байконур) является секретом Полишинеля. Она легко вычисляется по наблюдениям за движением спутника. Но тем не менее мы делали вид, что все в порядке, что это просто космодром называется Байконур, забыв о том, что сами назвали координаты поселка Байконур в качестве места старта первого корабля. У нашего руководства прямо-таки стремление сесть в лужу на глазах у изумленного мира. Сам читать зарубежную прессу не имел возможности, но американцы не могли не знать и об автономном, вне корабля, приземлении космонавта и о фактическом местоположении стартовой площадки.

А в 1964 году корабль «Восход» уже имел систему мягкой посадки, и космонавты приземлялись в корабле, к тому времени Ткачеву и Северину удалось отработать парашютно-реактивную систему приземления спускаемого аппарата, и были установлены кресла новой конструкции с амортизацией. Этой работой они занимались параллельно с работами по «Востокам».

Но прежде чем начинала функционировать система посадки, срабатывала тормозная двигательная установка, импульс которой переводил корабль с орбиты на траекторию спуска. Двигатель этот создали на смежном предприятии под руководством Исаева. А вот способ ориентации, с помощью которого корабль должен быть выставлен так, чтобы импульс тормозного двигателя действовал против направления полета, предстояло еще найти. Задача сводилась, по существу, к определению в полете местной вертикали и направления полета. Оптические датчики горизонта, подобные тем, которые были применены для лунных аппаратов, здесь не годились: момент ориентации мог попасть на время, когда корабль находится в тени Земли. Поэтому решено было применить инфракрасный построитель вертикали, датчики которого фиксировали границу между холодным космосом и теплой Землей. После определения вертикали, а следовательно, и плоскости горизонта, с помощью специального гироскопического прибора (гироорбитанта), отыскивалось направление полета. Придумано было, казалось, неплохо, но возникли сомнения в надежности системы: приборы были очень деликатными, и к тому же построителю вертикали предстояло работать в вакууме.

Поэтому для подстраховки решили добавить к ней простую, но надежную солнечную систему ориентации. Идею, кажется, предложил нам Игорь Марианович Яцунский из НИИ-4, и ее активно отстаивал Молодцов. Идея заключалась в следующем: так подобрать время старта и положение орбиты на спусковом витке, чтобы в нужный для выбранного места посадки момент торможения направление на Солнце хотя бы приблизительно совпадало с нужным направлением тормозного импульса (но знать, конечно, это направление в данном полете надо было точно). Тогда правильную ориентацию корабля можно было бы обеспечить с помощью простого солнечного датчика и в нужный момент запустить двигатель. Это классический пример резервирования даже не отдельного прибора, а целой системы. Поскольку новых систем еще никто не делал, мы стремились резервную систему (если хватало изобретательности и возможностей) сделать по принципиально иной схеме. В вопросе резервирования мы резко расходились с Королевым — по подготовке и по мышлению он был типичный ракетчик. «Какое резервирование? Кто вам позволил? — возражал он. — Понятно, почему у вас вечно дефицит массы!» Но мы с ним по этим вопросам не советовались и не спрашивали его разрешения. У читателя возникнет резонный вопрос: ведь состав аппаратуры, а следовательно, и вопросы резервирования излагались в проекте машины, который мы должны были представлять на подпись С.П. Мы и представляли. Но в моем присутствии он не просматривал и не подписывал проект. «Многотомный проект я внимательно читаю, прежде чем подписать, и ваша помощь для понимания того, что написано, и для оценки качества материала мне не нужна». Просмотр материалов проекта в одиночку позволял ограничиваться листанием страниц и оставлением следов просмотра в виде утверждающей подписи и двух-трех записочек прикрепленных скрепками к отдельным страницам: «Переговорите», «Ред.» и т. п.

Инфракрасная система отказала на первом же пуске беспилотного корабля. Сложный высокооборотный механизм в полете заклинило (так мы впервые столкнулись с проблемой трения в вакууме). Зато система солнечной ориентации действовала безотказно.

Выбрать средство для создания управляющих моментов было делом нетрудным. Условия полета сами диктовали нам решение. Мы применили реактивные сопла, работающие на сжатом азоте. Поначалу решили поставить еще реактивные микродвигатели для ориентации спускаемого аппарата на участке спуска в атмосфере, но потом от них отказались.

Как работает в космосе система ориентации, представить нетрудно. Но вот вопрос: как проверить работу системы на земле? Проверить хотя бы полярность, то есть правильность реакции системы ориентации хотя бы на изменение направления вращения корабля вокруг центра масс. Когда мы поняли, что нужна сложная испытательная установка, проектировать и заказывать ее было уже поздно. То есть опять существенная затяжка работ. И кто-то из нас придумал простейший выход (как обычно, мне казалось, что придумал я, но кто знает — может быть, идея родилась в процессе споров): подвесить собранный корабль на тросе, качать в разные стороны и смотреть, как работают сопла. Управленцы нас сначала на смех подняли, но сами ничего лучше предложить не смогли. Выяснилось, что придумали все же неплохо: на этом «стенде» при подготовке одного из полетов «Востока» обнаружили ошибку в установке блока датчиков угловых скоростей. Оказалось, его установили ровно наоборот: места крепления блоков не предусматривали «защиты от дурака». Только значительно позже (для «Союзов») была построена специальная испытательная платформа, которая использовалась для проверки правильности реакции системы управления на угловые движения корабля.

Наши расчеты показали, что ниже 160–180 километров спутники не удерживаются на орбите: быстро тормозятся в атмосфере. Чтобы обеспечить полет в несколько суток, высота орбиты в перигее должна составлять примерно 200 километров. Но не больше, так как на случай отказа системы ориентации или тормозного двигателя необходимо не более чем за десять дней (запасы пищи и кислорода решили взять как раз на этот срок), чтобы корабль мог затормозиться за счет сопротивления атмосферы и спуститься на Землю. Назвали это «запасным вариантом спуска за счет естественного торможения». Поэтому высота в апогее в соответствии с этими соображениями выбиралась в пределах 250–270 километров.

Наш первоначальный проект являлся по существу исходной диспозицией для предстоящего наступления. Он предусматривал рациональную компоновку корабля, расчет положения центра масс спускаемого аппарата, состав и размещение оборудования, а также разработку основных характеристик и циклограммы — программы работы машины по времени: что, когда и после чего включается, работает и выключается. Потом, конечно, могло выясниться, что какая-то система работает не так или вообще не годится, и должен быть предусмотрен выход из нештатной ситуации.

Особенно напряженная борьба между проектантами и конструкторами всегда велась из-за веса. Споры на эту тему у нас были постоянными, порой напоминая торг на базаре. Часто узлы оказывались тяжелее, чем нам хотелось бы. Вообще-то проектанту проще отстаивать свои позиции, если они базируются на добротной теоретической основе и качественной увязке всех параметров.

Бывало и так, что неправы оказывались мы, проектанты. Вот пример. К спускаемому аппарату должен был крепиться приборно-агрегатный отсек с тормозной двигательной установкой и другим оборудованием. Мне казалось необязательной герметизация этого отсека. Первым высказался против Рязанов, заместитель Тихонравова. Он заявил, что приборов, работающих в вакууме, пока нет, а на разработку и изготовление такого оборудования смежникам потребуется дополнительное время. И вообще неизвестно, сможет ли аппаратура работать в вакууме. Суждения его казались неубедительными и выглядели как продолжение наших обычных споров, как стремление препятствовать нашей работе — ведь нам удалось отодвинуть его работы по созданию спутника-разведчика на второй план. Каждый гнул свою линию, хотя, признаюсь, его отличал спокойный, сдержанный тон, а я шумел. В конце концов я потерпел поражение и с досады решил компоновку отсека не менять, а просто обвести ее контуром герметизации. Получилось, кстати, компактно, хотя по форме, мягко выражаясь, странновато.

Прошло немного времени, и я убедился в том, что был неправ. Если бы прошло мое предложение, это было бы серьезной ошибкой. Все дело в проблеме отвода тепла от прибора и в проверке его работоспособности в вакууме. Если прибор работает на столе в обычной атмосфере, то он будет работать и на орбите в герметичном отсеке с нормальным давлением атмосферы при наличии вентиляции. А если прибор должен работать в вакууме, то нужно позаботиться об отводе тепла, выделяющегося в приборе, и обеспечить проверку работоспособности каждого прибора в барокамере (что требует больших временных затрат). В принципе идея негерметичного приборного отсека была правильной. Американцы делают так и сейчас на автоматических космических аппаратах, и даже на кораблях, если к приборам не требуется доступа, например, для их замены или ремонта в полете. Но тогда мы проиграли бы по времени, а нам хотелось не только создать космический корабль, но и стать первыми! Да, у нас была идиотская тоталитарная система, но мозги-то у нас не хуже, чем у американцев! Конечно, производственно-технологическая база и оснащение приборами у нас были значительно слабее. Поэтому время стало важнейшим фактором. Это был вопрос самоутверждения. Несмотря ни на что мы хотели стать лидерами в космической технике.

Ни тогда, ни позже не читал (не знаю, к своему стыду, других языков) западную прессу и не знаю, чем они объясняли наше опережение. Для меня это дело ясное. По-моему, причина в том, что мы уважали соперников и легко могли представить себе, что американцы могут оказаться впереди, тем более что они начали работать над кораблем раньше нас. И мы гнали себя вперед изо всех сил. Посмотрите, какие сроки: идеи решения — апрель 1958 года, принципиальные решения (отчет-обоснование) — август, начало работ над проектом — ноябрь, первые чертежи корпуса пошли на завод в марте 1959 года, а через два месяца выданы исходные данные на разработку бортовых систем (предварительные еще раньше) и изготовлен первый наземный образец корпуса корабля для комплексной отработки бортовых систем на заводе — и запуск первого беспилотного корабля в мае 1960 года!

В целях сокращения сроков всегда хочется, чтобы проектанты работали сразу вместе с конструкторами. Однако в принципе это неправильно — проекта не получится. Хотя, разумеется, некоторые вопросы мы согласовываем заранее. Конечно, последовательная, поэтапная работа — единственно правильный подход. Но в работе над «Востоком» этот принцип нарушался. Скажем, исходные данные для конструкторов на корпус корабля выпустили еще в марте 1959 года, до завершения общей компоновки. Конструкторы, естественно, роптали и с тревогой следили за нашей работой: ведь по их разработке завод сразу же приступил к изготовлению заготовок для корпусов. Беспокойство понятно: конструкторский отдел Белоусова−Болдырева тогда размещался в том же зале, где и мы. Они наблюдали это непрерывное новгородское вече, размахивание руками, споры и вопли победителей и побежденных. На том этапе только так и могло быть. Хотя, по-моему, в любом конструкторском или научном коллективе всегда находятся своего рода «штатные» спорщики, оппоненты любой новой идее, всегда готовые противопоставить свои веские возражения. Впрочем, оппонировать значительно проще, чем найти решение. В общении с ними чаще, чем хотелось бы, приходилось быть категоричным и жестким.

К осени 1959 года в основном была разработана и техническая документация (чертежи, электрические схемы, инструкции, программы и т. п.). Хорошая техническая документация — основа создания машины, должна быть гарантией надежности и безопасности полета. Мало нарисовать ту или иную конструкцию, предложить оборудование — надо построить логичную схему последовательности операций во время полета, надо, чтобы все было хорошо сделано, правильно собрано, проверено и безупречно работало. Это в значительной степени определяется техдокументацией.

Тогда же в работу включились несколько десятков заводов и конструкторских бюро. Они начали создавать, изготовлять и поставлять оборудование для корабля. Дело было для всех новое, малознакомое. Деловые связи приходилось налаживать разными способами, часто за счет личных знакомств, чтобы не терять время на официальную переписку.

В том же, 1959-м было разработано оборудование наземного обеспечения полетов. Конечно, были и сомнения в отношении того, а сможет ли человек полететь на ракете в космос и вернуться оттуда живым и здоровым. Главная проблема — невесомость. Неизвестно, как перенесет ее человек и сохранит ли разум и работоспособность. Кратковременную невесомость любой человек может легко испытать на себе, подпрыгнув вверх или спрыгнув со стула: ощущение невесомости — это ощущение падения. Но что будет с человеком при длительной невесомости? Тогда на этот вопрос ответа не было. Некоторые утверждали, что в длительной невесомости человек не сможет существовать. Наши предположения были более оптимистичны, хотя и возникали сомнения — как отразится на состоянии организма человека постоянное ощущение падения.

Весной 1960 года начались эксперименты с невесомостью на самолете Ту-104. Невесомость в этих полетах достигалась следующим образом. Самолет поднимался на высоту восемь-десять километров, затем пикировал, набирая дополнительную скорость, и на высоте два-четыре километра резко выходил из пикирования и резко уходил вверх с углом подъема к горизонту около 45 градусов, а далее полет продолжался по инерции, по траектории перемещения брошенного камня. Причем летчик так регулировал тягу двигателей, чтобы она была равна силе аэродинамического сопротивления самолета в каждый момент времени, а рулями управления по тангажу оперировал так, чтобы аэродинамическая подъемная сила была равна нулю. При этом самолет, продолжая двигаться по инерции, сначала поднимался вверх до исходной высоты пикирования, а затем падал примерно до нижней отметки горки. Во время полета по такой горке в самолете создавалась невесомость на 25–30 секунд. Самолет за один полет делал шесть таких «горок невесомости». Естественно, захотелось самому проверить и почувствовать хотя бы такую кратковременную невесомость. Позвонил Северину, организатору этих полетов (в летно-испытательный институте авиапромышленности в г. Жуковском, под Москвой), и договорился. В пустом салоне самолета находились испытатели и животные: кошка и собака.

Что удивило? Как только в первый раз возникла невесомость, я вцепился в поручни кресла мертвой хваткой и только усилием воли я заставил себя разжать руки. То есть от вестибулярного аппарата сигнал падения поступал. Но чувствовал себя при этом нормально. На второй горке смог даже расслабиться, на третьей уже плавал в салоне.

Очень интересно было наблюдать за поведением животных. Собака с возникновением состояния невесомости начинала очень нервничать, но стоило взять ее за ошейник, успокаивалась — доверяла человеку. Совсем другое дело — кот: он принимался отчаянно крутиться в воздухе (а был привязан на веревке к крюку в полу салона), потом как-то исхитрялся дотянуться до крюка, вцеплялся в него всеми четырьмя лапами, злобно озирался по сторонам, выл, и никакие уговоры не помогали. И так на каждой горке: никакого доверия к человеку в сложной ситуации — он действительно сам по себе.

Я участвовал в таких полетах в значительной степени из любопытства. Но в то же время беспокоила мысль: в самолете невесомость всего полминуты, а в космическом полете — минимум час. Еще не решили: ограничить полет одним витком или сразу идти на большее время. Королев твердо ориентировался на одновитковый первый полет (в таких случаях он, как правило, соглашался с медиками). В проект корабля мы заложили возможность полета до десяти дней (это определялось установленными на борту запасами кислорода, воды, пищи, электроэнергии) и были уверены, что не напрасно, — в будущем, наверняка, пригодится. У меня даже была идея (но о ней не говорил), что ощущения полета и, может быть, даже невесомости знакомы организму человека. Кто в детских снах не летал? И я летал, и не только в детстве, а и в возрасте достаточно солидном. Может, проявляется генетическая память? О чем? И тут же ехидный внутренний голос отвечал: конечно, генетическая, мы же еще совсем недавно были с хвостами и прыгали по деревьям.

Тогда бытовало убеждение, что летать можно долго, иначе зачем мы за это взялись, хотя довод, мягко говоря, с точки зрения логики странный. Тем не менее, дальнейшие испытательные полеты корабля-спутника мы планировали на сутки и более.

Было произведено семь испытательных беспилотных запусков корабля, из которых только три удалось выполнить по полной программе с нормальным приземлением в выбранном районе. В мае 1960 года был осуществлен запуск корабля без установки тепловой защиты на спускаемом аппарате. Затем произошла июльская авария носителя в начале полета. И только потом — успешный августовский полет с собаками Белкой и Стрелкой. Еще один пуск в том же 1960-м кончился аварией носителя в конце активного участка. Спускаемый аппарат приземлился в Восточной Сибири, в районе города Тура, собаки оказались живы и здоровы, и этот полет в какой-то степени подтверждал возможность спасения космонавтов при аварии на этом участке полета носителя. В последнем полете 1960 года был не полностью отработан тормозной импульс, и аппарат не нашли. Возможно, он спустился где-нибудь на Дальнем Востоке или в Тихом океане. Еще два успешных беспилотных полета были выполнены в марте 1961 года.

Этим полетам предшествовала стендовая и самолетная отработка отдельных систем, механизмов и другого оборудования. Одновременно проводились испытания трехступенчатого носителя, налаживалась работа и взаимодействие всех наземных служб.

Был изготовлен электрический макет корабля. Сначала в заводском цехе все оборудование, приборы были выложены на столы и этажерки, соединены кабелями. Мы увидели всю сложность машины. Настоящие джунгли, где кабели выглядели, как лианы. Разберутся ли наши электрики и телеметристы в этом тарзаннике?

Обычно здесь начиналось царство испытателей, людей, которые составляют программы и схемы телеметрических измерений, а затем проводят испытания. Так было на ракетных работах.

Ракета работает в одном режиме. Включение, выход двигателей на режим, полет, ориентация ракеты и поддержание режима работы двигателей в соответствии с заданной программой, переходы с одной ступени на другую, набор скорости, выключение двигателей, отделение полезного груза. Все в короткое время, и для данной ракеты режим жестко-единообразный. Как обеспечить надежность управления? «Все операции жестко запаять. Все жестко закрепить в выбранной временной последовательности!» Этакая командно-административная система, реализуемая в управлении полетом ракеты.

Системами управления ракетами занималась фирма Н. А. Пилюгина, талантливого конструктора и инженера, работавшего по принципу: «Это мой вопрос, как мне делать системы управления. Вы выдайте задание, скажите, что надо делать (и потом не мешайте!), а я все сделаю как надо!» И еще долго стремление ввести полную однозначность, детерминизировать, «все запаять» оставалось характерной особенностью многих ведущих работников его фирмы.

Для ракеты эта система (особенно для начального периода развития) себя оправдывала. Но для нас не годилась. Во-первых, в начале работы над проектом мы еще толком не определились, как будем летать. В последовательности операций 1, 2, 3, 4… или 10, 3, 8, 1… Главное желание при выдаче задания разработчикам «борта» (то есть бортовых систем) — сохранить свободу рук и до полета, и в процессе полета. Чтобы можно было маневрировать, обходить трудности, отказы, собственные ошибки. Ну естественно, с этой главной позицией увязывалось и то, что время полета корабля не десять минут, даже не часы, а дни, а потом недели, месяцы, а потом — и годы! И режимы — не один, а десятки, а потом и сотни, причем часто идущие то в разное время, то параллельно, то частично накладываясь друг на друга, а иногда не должны ни в коем случае не идти параллельно. То есть корабль должен походить на живой организм и иметь возможность двигаться к цели не одной дорогой — разными, порой заранее не определенными!

Управленцы в нашем КБ в то время, в основном, тоже были сторонниками «командно-административных принципов». Но разработчики системы управления бортовым комплексом корабля (как стали позднее они называть свою работу) тогда еще работали в нашем отделе и легко понимали нас. Сначала их было немного. Симпатичные инженеры: Юрий Карпов, Владимир Шевелев, Наташа Шустина и еще несколько молодых инженеров. Но потом им дали возможность набрать еще несколько специалистов, и их электрическая компания быстро выросла. И конечно, только они могли разобраться в своих электрических схемах. Поэтому на первых кораблях они были не только лидерами разработки электрической схемы, но и лидерами электрических испытаний. Им надо было работать с сотнями людей (по десяткам систем): как включать, как выключать, а главное, они параллельно работали и над схемами других аппаратов. Начальства много, и каждый норовит дать указания. И самим тоже хочется дать указание. В общем, чувствовали они, наверное, себя, как на плотике в бурном океане неопределенности. И наверное, можно было объяснить их поведение защитной реакцией: они были важные и таинственные, как маги. Особенно Карпов. Высокого роста, хорошо сложенный, симпатичный парень. Разговаривал он всегда с подчеркнутым достоинством, определенностью и с заметной важностью, как будто все знал наперед, что всегда раздражало начальство. Особенно мелкое. Но дело свое ребята знали хорошо. Хотя вначале борт не хотел функционировать, но постепенно наши маги вместе с испытателями, разработчиками систем и телеметристами за месяц-полтора разобрались в этом тарзаннике, и борт начал работать!

Тут произошло первое серьезное столкновение с Королевым. Какой-то гад из внештатных защитников государственных секретов подкинул начальству мысль: можно ли доверять этим мальчишкам, которые в своей жизни не сделали еще ни одной машины? А вдруг корабль не спустим с орбиты? За счет торможения в атмосфере спускаемый аппарат окажется рано или поздно на земле и по закону перевернутого бутерброда, конечно, попадет в руки врагов! И что будет с «вашими гениальными мыслями, реализованными в металле»? Одним словом, кто-то проник в самое сердце начальства. Не было ни в конструкции, ни в приборах «Востока» ничего секретного, и тем более никаких гениальных мыслей начальства (ввиду их полного отсутствия). Но вся документация и, следовательно, сам корабль числились секретными. Зачем? Инженеры не возражали: чертежи и т. п. — целее будут. Начальству это необходимо: что же за разработка, если она не секретная, если такую ценность не нужно охранять?! Сторонники охраны секретов развивали свою мысль: «Нужно разработать и установить на беспилотном корабле систему аварийного подрыва, которая обеспечит разрушение корабля в случае его спуска за пределами нашей территории». Подозреваю в подкидывании мысли о необходимости установки системы аварийного подрыва корабля Чертока: ему подчинялась лаборатория по установке систем аварийного подрыва на боевые ракеты в случае отклонения траектории их полета от расчетных параметров. Но ракетной системой воспользоваться было нельзя: для корабля она не годилась, должна быть более сложной.

Этого было нельзя допустить. Во-первых, нелепость по существу: нет у нас ничего секретного, во-вторых — унизительно. В-третьих — мы потеряем много времени на разработку, испытания и установку опасной и сложной системы. Споры в кабинетах, на больших совещаниях — и везде приходилось оставаться в гордом одиночестве. Никто меня не поддерживал, кроме моих инженеров, но их на все эти споры и совещания не приглашали, и помочь они мне ничем не могли.

А Королев твердо стал за разработку и установку системы аварийного подрыва (АПО) на беспилотных кораблях. Чтобы не терять темпа в работах и с готовым уже первым беспилотным кораблем выйти на летные испытания, мне пришлось выступить с предложением: на первом беспилотном корабле вместо установки АПО снять тепловую защиту, и при возвращении на Землю корабль просто сгорит. Таким образом, в этом первом полете мы не проверим тепловую защиту и систему приземления, но зато проверим все остальное: управление и контроль с Земли, системы управления, ориентации, тепловой режим корабля на орбите, двигатель и т. д. Это предложение было принято.

Было обидно: мы теряли возможность отработки спуска корабля и возможность первыми спустить аппарат с орбиты. Так и случилось! В августе 1960 года, на девять или на десять дней раньше нас, американцы спустили с орбиты свою первую капсулу от спутника-разведчика «Дискавери».