Папа сожрал меня, мать извела меня. Сказки на новый лад

Потом заштопала прореху в мешке из кошачьих шкурок, а Малыш положил золотые короны в мешок, и тот стал почти таким же тяжелым, как прежде. Ведьмина Месть несла мешок, а Малыш взялся за намасленную веревку и зажал ее в зубах, так что всем трем котам пришлось бежать за ним, когда они покинули дом ведьмака Дефекта.

Перед уходом Малыш чиркает спичкой и поджигает дом мертвого ведьмака Дефекта. Но дерьмо горит медленно, если вообще горит, поэтому дом, вероятно, горит до сих пор, если кто-то не пришел и не погасил. Также не исключено, что однажды кто-то придет ловить рыбу на реку, текущую возле дома, и выудит мешок, полный егозливых принцев и принцесс, мокрых и жалких в их кошачьих шкурках: так, среди прочего, можно заполучить себе мужа или жену.

Малыш и Ведьмина Месть шли без остановки, а три кота шагали за ними. Они шли, пока не добрались до маленькой деревни совсем недалеко от того места, где раньше жила мать Малыша; там они поселились в комнате, которую Ведьмина Месть сняла у мясника. Промасленную веревку перерезали и купили клетку, которую повесили на крюк в кухне. В ней они держали котов, но Малыш купил ошейники с поводками и прогуливался иногда с котами по городу.

Иногда он надевал и свой кошачий костюм и выходил рыскать, но Ведьмина Месть бранила его, если заставала в таком наряде. Есть деревенские манеры и есть городские, а Малыш теперь был скорее городским мальчиком.

Ведьмина Месть вела хозяйство. Убирала и готовила, по утрам заправляла постель Малыша. Как и все ведьмины коты, она была всегда занята. Она расплавила золотые короны в сотейнике и начеканила из них монет.

Ведьмина Месть носила шелковое платье, перчатки и густую вуаль и ездила по делам в изящной коляске, Малыш сидел рядом. Она открыла счет в банке и устроила Малыша в частную школу. Купила земельный участок, чтобы построить на нем дом, и каждое утро отправляла Малыша в школу, как бы тот ни плакал. Но по ночам снимала с себя всю одежду и спала на подушке Малыша, а он расчесывал ее бело-рыжий мех.

Иногда среди ночи она подергивалась и стонала, и когда он ее спрашивал, что ей снится, она отвечала:

— Там муравьи! Ты не можешь их вычесать? Скорее, поймай их, если ты меня любишь.

Но муравьев там никогда не было.

Однажды Малыш пришел домой, а кошечка с белыми передними лапами исчезла. Когда он спросил Ведьмину Месть, та ответила, что кошечка вывалилась из клетки и удрала через открытое окно в сад, а пока Ведьмина Месть соображала, что делать, вниз спорхнула ворона и унесла кошечку.

Через несколько месяцев они переехали в новый дом, и Малыш очень осторожно входил в него и выходил — воображал кошечку в темноте, под крыльцом, у себя под ногами.

Малыш подрос. Он не завел друзей ни в деревне, ни в школе, но если вы достаточно большой, друзья вам ни к чему.

Однажды Малыш и Ведьмина Месть ужинали, в дверь к ним постучали. Малыш открыл — перед ним стояли Флора и Джек. На Флоре было унылое пальто из магазина для бережливых, а Джек больше, чем когда-либо, напоминал вязанку хвороста.

— Малыш! — сказала Флора. — Как ты вырос! — Она разрыдалась и принялась заламывать свои прекрасные руки. А Джек, глядя на Ведьмину Месть, спросил:

— А ты кто будешь?

Ведьмина Месть ответила Джеку:

— Кто я? Кошка твоей матери, а ты вязанка хвороста в костюме на два размера больше. Но я никому не скажу этого, если и ты не скажешь.

Джек фыркнул, а Флора прекратила рыдать. Принялась озираться в доме — солнечном и просторном, а также хорошо обставленном.

— Здесь вам обоим найдется местечко, — сказала Ведьмина Месть, — если Малыш не против.

А у Малыша сердце готово было от радости лопнуть — опять вся семья вместе. Флору он отвел в одну спальню, Джека — в другую. Потом они спустились и вторично поужинали, а Малыш с Ведьминой Местью слушали, и коты в висячей клетке слушали, как Флора и Джек рассказывают о своих приключениях.

Кошелек Флоры украл карманник, они продали ведьмин автомобиль, а деньги проиграли в карты. Флора нашла своих родителей, но они оказались парой старых негодяев, которым дочка была совершенно ни к чему. (Слишком старая, чтобы вновь ее продать. Флора поняла, что они замышляют.) Она пошла работать в универсальный магазин, а Джек продавал билеты в кино. Они ругались и мирились, и влюблялись в других, их настигло немало разочарований. Наконец они решили вернуться к ведьминому дому — посмотреть, не сгодится ли на сквот, а то, может, и осталось в нем чего унести и продать.

Но дом, разумеется, сгорел. Они заспорили, что делать дальше, и тут Джек унюхал Малыша, своего брата, внизу, в деревне. И вот они здесь.

— Будете жить здесь, с нами, — сказал Малыш.

Джек и Флора сказали, что они так не могут. У них амбиции, сказали они. У них планы. Недельку-другую поживут, а потом опять уйдут. Ведьмина Месть кивнула и сказала, что это разумно.

Каждый день Малыш приходил из школы и катался с Флорой на двухместном велосипеде. Или сидел дома, и Джек учил его, как удержать монету между двумя пальцами или следить за яйцом, когда оно перемещается из-под одной чашки под другую. Ведьмина Месть научила их играть в бридж, хотя Флора и Джек не могли быть партнерами. Они так ссорились, словно были мужем и женой.

— Чего вы хотите? — спросил однажды Малыш Флору. Он к ней припал, жалея, что больше не кот, что больше не устроиться у нее на коленях. От нее пахло тайнами. — Почему обязательно опять уходить?

Флора погладила Малыша по голове.

— Чего я хочу? Это же просто! Никогда не беспокоиться о деньгах. Хочу выйти замуж и знать, что муж никогда не изменит мне и никогда меня не бросит. — Говоря так, она смотрела на Джека.

А Джек ответил:

— Я хочу богатую жену, которая не станет пререкаться, не будет целыми днями лежать в постели, накрывшись с головой одеялами, рыдать и обзывать меня вязанкой хвороста. — И, говоря так, он смотрел на Флору.

Ведьмина Месть отложила свитер, который вязала Малышу. Посмотрела на Флору, посмотрела на Джека, а потом взглянула на Малыша.

Малыш сходил на кухню и открыл дверь висячей клетки. Вытащил оттуда двух котов и принес их Флоре и Джеку.

— Вот, — сказал он, — муж для тебя, Флора, и жена для тебя, Джек. Принц и принцесса, оба красивые, хорошо воспитанные и, несомненно, состоятельные.

Флора подхватила котика на руки и сказала:

— Не дразнись, Малыш! Слыхано ли дело — выходить замуж за кота!

Ведьмина Месть сказала:

— Весь фокус в том, что хранить их кошачьи шкурки нужно в надежном тайном месте. А если станут дуться или скверно с вами обращаться — зашить их опять в их кошачьи шкурки, положить в мешок и бросить в реку.

После чего чиркнула когтем и разрезала шкуру полосатого кота — и в руках у Флоры оказался голый мужчина. Флора взвизгнула и уронила его на пол. Мужчина был симпатичный, хорошо сложенный, с повадками принца. Не из тех, кого можно принять за кота. Он встал и поклонился — весьма элегантно, хотя и был весь голый. Флора вспыхнула, но осталась, похоже, довольна.

— Сходи принеси какую-нибудь одежду для принца и принцессы, — велела Малышу Ведьмина Месть. Когда он вернулся, за диваном пряталась голая принцесса, а Джек с вожделением на нее пялился.

Пару недель спустя сыграли две свадьбы, а потом Флора уехала с новым мужем, и Джек тоже уехал со своей новой принцессой. Возможно, они жили долго и счастливо.

Ведьмина Месть сказала Малышу:

— У нас нет жены для тебя.

Малыш пожал плечами.

— Я еще слишком молод, — ответил он.

Но сколько б Малыш ни старался, и он стареет. Кошачья шкурка едва сходится у него в плечах. Пуговицы грозят отлететь, когда он пытается их застегнуть. Уже начала пробиваться его собственная шерсть, человечья. По ночам ему снятся сны.

В стекло стучит испанский каблук его матери-ведьмы. В колючих кустах висит принцесса. Она приподнимает подол платья, чтоб он увидел — внизу у нее кошачья шерстка. Теперь она под домом. Хочет выйти за него замуж, но дом провалится, если он ее поцелует. Они с Флорой опять дети, в ведьмином доме. Флора поднимает юбку и говорит: Видишь мою киску? Оттуда и впрямь выглядывает киска, только на обычных кошек не похожа, он таких раньше и не видывал. Он говорит Флоре: У меня тоже есть киска. Но у него не такая.

В конце концов Малыш узнает, что случилось с той маленькой, голодной и голой штукой в лесу, куда она уползла. Оно залезло в кошачью шкурку Малыша, пока тот спал, а потом забралось к нему вовнутрь, в его Малышовую кожу, и теперь забилось к нему в грудь, по-прежнему замерзшее, грустное и голодное. Пожирает его изнутри, растет, и однажды Малыша вовсе не станет, а будет лишь это безымянное голодное дитя в Малышовой шкурке.

Малыш стонет во сне.

А в шкуре Ведьминой Мести завелись муравьи — они сочатся из швов, строем спускаются в простыни и щиплют его: подмышками и между ног, где растет его мех, — и ему больно, там ноет и ноет. Ему снится, что Ведьмина Месть просыпается и приходит, и вылизывает его всего, пока боль не тает. Тает оконное стекло. Муравьи строем уходят прочь по своей длинной намасленной нити.

— Чего ты хочешь? — спрашивает Ведьмина Месть.

Малыш уже не спит и снов не видит. Он отвечает:

— Я хочу маму!

В окно проникает лунный свет, омывает всю их кровать. Ведьмина Месть очень красива — похожа на королеву, на нож, на горящий дом, на кошку, в лунном-то свете. Мех ее блестит. Усы торчат, как вытянутые стежки, воск да нитка. Ведьмина Месть говорит:

— Твоя мама умерла.

— Сними шкуру, — говорит Малыш. Он плачет, а Ведьмина Месть слизывает его слезы. У Малыша щиплет кожу, всю целиком, а под домом кто-то маленький стонет да причитает. — Верни мне маму, — говорит он.

— Ох, миленький, — говорит его мать, ведьма, Ведьмина Месть, — этого я не могу. Я вся полна муравьев. Сними мою шкуру — и муравьи все прольются, от меня ничего не останется.

Малыш говорит:

— Почему ты оставила меня одного?

Его мать ведьма говорит:

— Я никогда не оставляла тебя, ни на миг. Я зашила свою смерть в кошачью шкурку, чтобы остаться с тобой.

— Снимай! Дай мне увидеть тебя! — говорит Малыш. Тянет за простыню на кровати, словно это кошачья шкурка его матери.

Но Ведьмина Месть качает головой. Она вся дрожит и бьет взад-вперед хвостом. И говорит:

— Как можешь ты просить об этом, и как могу тебе я отказать? Знаешь ли, о чем ты меня просишь? Завтра вечером. Попроси меня завтра вечером.

И Малышу приходится этим удовлетвориться. Всю ночь расчесывает он мех своей матери. Его пальцы ищут швы в ее кошачьей шкурке. Когда Ведьмина Месть зевает, он заглядывает ей в рот, надеясь, что там мелькнет мамино лицо. А сам чувствует, как становится меньше и меньше. Утром он будет мал до того, что когда попытается надеть кошачью шкурку, едва справится с пуговицами. Станет такой маленький, такой острый, что чисто муравей, и когда Ведьмина Месть зевнет, он проберется к ней в рот, спустится в живот и пойдет искать свою мать. Если сумеет — поможет маме разрезать ее кошачью шкурку, чтобы она снова из нее вышла зажила с ним в большом мире, а если не захочет выходить, то и он не пойдет. Будет жить там, как моряки приучаются жить в животе той рыбы, что их слопала, будет вести маме хозяйство в доме ее шкурки.

Таков конец истории. Принцесса Маргарет вырастает, чтобы истреблять ведьм и котов. А если нет, придется кому-то другому. Ведьм не бывает, котов — тоже, есть только люди, разодетые в кошачьи шкурки. Они же это не просто так, поди скажи, что так жить нельзя, долго и счастливо, пока муравьи не унесут прочь все Время что ни есть, чтобы построить из него что-то поновей и получше?

* * *

Я жила в Бруклине, у меня должен был выйти первый сборник рассказов, и я собралась ехать по всей стране — гастролировать с писательницей Шелли Джексон. Мы решили, что задумка это неплохая, да и весело же — что-нибудь раздавать на чтениях, и я написала «Кошачью шкурку». Шелли нарисовала иллюстрацию на обложку. Насколько я помню, мне хотелось здесь добиться вот чего: перво-наперво сочинить свою сказку, а не перерабатывать или выворачивать наизнанку старую. Я хотела написать такое, что не походило бы на меня, — это казалось уместным в истории про то, каково жить в кошачьей шкурке. Ну и я стремилась написать что-то быстро: все сочинить, вычитать, напечатать и сброшюровать — всего за три дня, что оставались до наших книжных гастролей. У меня до сих пор хранится пачка этого первого издания: в них есть что-то сказочное — размером с ладонь, сделанные вручную, на бурой оберточной бумаге и с неровным обрезом, а на обложке — рисунок тушью. Что же до самой истории, отправной точкой стали ведьмы и дети, и вопрос, отчего ведьмам эти дети так необходимы. Моя «Кошачья шкурка» — не переработка одной конкретной сказки, но в особом долгу она перед «Кошачьей шкуркой», «Ослиной шкурой» и «Рапунцелью», хотя вообще-то — почти перед ними всеми. Да и перед такими писателями, как Анжела Картер и Юдора Уэлти.

— К. Л. Пер. с англ. М. Н.

Перевод с английского Элины Войцеховской

Крис Эдриэн

ТИГ О'КЕЙН И ТРУП

Ирландия. «Тиг О'Кейн и труп» Уильяма Батлера Йейтса

Жил когда-то на свете юноша по имени Тиг О'Кейн. И был он, пожалуй, слишком красив себе на беду — и уж определенно слишком красив на беду другим, потому что в него влюблялись каждый парень и девушка, какие знакомились с ним, и оттого сердца он разбивал десятками. Жил он в Орландо и как-то раз попробовал поступить в бой-бэнд — и его приняли, из чего он никакого секрета не делал. Собственно, это было вторым, что он сообщал о себе новым знакомцам, первым же было его имя.

Однажды вечером пошел он с друзьями на танцы, и, как обычно, очень многие захотели с ним потанцевать. Люди подходили к нему на танцполе, а он либо танцевал с ними, либо не танцевал, тут все зависело от его самочувствия, да еще от того, кайфуют они или нет, а это он мог оценить и на расстоянии, и в полумраке, и потому, бывало, им до него еще идти да идти, а он уж решает, что они ему без надобности, и поворачивается к ним спиной. В тот вечер на танцах собралась обычная толпа соискателей его благосклонности, одни — вполне, другие — так себе, одни — прекрасные танцоры, другие — просто старательные неумехи. Обычный был вечер, пока не случилось кое-что из ряда вон выходящее.

Тиг ни в какие чужие дела не лез, а вроде как танцевал с красивой девчонкой слева, но также и танцевал, вроде как, с миловидным чуваком справа, как вдруг подваливает к нему совершенно отвратный мужик, влезает, значит, в его личное пространство, отталкивает в сторону чувака с девчонкой и начинает препротивно вихлять бедрами и чреслами — танцует, стало быть. Тиг повернулся к нему спиной, однако мужик обогнул его и опять перед ним корячится. Урод он был просто умопомрачительный; Тиг решил, что ему лет пятьдесят с гаком, если не шестьдесят: руки дряблые, подбородков два, а волосы и вовсе ни в какие ворота.

— Потанцуй со мной, Тиг О'Кейн! — проорал мужик и попытался положить ладони на симпатичные бедра Тига, но тот стряхнул его руки и сказал:

— Вали отсюда, старый тролль!

Однако мужик цеплялся к нему еще пару раз, и Тиг еще пару раз обозвал его троллем и прогнал от себя. Мужик наконец ушел, но его мигом сменила отвратная баба, — такая уродина, что могла приходиться троллю сестрой: те же дряблые руки, избыток подбородков и на голове хрен знает что.

— Вали отсюда, старая ведьма! — закричал Тиг, не дожидаясь, когда и она попросит потанцевать с ней, и отвернулся, и заспешил танцующей походкой на другой край танцпола.

Однако старая ведьма еще трижды отыскивала Тига: один раз в самой середке танцпола, другой — в баре и наконец — в очереди к мужской уборной. Стоит он там, в чужие дела не лезет, и вдруг — здрасьте вам — кто-то ему шею сзади щекочет. Обернулся и увидел все ту же бабищу.

— Эй, малыш, — сказала она. — Потанцевать не желаешь?

— Это ты меня трогала? — спросил Тиг.

— Может, я, может, не я, — отвечала она. — Не об этом речь. Вопрос не в том, а вот, не хочешь ли ты потанцевать со мной?

— Оставь меня в покое, — сказал Тиг. — Ты что, английского не понимаешь?

— Спрашиваю в последний раз, Тиг О'Кейн, — сказала женщина. — Станешь со мной танцевать?

— И за вермильон лет не стану, — ответил Тиг и легонько так оттолкнул ее, о чем сразу и пожалел, хотя она не то чтобы упала, а только отступила, спотыкаясь, на пару-тройку шагов.

— Это долгий срок, Тиг О'Кейн! — сказала старая ведьма и засмеялась, глядя ему в лицо, а Тиг удивился — откуда ей и мужику известно его имя? — он хоть принят в бой-бэнд, но прославиться-то еще не успел.

— Угробили мне вечер, — сообщил он толчку — и, видать, слишком громко сообщил, потому как из соседней кабинки послышалось: «И мне! И мне!» — и слова эти перемежались клекотанием рвоты.

— Мне сильнее, — сказал Тиг, понимая, впрочем, что зря он так разбрюзжался: лучше бы ему вернуться в зал и сделать вид, будто никакие ведьмы и тролли к нему не цеплялись, а весь нынешний вечер не был до этой минуты изгажен уродами и их наглыми выходками. Просто вернуться и потанцевать, — он и попробовал, да только душа у него к этому делу совсем не лежала: кайф-то ему обломали, да и коленца Тига, даже самые коронные, почему-то казались ему какими-то неродными. Как будто кто-то унылый, невзрачный и одинокий вселился в его тело и танцует сам собой. И он решил уйти домой в одиночку и послал семи друзьям смс-ки об этом, потому что они вечно отправляли ему сообщения — мы, дескать, уходим домой в одиночку, как будто он за них отвечает или должен волосы на себе рвать из-за того, что они вот уходят домой в одиночку, а он — ни фига.

Жил Тиг с отцом в большом доме у озера, вернее сказать, жил он совсем рядом с отцом в маленьком домике, стоявшем бок о бок с большим. Домик подарил ему на шестнадцатилетие отец, говоривший, что мальчику нужна независимость, но и присмотр тоже, вот он и подарил сыну домик, напичканный камерами, которые позволяли отцу наблюдать за Тигом, удостоверяясь в том, что тот не совершает ничего способного запятнать честь семьи. Можно было вызвать из дома водителя, но Тиг, взволнованный и удрученный паршиво сложившимся вечером, решил пройтись пешком, даром что путь был не близкий. Он любил ходить пешком, когда с ним приключалась какая-нибудь неприятность, потому что мог притворяться при этом, будто уходит от того, что ему досаждало. Ну и пошел от клуба по ярко освещенным улицам центра, потом по тускло освещенным тротуарам старого города и наконец — по темным аллеям отцова поместья, а жуткие мужик с бабой, испортившие ему вечер своими отвислыми задницами и загребущими лапами, уходили от него все дальше и дальше. Он почти и забыл о них, когда вышел на последний отрезок пути — в окружавшую дом апельсиновую рощу — и различил свет в отцовской комнате, мерцавший за деревьями. «Возможно, — подумал он, — отец почувствовал, что вечер у сына сложился из рук вон плохо, и ждет меня, намереваясь утешить».

Впереди на тропинке заслышались голоса, и Тиг коротко погадал, не отец ли вышел из дома встретить его. Он остановился, прислонился к дереву, и тут налетевший вдруг сильный ветер колыхнул ветви, раскачивая плоды, мягко ударявшие Тига по плечам и лицу. Ветер донес до него голоса, и Тиг понял, что людей впереди немало, но отца среди них нет. «Воры! — подумал он, а затем: — Поклонники!» — поскольку и прежде в поместье забредал всякий люд: и для того, чтобы украсть что-нибудь у отца, и из потребности признаться Тигу в любви. Он наклонился, поднял с земли толстый сук. Сук оказался легким, трухлявым — пришибить им человека нельзя, однако Тиг решил, что для устрашения сойдет и такой.

Тут ветер сменил направление, голоса на миг стихли, и Тиг, вскинув голову, прищурился.

— У меня палка, — сказал он, правда, не так уж и громко. Ударил колокол, тонкий, дребезжащий звон его приплыл откуда-то сверху, и ночь будто еще потемнела. Голоса возвратились всплеском смеха, и Тиг увидел людей — вернее, смутные их очертания: они резвились среди деревьев, подпрыгивая, приплясывая, падая время от времени на землю, недолго катясь по ней и снова вскакивая. Он поднял сук и снова сказал, на этот раз громче, ибо они устремились к нему: — У меня палка!

— Да какая красивенькая! — ответил женский голос, очень знакомый, хоть Тиг и не сразу понял, кому он принадлежит. — Совсем как рука, которая ею размахивает, а, Дикобраз?

Из мрака выступила старая ведьма, которую он уже видел сегодня, и хоть ночь осталась по-прежнему темной, ведьма показалась ему странно освещенной, точно солнце светило только для нее и только на нее. Уродиной она осталась все той же, хоть и укоротилась и скрючилась пуще прежнего, но почему-то выглядела не такой жалкой, как в клубе.

— О, да, Ехидна, дорогая моя, — ответил еще один знакомый голос. Мужик из клуба подступил к ней сзади, обхватил руками и прижался щекой к ее щеке. «Ну конечно, они знакомы», — подумал Тиг. Теперь все ясно, пусть даже и нисколько не ясно, почему они взяли да и выскочили из ночной темноты в двух шагах от его дома.

— Что вы тут делаете? — спросил гневным шепотом Тиг. — Убирайтесь с моей земли!

— Ну а как же, всенепеременно, — сказала женщина. — Всенепременно и в должное время. Но сначала — не потанцуешь ли со мной?

— Нет! — ответил Тиг. — И хватит спрашивать об этом. Глухая ты, что ли? Какое слово из «ни разу за миллион лет» тебе непонятно?

Женщина пританцовывала, переминаясь с ноги на ногу и улыбаясь Тигу, а мужчина за ее спиной проделывал то же самое, но в прямом разнобое с ней — налегал на правую ногу, когда она налегала на левую, и вытягивал шею так, чтобы бросать на Тига взгляды поверх то одного, то другого ее плеча. Все прочие уже собирались за их спинами, — люди, чьи лица озарял, как лицо старухи, свет, исходивший невесть откуда, отчего Тиг даже издали увидел, что все они так же уродливы, как она, а то и похуже: хромее, бесформеннее, либо слишком большие, либо слишком маленькие, и совершенно ясно было, что ни один из них никогда и думать не думал ни о прическах своих, ни об одеждах. Они шаркали ногами или приплясывали, подходя к нему, и наконец, обступили старика и старуху отвратной ватагой.

— За миллион лет? Выходит, через миллион лет потанцуешь?

— Нет! — рявкнул Тиг, уже не боясь разбудить отца. По правде сказать, ему хотелось, чтобы отец вышел из дома с фонариком и дробовиком и разогнал этих жутких недоумков. — Я сказал: ни разу за миллион лет. Ни единого. Или ты не слушаешь меня?