Даже он сам. Это была мирная, однообразная в своей безмятежности картина, порой даже навевающая скуку. Быть может, ему не хватало как раз того, что в избытке имел Грейсон, – жгучего стремления, какой-нибудь цели…

Сидя через проход напротив, Нил Грейсон наблюдал за спящим Ричмондом. Могучее телосложение, но ничего лишнего.

Очевидно, майор принадлежал к тому типу людей, которым не нужно все время тренироваться, чтобы поддерживать форму.

Светло-каштановые волосы коротко подстрижены – вне всякого сомнения, подумал Грейсон, рукою самого мистера Трампера с Керзон-стрит, – на висках легкая белизна, которую пока.даже трудно назвать сединой. Грейсон знал, что Ричмонду около сорока. Некоторые мужчины, вступив в этот возраст, достигают наивысшего расцвета, на многие годы сохраняя физическую силу и темперамент. Майор Ричмонд, похоже, вступил в эту пору недавно и собирался сохранить форму надолго. Его лицо заинтересовало Нила. Он всегда подвергал тщательному, всестороннему изучению тех, в ком видел потенциальных противников, или, напротив, людей, способных принести ему пользу.

Это открытое честное лицо принадлежало к лучшему армейскому типу людей – тех, кто привык взвешивать свои поступки. Когда такой человек отдает приказ, он делает это вполне осознанно, не демонстрируя при этом своей власти. Когда они пили кофе в аэропорту, Нил обратил внимание на выражение настороженности во взгляде голубых глаз Ричмонда, когда тот улыбался. Ему показалось, майор относится к той категории людей, которые попали в армию без особой цели, однако нашли там свое призвание. Он отметил про себя также, что этот человек, должно быть, имеет влияние в той среде, где он, Грейсон, собирается вращаться, и что скорее всего Ричмонд консерватор, ибо другого и представить невозможно… Со временем он мог бы воспользоваться дружбой этого человека. Поэтому в своем «дневничке», который постоянно держал в голове на будущее, он отметил, что по возвращении в Англию непременно постарается получить для себя приглашение в Сорби-Плейс.

Он достал из портфеля книгу и улыбнулся при мысли о возможном когда-нибудь посещении Сорби-Плейс. Ричмонд провел в этом имении всю жизнь, а до него в годы правления лейбористов там жила его семья… Подумать только, одна и та же семья на протяжении нескольких столетий обитала в одном и том же доме! Совсем не то что у него, Нила. К тому времени, когда он окончил Оксфорд, его собственная семья сменила уже более двух десятков дешевых меблированных комнат и убогих, обшарпанных домишек. Да, подумал он, хорошее общество предполагает блистательных, выдающихся людей… И тебе, Нил Грейсон, нужно стать таким. Так держать, старина!

Он повертел в руках книгу, разглядывая яркую зелено-желто-синюю обложку. На переднем плане был изображен густой банановый лес, а над ним и над возвышающимся в кольце облаков кратером вулкана – восходящее солнце. Название книги гласило: «Дженет Харкер. Острова Сан-Бородона». Он раскрыл ее. На форзаце небрежной женской рукой было написано:

«Любимому Нилу от любящей Дженет». Прочтя это и состроив гримасу, он достал из кармана перочинный нож и аккуратно вырезал из книги весь листок. Было бы странно, если бы в кабинете губернаторской резиденции лежала книга с подобной надписью. Два года Дженет жила в Порт-Карлосе, собирая материалы для этой книги, а совсем недавно они снова виделись в Лондоне. Издание туристических путеводителей приносило ей немалые деньги, на которые она, как и на свою дружбу, никогда не скупилась. Все это было, конечно, очень мило', но не более того. Ведь если уж говорить о женитьбе, то тут нужно уметь сделать правильный выбор… Уметь выбрать такую женщину, которая способна уничтожить все преграды на твоем пути и распахнуть все двери, в которые ты хочешь войти…

Вырезав из книги форзац, он снова убрал ее в портфель, вовсе не намереваясь читать ее. Он и так знал все, что можно, о крохотной колонии Сан-Бородон, хотя, надо признаться, писательская манера Дженет напоминала ему ее ласки и была наполнена таким же теплом, нежностью и множеством восклицательных знаков.

***

Стояла тихая ночь. На ровную гладь воды падала узкая полоска бледного лунного света. За их спиной постепенно гасли огни Гибралтара. Тишину нарушали лишь обычные звуки рутинной жизни эскадренного миноносца ее величества «Данун», этого крошечного, уединенного островка, затерявшегося сейчас в бескрайних морских просторах. Из кают-компании доносились отдаленные звуки аккордеона, они смешивались со слабым тарахтением мотора и веселым плеском фосфоресцирующей волны, бьющейся о борт корабля.

На мостике капитан-лейтенант Эдвард Берроуз, для друзей просто Тедди Берроуз, говорил:

– Даже и не надейтесь, что вам удастся разобраться в политической подоплеке этого дела. По-моему, эти ребятки, что сидят там, наверху, и сами-то не очень хорошо понимают, что делают. Чаще всего они просто рубят сплеча и умудряются при этом слыть умниками.

– А по-моему, ситуация предельно ясна, – проговорил Джон Ричмонд. Теперь он был уже в форме и в преддверии предстоящей встречи с губернатором Сан-Бородона даже надел наградные планки.

– Только не пытайтесь объяснить ее мне. Если человек доставляет вам неудобства, избавьтесь от него. Отрубите ему голову или заприте в Тауэре. Вот и все. – Берроуз усмехнулся и сильно, по-лошадиному фыркнул. – А с этим почему-то надо возиться. Он даже тащит с собою весь свой гарем, черт бы его побрал! Хотел бы я послушать, что говорят обо всем этом у меня в команде…

Капитан рассмеялся, нарушив своим громогласным хохотом безмятежную тишину ночи. Его огромное тело сотрясалось до самого основания, а лицо казалось чересчур крупным даже для такой громадины. Кустистые брови, грубые, словно топором вырубленные черты лица, большой добродушный рот…, все это как нельзя лучше подходило к этому неуклюжему, прямолинейному и открытому человеку, который наступит вам на ногу и даже не заметит этого. Руки у него тоже были огромные, сильные и такие же неуклюжие, как и он сам, и чувствовалось, что ловкость и проворство движений они обретают только на корабле.

– У него нет никакого гарема, – возразил Джон. – Только одна жена. Кстати, англичанка.

– Да, я вроде что-то слышал. Вот интересно, что он делает с женой-англичанкой, а?

– Полагаю, то же самое, что делают все мужчины со своими женами, – с улыбкой ответил Джон. – А знаете, ее ведь никто не заставлял ехать с ним. Она добровольно отправилась в это изгнание.

– Как трогательно! – фыркнул Берроуз. – Ну а этот полковник Моци? Говорят, он настоящая змея: злобный и коварный.

Джон усмехнулся:

– Он настоящий солдат. Я разговаривал с людьми, которым довелось воевать против него. Они считают, что им просто крупно повезло, что они поймали и его, и Хадида Шебира.

– Хадид Шебир… – Берроуз вздохнул. – Господи, ну и имена у них! Не выговоришь.

– Из-за этого имени отчасти все и произошло. Когда отец Шебира был убит, его имя и слава потребовали достойного продолжателя. В таких странах, как Кирения, одно лишь имя способно собрать под военные знамена несколько тысяч человек…

– Не утруждайте себя чтением лекций. С меня хватит и того, что я просто доставлю их на Сан-Бородон, а уж потом он будет ваш со всеми потрохами. Хотя, признаться, мне лично очень жаль, что на роль тюремщика выбрали именно вас.

Позже, лежа на койке в каюте, которую он занимал на двоих с первым помощником Берроуза лейтенантом Имреем, Джон вдруг осознал, что слово «тюремщик» застряло у него в голове как заноза. Да, конечно… Кто же он, как не тюремщик? Самый настоящий тюремщик, только высшего класса. Сам он никогда бы не выбрал себе такой работы, но когда служишь в армии, то, как известно, работу не выбираешь: выполняешь, что прикажут. Он представил себе, как завтра утром, когда эта новость появится в газетах, многие из тех, кого он знает, прочтут о депортации Хадида Шебира из Кирении на Сан-Бородон. А рядом они увидят и его имя…, а потом он услышит: «Джонни Ричмонд теперь служит тюремщиком на крохотном островке в Атлантическом океане… Ну что ж, кажется, это все, что могли выжать из него в военном министерстве». А кто-то, быть может, даже вспомнит, что он с Хадидом вместе учился в Оксфорде и они немного знакомы.

Это, должно быть, тоже покажется кому-то забавным.

Джон проспал четыре часа, и как только забрезжил рассвет, снова был на капитанском мостике. Там уже стояли Берроуз со своим первым помощником, а в углу с хмурым и недовольным видом человека, для которого самое ненавистное это вставать спозаранок, ежился, кутаясь в просторное твидовое пальто, Грейсон.

Вокруг царила суматоха и беготня, слышались громкие приказы, лязг и скрежет мотора и снастей. Море светилось каким-то жирноватым, глянцевым блеском, не выказывая при этом признаков жизни.

Через некоторое время Грейсон, посмотрев вперед, кивнул и проговорил:

– Вон они!

Впереди, правда, еще очень далеко, приблизительно в миле от них, Джон разглядел едва заметное облачко дыма и смутные очертания корпуса корабля. Но расстояние между ними быстро сокращалось, и очень скоро оба судна уже разделяло каких-нибудь сто ярдов. Второе судно оказалось яхтой, шедшей под киренийским флагом, на носу ее, ближе к левому борту, красовалась надпись: «Хамса».

Берроуз держал курс прямо на нее.

– Они поменяли название, – сказал он. – Это «Пандора». Раньше она принадлежала одному греческому судовладельцу. Бог ты мой, только посмотрите, что они вытворяют со шлюпкой!

На палубе «Хамсы» царили шум и неразбериха. Небольшая моторная лодка, раскачивавшаяся на шлюпбалках, внезапно стала быстро опускаться вниз, потом остановилась, немного не достигнув воды, – нос ее так и остался приподнятым фута на три по сравнению с кормой. Возле трапа суетились люди, вскоре они образовали нечто вроде прохода и принялись носить к трапу чемоданы.

– Какого черта они тащат багаж?! – возмутился Берроуз.

Грейсон улыбнулся:

– Может, Тедди, они рассчитывают задержаться надолго.

Знаешь, некоторые не любят расставаться со своим барахлом и предпочитают всегда держать его при себе.

– Это же эскадренный миноносец, а не какой-нибудь паршивый пассажирский лайнер. Вот что, Ричмонд, надо бы нам спуститься вниз и встретить их. Только помните, старина, возиться с ними предстоит вам. Вам лучше знать, что с ними делать.

Они спустились на шканцы. Солнце к тому времени уже начинало подниматься над поверхностью моря. На «Дануне» спустили трап, шлюпка двигалась по направлению к миноносцу, быстро рассекая носом водную гладь. Берроуз и офицеры выстроились вдоль палубы. Старшина с унылым, невыразительным лицом, выдающим в нем уроженца Портсмута, передернулся в гримасе, заметив на корме шлюпки целую груду чемоданов.

Ричмонд слышал, как Берроуз в сердцах выдохнул: «Паршивые обезьяны!» Ричмонд улыбнулся. Для Берроуза весь мир четко делился на англичан и на паршивых обезьян. В этом разделении не было злобы или ненависти, просто неповоротливость ума, ограниченность, пронизывавшая этого человека насквозь и оказывавшая влияние на все его суждения. Именно эта ограниченность, подумал Ричмонд, и помешала Берроузу сделать настоящую флотскую карьеру… Но тут ему пришлось оставить эти мысли", так как делегация с «Хамсы» уже поднималась по трапу.

Встреча прошла формально, с, соблюдением всех правил, однако никто не отдавал никаких почестей – состоялся лишь краткий обмен приветствиями.

Через десять минут «Данун» уже шел через пролив на запад: от островов Сан-Бородона его отделяло сорок восемь часов хода.

Их было четверо, и все вместе они образовывали молчаливую, откровенно враждебную группу, демонстративно расположившуюся на противоположном конце длинного стола кают-компании. Хадид Шебир расположился, положив локти на стол, подперев подбородок руками и наполовину закрыв ими лицо.

На нем был старый непромокаемый плащ с поднятым воротником и зеленый шарф, обмотанный вокруг шеи. Слева от него расположился полковник Моци в защитного цвета брюках и таком же кителе, плотно облегавшем тело и застегнутом на все пуговицы. В петлицах он носил неизвестные Джону знаки различия с изображением кривой восточной сабли с восседавшим над ней орлом. Должно быть, символ киренийской национальной армии… Только, подумал Джон, какая же она национальная?

Всего лишь горстка хорошо натасканных преступников, все знания которых состоят лишь в том, как организовывать диверсии и вести партизанскую войну. Моци сидел, скрестив руки поверх фуражки, лежавшей на столе, в одной из них был зажат коротенький костяной мундштук с сигаретой. Справа от Хадида Шебира сидела его жена, на которой поверх платья было накинуто свободного покроя пальто из верблюжьей шерсти, однако лица ее Джон разглядеть не смог из-за низко опущенной головы. Казалось, женщина так сосредоточенно изучает чернильное пятно на скатерти, что не видит и не слышит ничего вокруг. Позади них, прислонившись спиною к стене, стоял слуга, которого они привезли с собою на борт «Дануна», пожилой, невысокий человечек с пробивающейся сквозь смуглую кожу щек седой щетиной, в маленькой облегающей черной шапочке, белом кителе с потускневшими медными пуговицами и плотных черных брюках, заканчивавшихся чуть выше лодыжек. Ноги его были босы. Казалось, будто он всю ночь пробыл на костюмированном балу и вот теперь, застигнутый рассветом, почувствовал наконец непомерную усталость и свой уже преклонный возраст. Он стоял, вперив взгляд в затылок Хадида Шебира с тем же отрешенным вниманием, с каким мадам Шебир разглядывала чернильное пятно.

На какое-то мгновение все они показались Джону единым неделимым целым, поглощенным только собой и своим миром, которым нет дела ни до него, ни до кого-то другого. Обстоятельства сложились так, что он вынужден будет провести в их обществе неизвестно сколько времени…, и у него, конечно, еще будет возможность узнать их поближе. Но сейчас внешность каждого из них являлась для него всего лишь живой оболочкой, под которой, как приходилось только догадываться, скрывается личность. Даже лицо Хадида Шебира, освещенное лучами утреннего солнца, когда он поднимался на борт корабля, было всего лишь смутным продолжением какого-то отдаленного воспоминания времен Оксфорда.

Чувствуя неловкость, вызванную их явной враждебностью, понимая это и стараясь придать голосу как можно больше твердости, Ричмонд проговорил:

– Капитан Берроуз, офицеры и я постараемся сделать все возможное, чтобы вы не испытывали неудобств на борту корабля. Однако вы должны понять, что на борту миноносца не так много свободного места, поэтому вам придется мириться какое-то время с несколько стесненными обстоятельствами.

Полковник Моци поднял голову. Держа мундштук с сигаретой вертикально перед собой, так что тот напоминал восклицательный знак, он сказал:

– С чего вы взяли, что мы понимаем по-английски?

– Ваш лидер Хадид Шебир четыре года учился в Оксфорде, а мадам Шебир, насколько мне известно, англичанка…

– Была англичанкой, – проговорила мадам Шебир, не поднимая головы.

– И вы, полковник, три года прожили в Америке. Однако если хотите изъясняться на родном языке, вам будет предоставлен переводчик.

Полковник Моци опустил мундштук:

– В этом нет необходимости, майор.

– Для мадам Шебир и ее мужа приготовлена каюта. Вам, полковник, мы предоставим другую. А вашего слугу проводят на нижнюю палубу.

Полковник встал. Это был невысокого роста, стройный человек лет пятидесяти, хотя в его темных волосах, гладко зачесанных назад, не было ни единого признака седины. Его внешность как нельзя лучше соответствовала той репутации, которая сложилась об этом человеке и с которой Джон ознакомился перед отъездом из Лондона. Это был суровый, преданный своему делу человек, столь самозабвенно устремленный к цели, что, стоя рядом с ним, вы могли ощущать, будто слышите слабый гул какого-то бесперебойного моторчика, работающего внутри него. Глядя на него, вы сразу же забывали о его невысоком росте, видя перед собой лишь спокойную силу и чувствуя безмятежную глубину лабиринтов его мысли.

Он был наполовину араб, наполовину турок, и его худое, клинообразное лицо казалось словно выструганным острым восточным ножом. Единственное, что придавало его внешности некоторую мягкость, были необыкновенно длинные ресницы, которые так высоко загибались над темными глазами, что почти доставали до бровей.

– Лучше поменяться каютами, – слегка замялся полковник. – Мадам Шебир очень устала и хотела бы остаться одна.

А мы разделим каюту с Хадидом.

– Как вам угодно. Еда будет подаваться здесь. Вам одним.

Слуга – в вашем распоряжении. Погода стоит жаркая, и капитан Берроуз распорядился предоставить вам место на палубе, там для вас поставят тент…

Должно быть, подумал Джон, если посмотреть со стороны, я похож сейчас на владелицу какого-нибудь курортного коттеджа, рьяно зазывающую к себе постояльцев и старательно расписывающую перед ними достоинства своего жилья. Он ни на секунду не сомневался, что эти пленники еще доставят ему немало хлопот и что львиную долю времени ему предстоит потратить на то, чтобы сглаживать углы при возникновении разного рода неприятностей. Ну что ж, в конце концов, это его работа и ему платят за это…

– Как скоро мы предполагаем прибыть на Сан-Бородон?

Это опять голос полковника. Остальные, казалось, абсолютно безучастны к происходящему.

– До Порт-Карлоса примерно два дня ходу.

– И потом?

– А потом вы получите дальнейшие распоряжения относительно вашего… – Джон колебался, не решаясь произнести слова «содержание под арестом», и прежде чем он мысленно нашелся что ответить, полковник Моци без тени юмора сказал:

– Будем называть это квартированием, майор.

– Так вот, дальнейшие распоряжения вы получите от губернатора Сан-Бородона сэра Джорджа Кейтора. Я буду сопровождать вас повсюду и со своей стороны могу обещать, что сделаю все, что в моей власти, чтобы…

Джон не успел договорить, потому что в этот момент мадам Шебир неожиданно встала.

– Бога ради, давайте поскорее покончим со всем этим! – воскликнула она. – Я не сомневаюсь, что вы сделаете все, что в, вашей власти, уверена, что вы будете любезны с нами, и если вода в ванной окажется холодной, мы сможем пожаловаться вам. А если мы не будем вести себя должным образом, вы посадите нас на хлеб и воду…

Хадид Шебир крепко схватил ее за локоть. Он не проронил ни слова, просто держал ее за руку, будто впившись пальцами в ткань рукава ее пальто. Женщина разволновалась и тяжело дышала. Джон заметил, что она вот-вот разрыдается.

На вид ей было чуть больше тридцати; она производила впечатление довольно высокой и гораздо более привлекательной, чем на фотографиях. Сейчас она уже была не похожа на застывшую, безмолвную фигуру. И взгляд ее, обращенный на Ричмонда, выдавал внутреннее кипение страстей. А ведь это, подумал Джон, и есть та почти легендарная мадам Шебир, которая носит на груди медальон с выгравированным на нем словом «Кирения». Да, сейчас она и впрямь держалась так, словно события просто обязаны разворачиваться только вокруг нее и Хадида Шебира. Джону понравилось ее лицо, в нем чувствовались сила и энергия. Жаль, что ему предстоит быть ее тюремщиком, – двухнедельный отпуск в Испании мог бы оказаться куда более приятным времяпровождением. И все же он вовсе был не склонен позволить ей запугать себя.

– Не могу обещать вам водопровода с горячей водой на Море, – произнес он как можно более непринужденно, – но обязательно прослежу за тем, чтобы вас не посадили на хлеб и воду.

При этих словах Хадид Шебир улыбнулся и отпустил локоть жены, она же продолжала стоять, не говоря ни слова.

– Мадам Шебир крайне утомлена, – заметил полковник Моци. – Ей пришлось пережить трудные минуты.

– Понимаю, – ответил Джон.

– Он, видите ли, понимает! – Мэрион саркастически улыбнулась и приподняла бровь, что придало ее лицу удивленно-насмешливое выражение. – Подумать только! Безукоризненно корректный майор Ричмонд, оказывается, все понимает! – Она повернулась и направилась к выходу из кают-компании, потом, остановившись, сказала:

– Я бы хотела пойти к себе. – И легкой быстрой походкой приблизилась к двери, отчего ее распахнутое пальто сползло с плеч. Джон поспешил отдернуть перед нею дверную занавеску. За дверью стоял Нил Грейсон, и, обратившись к нему, Джон попросил:

– Мадам Шебир направляется в свою каюту. Будьте любезны, проводите ее. В ту, что сначала предназначалась для полковника Моци.

Грейсон отвесил мадам Шебир легкий поклон. Она на мгновение остановилась, устало посмотрела на Джона, и он понял: единственное, что ей сейчас необходимо, это сон. Она провела рукою по виску, и Джон заметил, как сверкнули на ее пальцах обручальное кольцо и два перстня с крупными камнями. Зачем было вовлекать ее во все это? – возмущенно подумал майор.

И Шебир и Моци знали, на что идут, они представляют собой ощутимую и грозную силу, и горечь поражения делает их еще более опасными. Но она…

На мгновение ему показалось, что женщина хочет что-то сказать: он видел, как приоткрылись ее губы, но внезапно она передумала и, переступив порог, подошла к Грейсону.

– Абу! – позвал полковник Моци.

Слуга вышел из кают-компании и последовал за мадам Шебир.

Когда они ушли, Хадид Шебир отодвинул стул и поднялся.

Моци тут же вскочил и встал у него за спиной. От Джона не ускользнуло это движение, у него сложилось впечатление, будто оба они инстинктивно отпрянули назад, желая занять оборонительную позицию, судя по всему, хорошо усвоенную ими…

Должно быть, именно так привыкли они передвигаться у себя на родине, осторожно скользя по голым, каменистым ночным тропам, в любой момент готовые вступить в схватку и движимые лишь одной страстью, сжигавшей их изнутри. На мгновение Джон с удивлением подумал о тщетности попытки удержать этих людей под стражей, даже если окружить их бесчисленны-, ми войсками и танками.

Кончиками пальцев Хадид оперся о стол и впервые за все время посмотрел Джону в глаза. Худое, интеллигентное лицо с глубоко посаженными глазами, гладкая и упругая кожа, показавшаяся Джону светлее, чем тогда, в Оксфорде… И все-таки это было уже другое лицо – повзрослевшее: живость черт теперь сменилась суровым величием. Размотав на шее шарф, Хадид проговорил несколько хриплым, но приятным голосом:

– Мы с вами мужчины, майор Ричмонд, и понимаем, что происходит. Но моя жена… – Плечи его передернулись, и этот жест со всей определенностью показал, какую грань он проводит между мужчиной и женщиной. – Она добровольно последовала за мной. Ей было нелегко принять это решение. Она переживает за меня и не может скрыть этого. Вы не должны думать, что ее резкий выпад против вас носит целенаправленный характер. – Он улыбнулся и продолжал:

– Ей не понять того уважения, которое мужчины порой испытывают к своим врагам. К какому полку вы приписаны?

Этот вопрос не удивил Джона: он давно ждал, когда смутное воспоминание оживет в голове Шебира. Конечно, сейчас, может быть, было неуместно говорить об этом, но ему интересно, помнит ли его Хадид. Однако темные, глубоко посаженные глаза Шебира смотрели на него не узнавая, видя в нем всего лишь человека в военной форме, солдата, представителя власти. Для Хадида он сейчас был всего лишь солдатом, имеющим звание и полк приписки.

– К Королевскому Кентскому полку, – ответил Джон. – Я вполне понимаю, что сейчас испытывает мадам Шебир.

Кивнув, Хадид проговорил:

– Это хороший полк. Нам довелось воевать против него в Кирении. А сейчас, майор Ричмонд, мы бы хотели удалиться в свою каюту.