Помоги проекту - поделись книгой:
Сразу после дискуссии Гексли написал письмо своему другу доктору Дайстеру, где объяснял, почему этот уничтожающий оппонента ответ вызвал такой взрыв хохота в зале. С помощью наших друзей-дарвинистов Джона Лаббока и Джозефа Хукера, добавляет он, «мы заставили заткнуться и епископа, и его прихожан».
Почувствовав вкус победы, дарвинисты позднее говорили, что в Оксфорде впервые прозвучали фанфары, возвестившие начало разоблачения организованного религиозного мошенничества. Наука наконец-то добилась независимости от официальной Церкви. По словам дарвинистов, начиная с этого вечера с каждым днем станет все труднее довольствоваться библейским рассказом о происхождении человека. Постепенно религия будет уступать волшебной силе дарвинизма, который, благодаря верным сторонникам Дарвина, все глубже проникает в тайну происхождения человека. Вечер 30 июня 1860 года стал вехой, означавшей победу научного разума над верой и заблуждениями. По крайней мере, так все виделось Гексли и его друзьям. Были ли они правы? Пожалуй, не совсем.
Эпическая конфронтация, произошедшая в июне 1860 года, характеризуется как самая известная битва XIX века после Ватерлоо. Поэтому можно весьма удивиться, узнав, что почти все элементы знаменитого обмена репликами между Гексли и Уилберфорсом до абсурда преувеличены. Как и с другими мифами, рассмотренными в этой книге, по стратегическим соображениям оксфордскому диспуту было придано преувеличенно символическое значение. Первой в этом споре пострадала Истина. Легенда о том, как Гексли одержал победу над Уилберфорсом, жива до сих пор потому, что такая откровенная конфронтация науки и религии позволяет пропагандистам научных взглядов показать науку в самом выгодном для нее свете. Другими словами, религия всегда оставалась главной целью нападок со стороны наиболее воинственных и ревностных ученых. Теологи считают, что они придерживаются некой совокупности неопровержимых основных идей, в которые, как сказал Теннисон, «следует верить, и только верить». В свою очередь, ученые видят главное в том, чтобы уметь расставаться с самыми дорогими их сердцу убеждениями, если того требуют факты. Наука позволяет вести исследования, необремененные ни догмой, ни предвзятостью.
Однако представление о науке и религии как о естественных антагонистах не дает увидеть всю сложность их взаимоотношений в историческом аспекте. Разоблачение устойчивого мифа об оксфордских дебатах позволит исследовать эти отношения и показать, как легко и с использованием каких незначительных ресурсов иногда пишется великая книга развития Науки.
Лишь немногие авторы, повествуя об июньских дебатах 1860 года, удержались от соблазна придать сюжету особый драматизм. Теряющая сознание леди Брюстер и вышедший из себя контр-адмирал Фицрой всегда оказывались в центре внимания. Но на самом деле даже эти эпизоды не должны нас удивлять. Жара в зале и очень тесные корсеты часто приводили к тому, что в викторианские времена какая-нибудь дама сознательно или нечаянно теряла сознание. Что касается Фицроя, то из-за подвижности психики всего через пять лет после этого события он покончил с собой, перерезав себе горло. Кстати, его дядя, лорд Каслрейг, поступил аналогично годом позже. Но обморок леди Брюстер и крики Фицроя — всего лишь незначительные украшения традиционного сюжета. На самом деле главным результатом оксфордских дебатов было то, что обе стороны покинули Оксфордский музей, весьма довольные собой и уверенные в своей окончательной победе.
Так, Уилберфорс, опытный и умелый спорщик, считал, что его словесные хуки оставили не один кровоподтёк на физиономии Гексли. В письме другу, написанном несколько дней спустя, он отмечал: «У меня был довольно длинный бой с Гексли, и, мне кажется, я его изрядно побил». Его оценку разделял и корреспондент газеты «Ивнинг стар», отметивший «большую силу и красноречие» Уилберфорса. Двадцать лет спустя сын епископа кратко упомянул эти оксфордские дебаты в биографии отца, утверждая, что «полная красноречия» речь отца против дарвинизма «произвела сильное впечатление». С ним согласилась лондонская ежедневная газета «Джон Буль». Уилберфорс, как сообщалось в редакционной статье, показал, что дарвиновская работа «Происхождение видов» «выстроена» на очень слабом фундаменте. Возможно, самым удивительным является то, что Уилберфорс вряд ли вообще поднимал деликатный вопрос о родословной Гексли. Даже друзья Гексли считали, что их друг излишне обидчив. Если Гексли и наносил сокрушительные удары, то, похоже, лишь в поединке с тенью.
Воспоминания дарвиниста-ботаника Джозефа Хукера тоже значительно отличаются от общепринятого изложения этого сюжета (можно сразу догадаться, кто тут главный герой. Хукер рассказал Дарвину, как он «чмокнул» Уилберфорса «под бурные аплодисменты». Далее он хвастался, что после его тирады «Сэму пришлось заткнуться»:
Свидетельство Хукера особенно интересно тем, что показывает, как парировал вопрос Гексли. Он «целые сутки после диспута ощущал себя самым популярным человеком в Оксфорде», однако, как замечает Хукер, «не мог заставить аудиторию слушать себя; при этом он не воспользовался явно слабыми аргументами Сэма и не сумел придать своим речам ту форму или экспрессию, которые могли бы захватить зал». Другие, также вполне благожелательные свидетели вспоминают, что Гексли не только не выглядел убедительным, но оказался совершенно не способен заставить другую сторону замолчать, «был бел от гнева» и слишком возбужден, чтобы «как следует выступать». Перевозбуждение, казалось, парализовало его язык.
Создается впечатление, что триумфальный рассказ, который Гексли отправил доктору Дайстеру, был попыткой сохранить хорошую мину при плохой игре, а не гордым повествованием о своем триумфе. Это согласуется и с другими свидетельствами, рассказывающими, как нервничал Гексли на ужине, состоявшемся в день дебатов. И, как и многие другие, Дарвин, по причине своей физической и духовной слабости не присутствовавший на дебатах, так и не смог понять, кто же одержал верх в этом споре. Похоже, самую справедливую оценку дал журнал «Атенаум». Он писал, что обе стороны «нашли себе противников, достойных их клинков; они предъявляли обвинения и контробвинения скорее для того, чтобы доставить удовольствие самим себе и своим друзьям». Этот вечер не выявил ни победителей, ни проигравших.
Вот почему рассказ о знаменитой дискуссии, приведенный в начале главы, сильно расходится в деталях с действительностью. Миф об унижении Уилберфорса возник позднее и был создан истовыми дарвинистами, которые опирались на слишком отредактированные воспоминания Гексли и решили не замечать других свидетельств. Таким образом, сторонники Гексли специально старались внедрить в сознание своих последователей идею о естественном противоречии между тем, что Фрэнсис Бэкон назвал «делами» и «словами» Бога. В сочиненной ими легенде оксфордские дебаты 1860 года предстают как та точка в истории, когда наука смогла наконец освободиться от цепей догмы и покончила со столетиями вынужденного молчания по такому важному вопросу, как место человека в природе. Но на самом деле все было далеко не так.
Тот факт, что между наукой и религией есть фундаментальное отличие, аудитория, собравшаяся в июне 1860 года, воспринимала с трудом. Большинству присутствующих казалось, что разница вообще не существует. Таким образом, Оксфордский музей, куда все направлялись, можно было с полным правом назвать «храмом науки». На входе на них сверху смотрел искусно вырезанный ангел, и нужно сказать, что строительству музея во многом способствовал епископ Уилберфорс. Было бы несправедливо утверждать, что на этом его причастность к науке заканчивалась. Уилберфорс являлся также вице-президентом Британской ассоциации развития науки и накануне сам выступал с научным докладом. Совершенно ясно, что Елейного Сэма нельзя было назвать противником науки, как нельзя было сказать, что он — человек без юмора и идеологически зашоренный. Ему приписывают следующие стихотворные строчки:
Эти строчки, по крайней мере, говорят о том, что их автор умел взглянуть на мир глазами других.
Взгляд Уилберфорса на науку был довольно обычным. Даже в конце XIX века многие ученые видели в природе то, что могло противоречить написанному в Библии; но при определенных оговорках, вызванных открытиями в палеонтологии и геологии, их вполне удовлетворял — пусть даже и не буквально — текст Книги Бытия. Десятки ученых середины Викторианской эпохи утверждали, что наука позволяет по-новому взглянуть на Всемогущего Творца. «Научный поиск, — как заявил лорд Роттесли, открывая 30 июня знаменитые дебаты, — позволяет человеку приблизиться к Богу». Естественная теология была одной из самых продуктивных областей зоологии и ботаники XIX века; она ставила своей задачей проникновение в сложность Творения, поэтому отрицание Бога Творца считалось кощунством. Это направление достигло своего апогея в 30-е годы XIX века, когда были опубликованы «Бриджуотеровские трактаты», изданные престарелым графом Бриджуотером во искупление грехов беспутной жизни. Авторы книги собрали в ней все, что, по их мнению, подтверждало отсутствие конкуренции между наукой и религией и способствовало полезному обмену идеями между ними.
Это, однако, не дает права утверждать, что между наукой и религией не было признаков конфликта, поскольку материализм, т. е. стремление объяснить природу разума, не выходя за рамки физического, уже набирал силу. Как мы видели, анализируя идеи Дарвина (глава 9), в 1844 году шотландец Роберт Чемберс анонимно опубликовал «Следы естественной истории Творения», книгу, в которой бунтарски утверждалось, что человек произошел от простейших организмов. К моменту первой публикации «Происхождения видов» Дарвина в 1859 году и научные, и религиозные круги в равной мере ощущали, что крамольные учения можно сдержать, лишь частично соглашаясь и частично опровергая их.
Книга «Происхождение видов» воспринималась как более серьезный вызов, поскольку ее автором был не какой-то там радикальный буржуа, а уважаемый джентльмен и ученый. Но при всем при том, выступая перед научной аудиторией в Оксфорде в 1860 году, епископ Уилберфорс не считал, что дороги науки и теологии отныне должны разойтись. При поддержке большинства собравшихся ученых, среди которых прежде всего был Ричард Оуэн, бывший в то время самым знаменитым палеонтологом Британии, Уилберфорс подверг дарвинизм весьма серьезной научной критике. На основе разбора книги «Происхождение видов», сделанного самим Уилберфорсом, мы можем легко представить, что он говорил во время дебатов.
Дайте мне хоть один пример, наверное, просил Уилберфорс, чтобы неодомашненное животное со временем меняло свою структуру. Мумии животных, найденные в египетских пирамидах, возможно, заявлял он, по своей анатомии ничем не отличаются от современных. Почему естественный отбор не сделал ничего, чтобы изменить их, за последние четыре тысячи лет? А дарвинисты, вполне вероятно, со своей стороны, утверждали, что у них есть надежные палеонтологические свидетельства, показывающие, как один вид переходил в другой. Это была не только безосновательная риторика; речь шла о судьбе главного дарвиновского аргумента. Не имея убедительной теории наследственности и располагая всего лишь разрозненными палеонтологическими свидетельствами, трудно было защищать принцип естественного отбора, и так было вплоть до начала XX века.
Совершенно ясно, что Уилберфорсу совсем не требовалось взывать к Богу. Он не стал прибегать к цитированию Библии. Вместо этого он сразу показал свою способность наносить удары противоположной стороне, пользуясь ее же терминами и играя на ее поле. Для этого было достаточно подвергнуть сомнению эмпирические догматы «Происхождения видов». Естественно, когда об этом сообщили несчастному больному Дарвину, он вынужден был признать, что возражения, выдвинутые Уилберфорсом против теории эволюции, основанной на принципе естественного отбора, выглядели вполне «разумно». Нет ничего удивительного в том, что большинство присутствовавших на диспуте согласились — дискуссия окончилась ничьей.
Почему при столь сомнительном результате дарвинисты не позволили обществу постепенно забыть это событие? Почему тот спор обрел такое символическое значение? Чтобы ответить на эти вопросы, нужно вспомнить замечания, сделанные некоторыми присутствовавшими: «Молодежь была на стороне Дарвина, тогда как пожилая часть аудитории высказывалась против». Дарвин тоже видел, что его теория своим успехом будет обязана «молодой поросли, которая призвана заменить стариков». Итак, конфликт поколений. Гексли и его сторонники были очень заинтересованы в создании четкого водораздела между наукой и религией. Армия уже совершила нападение и теперь нуждалась в оправдании своей агрессии. Чтобы понять, почему это произошло, внимательно рассмотрим родословную Гексли, и тогда мы увидим, сколь многое разделяло его и епископа — и в человеческом, и в социальном плане.
Несмотря на все свои старания и способности, в мир науки Гексли вошел с большим трудом. Частично это объясняется тем, что он не был «джентльменом», а в викторианском обществе это был большой недостаток. Хотя никто не мог членораздельно сформулировать, что такое «быть джентльменом», тем не менее каждый четко представлял, что это значит. Обязательным условием было наличие хорошей родословной. Поэтому, будучи сыном директора школы с нищенским жалованьем, Гексли никак не мог претендовать на это звание.
Вторым условием принадлежности к этому сословию был доход. Поскольку на людей, «которые сделали себя сами», смотрели в целом как на выскочек, то и хирургическая практика Гексли среди бедняков лондонского Ист-Энда никаких особенных преимуществ ему не принесла. Еще одним аспектом джентльменства являлась система семейных моральных ценностей. И здесь, учитывая то, что одна из его сестер вынуждена была покинуть страну при очень сомнительных обстоятельствах, а вторая была вечно в подпитии или «под кайфом», особых перспектив не было. Поэтому он мог полагаться только на личные качества. Многое ему дало примерное поведение в сочетании с живостью ума и юмором. Тем не менее лишь после нескольких лет работы в качестве судового врача на корабле «Рэтлснейк» и встречи с одним аристократом-благодетелем, на которого он произвел сильное впечатление, Гексли сумел войти в мир науки и добиться долгожданного статуса джентльмена.
Хорошо зная, что такое непосильный труд и лишения, в 1860-е годы Гексли все еще с трудом сводил концы с концами. Будучи ученым с мировым именем и принятым в свете как настоящий джентльмен, он тем не менее не всегда мог расплатиться с бакалейщиком. Проблема его заключалась в том, что тогда принадлежность к науке еще не рассматривалась как профессия, а сама наука была уделом мастеровитых любителей. В ту эпоху сословных привилегий и высокомерия редкий ученый получал плату за свои исследования — это считалось делом неблагородным и даже унизительным. Люди науки, вышедшие из хороших семей и имевшие состояние, утверждали, что поиски истины не должны превращаться в наемный труд. В 1865 году, когда Ричард Оуэн, еще один биолог, вышедший из народа, признался некой графине в том, что получает жалованье за свои исследования, она в ужасе отпрянула от него.
В те времена ни богатые джентльмены-ученые, ни профессионалы, способные оплатить свои опыты из других доходов, не должны были опускаться до зарабатывания денег научным трудом. Конечно, эти ученые-любители, многие из которых принадлежали к церковному сословию, были не очень заинтересованы в создании платных профессорских должностей в университетах, на что возлагали свои надежды выходцы из более низких социальных слоев, такие, например, как Томас Гексли. В результате в 60-е годы XIX века в Великобритании существовало всего с десяток научно-исследовательских центров, финансируемых государством. Поэтому, прокладывая себе путь наверх, Гексли быстро понял ужасную вещь: если ничего не изменится, ему придется всю жизнь раскланиваться перед любителями в дорогих костюмах, а его заработок никогда не будет таким, чтобы гарантировать — судебные исполнители на его пороге не появятся.
И этот молодой, но весьма разумный молодой ученый нашел простое, хотя и радикальное решение. Он знал, что страна начинает все больше и больше ценить науку. Даже знаменитые своей прижимистостью госчиновники стали побаиваться, что английское первенство в науке будет оспорено такими странами, как Германия и Франция. У науки, бесспорно, было светлое будущее. В этих условиях Гексли решил, что государство обязательно решит раскошелиться на настоящих ученых, если большинство любителей удастся удалить из науки или низвести до уровня коллекционеров.
Но как свергнуть уже существовавшую элиту? Тут-то как раз и подвернулись оксфордские дебаты. Гексли отметил, что любители в основном придерживались ортодоксальных христианских взглядов. Большинство из них были уже не способны поменять свои представления. Признаком здравомыслящего джентльмена считалось регулярное посещение церкви. Конформизм был настолько силен, что некоторые вольнодумствующие становились прихожанами сразу двух церквей — так никто не мог наверняка сказать, что в воскресное утро ты не пошел в церковь, а остался дома. В этой ситуации Гексли увидел прекрасную возможность вытеснить богатых любителей, вбив клин между их наукой и их религией. Если зародить в их сознании мысль о том, что любой научный поиск с какого-то момента вступает в противоречие с их основными религиозными принципами, то кодекс чести не позволит им поступиться религией. Исход любителей из науки позволил бы Гексли передать бразды ее правления в руки научных карьеристов. Тогда они смогут обрести финансовые и социальные блага, которые, по их мнению, принадлежали им по праву. Именно по этой причине Гексли писал Дарвину в 1859 году: «Точу когти и клюв, чтобы подготовиться к схватке».
Начиная с конца 50-х годов XIX века Гексли вознамерился «разоблачать» официальную науку как интеллектуального банкрота. Его девиз «Наука против начетничества» обозначил и новую модель науки, которую он продвигал, и то, как его «молодая гвардия» собиралась свергать традиционную научную элиту. Сознательно переопределяя науку в терминах, неприемлемых для англиканской религии, Гексли даже придумал слово «агностик» для того, чтобы характеризовать единственное, по его мнению, справедливое отношение к религии, которое может быть у настоящего ученого. Таким образом, за несколько лет радикальное крыло науки стало агностическим, сугубо антирелигиозным, обладающим очень мощным рычагом для выдавливания любителей из сферы науки. Удачно вспомнив судьбу Галилея, пострадавшего от рук католической церкви, Гексли напомнил общественности, что ее обязанность — «лелеять» и защищать науку от «людей, уничтожающих ее своим молчанием». В риторике Гексли те, кто был в равной мере предан и науке и религии, представали как сила, которая мешает развитию науки, лишая ее духа свободного поиска. Именно в таком контексте мы должны рассматривать оксфордские дебаты.
Для сторонников дарвиновских идей ответы, которые давала теория эволюции на вечные вопросы естественной истории, были менее важны, чем та платформа, которую они выстраивали, чтобы дискредитировать любителей от науки. Стремясь превратить свои радикальные взгляды в новую научную ортодоксию, они создавали ситуацию, в которой любитель, какими бы профессиональными ни были его исследования, мог быть лишен доступа в высокие научные сферы, например в Королевское научное общество.
Неудивительно, что противопоставление науки и религии в исполнении Гексли показалось странным и непонятным многим практикующим ученым. «Молодая гвардия» затеяла «пограничный конфликт» в тот момент, когда многие его участники даже не подозревали о наличии границы. Однако непрерывные нападки на «вмешательство прелатов», заботящихся о «благочестии науки», вскоре сделали свое дело. Епископ Уилберфорс, человек с большими связями, умеющий подчинить аудиторию, к тому же весьма красноречивый, который противостоял Гексли и Хукеру в тот июньский вечер 1869 года, олицетворял для этих реформаторов весь официоз, мешавший их научной карьере, всех их врагов. Как и многие ученые-любители, он обладал хоть и широкими, но очень неглубокими знаниями. Это означало, что его легко представить как дилетанта, который со своими никчемными комментариями по очень серьезному вопросу лишь дискредитировал науку. «Я показал, что Уилберфорс не имеет ни малейшего представления даже об азах ботанической науки», — говорил Хукер после завершения дебатов. Корреспондент газеты «Ивнинг стар» вспоминал, что Гексли назвал «их светлость» «дутым авторитетом».
Если в существовавшем научном сообществе ученым подобало иметь широкие знания, то новички в науке настаивали на том, что ученый должен быть узким специалистом, нисколько не стыдящимся своего незнания того, что лежит за пределами области его интересов. Стремление к специализации — многие рассматривали его как обязательное условие дальнейшего развития науки — поначалу явилось лишь палкой, с помощью которой со двора науки изгоняли любителей. Более того, в этом старании переопределить науку проглядывались идеи сторонников научного метода. Утверждая, что ими руководит лишь не обремененное никакими внутренними мотивами стремление к поиску истины и желание отгородиться от лишних влияний, эти блестящие молодые люди изменили восприятие обществом науки и ученых. Конечно, в сформированном ими идеале виделся молодой ученый, который продвигает науку вперед, получая за это жалованье. Такой вариант, разумеется, не устраивал ни любителей, ни ученых «в общем и целом». Постепенно наука переставала быть приятным досугом для священников и богатеев. С годами на этом поле место находилось только для тех, кто трудился в университетах и научных лабораториях, вот новые ученые и переписали историю, создав свой «миф о сотворении науки». Этим и объясняется огромная разница между тем, что выдавалось за правду, и тем, что реально происходило вечером 30 июня 1860 года.
Решив написать свой вариант истории, верные сторонники дарвинизма не стесняли себя ни в чем и легко перенесли свои радикальные взгляды на все события после дебатов 1860 года. Появились десятки историй и биографий, в которых был полностью оформлен развод дарвиновской работы «Происхождение видов» с Церковью, и Церкви оставалось только горевать по своей утрате. Однако это стандартное изображение событий — не более чем миф. В середине Викторианской эпохи религия уже не была монолитом, и изображать ее как некую сугубо реакционную силу было абсолютно неверным. Еще в 40-е годы XIX века либеральное крыло англиканской церкви, ничем не отличаясь от реформизма, предложенного группой Гексли, утверждало, что Библию следует рассматривать как исторический текст, лишенный духовного значения. Эти священники-ревизионисты стали причиной целого ряда церковных междоусобиц, масштабы которых значительно превосходили по сути ничего не значащее пикирование между Гексли и Уилберфорсом.
Гексли и его компания сумели в своих целях использовать даже внутрицерковные конфликты. Они не постеснялись вступить в союз с инакомыслящей, но влиятельной группой церковников и в 1860 году подписать письмо, протестующее против попытки архиепископа Кентерберийского Уилберфорса и 25 епископов предать нескольких либеральных теологов церковному суду. В последующие годы Гексли и его сподвижники установили крепкие связи с несколькими высокопоставленными священниками. Именно благодаря этим связям в 1882 году удалось добиться похорон Чарльза Дарвина в Вестминстерском аббатстве. Преподобный Фредерик Фаррар, каноник Вестминстерского аббатства и близкий друг Томаса Гексли отпел этого великого безбожника, как полагается. Совершенно очевидно, что прогрессивные деятели Церкви и ученые-реформисты могли выступать совместно даже после оксфордских дебатов 1860 года.
Представление о том, что дороги Церкви и науки разошлись сразу после дебатов 1860 года, несовместимо еще с несколькими неудобными с этой точки зрения фактами. Во-первых, только в XX веке, да и то не сразу, лишь некоторые ученые восприняли атеистические обертоны дарвинизма. Во-вторых, значительная часть духовенства поздневикторианской эпохи была готова на определенные уступки в пользу эволюционной теории.
Рассмотрим сначала ученых. Чарльз Лайель, великий геолог XIX века и преданный друг Дарвина, был потрясен эволюционными аргументами, содержащимися в «Происхождении видов». Однако он не готов был согласиться с наличием «обезьяньих предков» и с тем, что Бог не играл никакой роли в происхождении человека. В своей книге «Древность человечества», вышедшей в 1863 году, этот имевший международное признание ученый представил «кастрированный» вариант дарвинизма, в котором Божественное вмешательство было необходимо для того, чтобы возвысить человека над его животными предками. Это очень огорчило Дарвина, но худшее было еще впереди. В конце 60-х годов Альфред Рассел Уоллес, соавтор эволюционной теории, основанной на принципе естественного отбора, увлекся спиритуализмом и принялся утверждать, что на определенном этапе человеческой эволюции имело место вмешательство Божественной силы, благодаря чему у человека появились умственные способности, которые нельзя объяснить принципом естественного отбора.
Тем временем по другую сторону Атлантики самый известный сторонник дарвинизма, глубоко религиозный ботаник Аса Грей старался примирить теорию эволюции и христианство, утверждая, что Бог ввел законы эволюции и лично обеспечил регулярное появление новых вариаций. Дарвин, Хукер и Гексли воскликнули: «Это измена!» — однако «чистота» взглядов оставила в меньшинстве их, а не Грея. При этом позицию большинства нельзя назвать необоснованной. Как мы видели, Уилберфорс без труда показал, что свидетельства в пользу атеистического дарвинизма были недостаточно убедительными.
Что касается церковников поздневикторианской эпохи, то они готовы были принять эволюционную теорию в ее смягченном варианте. Как Лайель, Грей и Уоллес, они хотели вернуть Богу роль архитектора и надзирателя эволюции. Причем они были не единственными, кто считал, что идеи Дарвина нуждаются в дополнениях. Возможно, самое удивительное в событиях, произошедших после 1859 года, — то, что ученые, церковники и вообще образованные люди начали высказывать определенный скептицизм в отношении теории естественного отбора. Как мы видели в главе 9, идея эволюционных изменений в результате действия слепых сил отбора не была привлекательна для верующих, преисполненных национального оптимизма. Вместо этого большинство предпочло бы эволюционную модель, в которой присутствовали бы внутренняя или порожденная Божественным провидением тенденция к постоянному совершенствованию или же всевидящий Бог, руководящий процессом развития. Такие идеи неизбежного прогресса соответствовали и времени и месту, тогда как колесо рулетки, явно присутствующее в дарвинизме, хотя и не полностью признаваемое самим Дарвином, этому критерию не отвечало.
В результате к 1880-м годам как ученые, так и люди, не занимавшиеся наукой, больше придерживались взглядов, которые можно было бы отнести к религиозно-прогрессистским. За исключением самых упрямых консерваторов, англиканская церковь к этому времени уже признала эволюционную теорию как свидетельство непрерывного прогресса и Божественного всеведения. Вместо того чтобы все больше расходиться в разные стороны, после 1860 года наука и религия продолжали весьма гармонично сосуществовать.
Традиционный рассказ об оксфордской схватке между Томасом Гексли и Сэмюэлем Уилберфорсом сильно расходится со свидетельствами очевидцев. В тот вечер ученые-профессионалы не проиграли, но и не победили. Когда пыль улеглась, религия в Англии оставалась столь же динамичной и мощной социальной силой, как и до этого. И епископ Уилберфорс так же продолжал проповедовать свои религиозные убеждения, как в молодости, когда был юным и амбициозным старшекурсником. По ряду взаимосвязанных причин наука и религия будут существовать бок о бок многие годы. Уилберфорс еще проживет 10 лет, прежде чем погибнет, упав с лошади (Гексли пошутил: один-единственный раз мозг епископа и реальность вошли в соприкосновение, что закончилось для него фатально). И хотя не исключено, что в последние десять лет жизни епископ стал лучше понимать достоинства дарвиновской теории, вероятность этого очень мала. Даже среди его менее консервативной братии дарвинизм оставался теорией меньшинства, и большинство священников высокого ранга считали, что вера в божественно направляемую эволюцию видов полностью соответствует их религиозным чувствам. Поэтому если задаваться вопросом, изменили ли общее мировоззрение оксфордские дебаты, то ответ вряд ли будет положительным.
Однако если обмен ругательствами не привел ни к какому результату, то на более глубоком уровне начали происходить существенные изменения. Реальная значимость этого события заключается в том, что тактика, которую так неумело использовали Гексли и его друзья Джозеф Хукер и Джон Лаббок, постепенно превратилась в стандартный способ их борьбы со священниками и джентльменами от науки, стоявшими на их пути. В Оксфорде эта «молодая гвардия» впервые испытала свою стратегию по изгнанию из науки любителей. Как использование танков в 1917 году в битве при Камбраи[8] первое появление на сцене молодых ученых продемонстрировало не столько их успех, сколько их потенциал. После этого они усовершенствовали свою тактику, расширили атаку и в конце концов добились победы. Прошло немного времени, и Гексли с компанией разработали собственные методы пропаганды. До конца своих дней они вели борьбу под одним и тем же лозунгом: «Наука и религия несовместимы». Любителям все чаще давалось понять, что они являются чуждым науке элементом. Довольно быстро они растеряли свои прошлые завоевания, и к концу века в Королевском научном обществе оставался всего один священник.
Оксфордские баталии обозначили точку, начиная с которой профессиональные ученые приступили к изгнанию из науки всех непрофессионалов. И это — действительный их результат. Однако еще нужно было расчленить дуализм веры и разума, предложенный Дэвидом Юмом. И такая ситуация сложилась. Наука передвинулась поближе к властям предержащим, а религия удалилась от них. В Британии, в отличие от Северной Америки, победа профессиональной науки оказалась настолько неоспоримой, что никто даже и думать не смел о проведении контратаки. Прошло сто сорок лет, и для оксфордского диспута «Наука против религии» сторонников религии пришлось в основном приглашать из Соединенных Штатов. Если бы им дали возможность, то они проявили бы себя так же решительно, как и епископ Уилберфорс. Но доказательств эволюции на сегодняшний день собрано столько, что шансов на победу у Церкви уже нет. Как признался один из слушателей, научные аргументы, направленные против религии, были столь убедительны, что весь процесс стал напоминать ритуальное унижение. Как минимум это является свидетельством большого — как с сугубо научной, так и с идеологической точки зрения — пути, который проделала профессиональная наука с 1860 года, года начала кампании Гексли.
Глава 11
Загнанный в угол
Чарльз Бест и открытие инсулина
Чарльз Герберт Бест — физиолог, который совместно с сэром Фредериком Бантингом впервые выделил (в 1921 году) секрет поджелудочной железы, инсулин, в форме, которая позволила контролировать уровень сахара у собак. Вскоре инсулин стали использовать и при лечении людей. Однако, поскольку Бест получил медицинский диплом только в 1925 году, он не смог разделить с Бантингом и Дж. Дж. Р. Маклеодом Нобелевскую премию по физиологии и медицине, которой те были удостоены в 1923 году за открытие инсулина.
В 1922 году мир узнал о выдающемся открытии в медицине. Диабетикам в коме или на грани голодной смерти стали вводить недавно выделенное вещество, названное инсулином. Группа врачей из Университета Торонто — Фредерик Бантинг, Чарльз Бест, Джеймс Коллип и Джон Дж. Р. Маклеода — применили его в своей практике и получили великолепные результаты. Всего через несколько дней лечения пациенты вставали с постели и начинали жить практически как здоровые люди. Это было одно из тех достижений, что напоминает нам, какое счастье — жить в эпоху научных открытий.
В истории инсулина, который и сегодня продлевает жизнь миллионам диабетиков, отразилось все лучшее, что есть в науке. Это открытие чрезвычайной важности — плод совместных усилий многих поколений ученых всего мира. Еще врачи Древнего Египта заметили, что некоторые люди не могут усваивать сладкую пищу и выделяют мочу с большим содержанием сахара. В начале XIX века патологоанатомы обнаружили связь между диабетом и уменьшенными размерами поджелудочной железы. Пауль Лангерганс, немецкий врач, первым определил участки поджелудочной железы, которые, как будет позднее доказано, выделяют инсулин. Затем исследователи Германии, Соединенных Штатов, Великобритании, Франции, Румынии и Канады провели множество экспериментов над животными, чтобы выделить активное соединение, которого так не хватало диабетикам, и подготовить его для клинического использования. Успех канадской группы под руководством Фредерика Бантинга можно смело назвать результатом международных усилий.
Однако этот научный триумф имеет и оборотную сторону, которая показывает некоторые не очень привлекательные аспекты научной деятельности: безжалостная конкуренция ученых, конфликты и ссоры, повышающие градус серьезных научных дебатов. В науке лавры обычно достаются тому, кто первым пересечет финишную черту. Часто это означает, что те, кто несет эстафетную палочку на заключительном этапе, срывают все аплодисменты, а о тех, кто нес эту палочку на первых этапах, забывают. Яркий тому пример — присуждение Нобелевских премий, которые, как известно, вручаются в ограниченном количестве. И очень часто многие ученые незаслуженно остаются в тени. В случае с открытием инсулина в книгах по истории медицины часто сообщается неверная информация: якобы исследования по выделению инсулина начались в 1921 году, а закончились в 1922-м, причем серьезные работы в этой области вела только группа Бантинга. Неудивительно, что многие ученые из разных стран, например из Восточной Европы, полагали, что их усилия остались несправедливо незамеченными комитетом по Нобелевским премиям. Однако в этой главе я уделю основное внимание довольно продолжительной, отчаянной и бессмысленной междоусобице, которую затеял один из членов «победившей» группы — Чарльз Бест.
Мы уже видели, как Джозефу Листеру удалось переписать историю в свою пользу (глава 8). Но масштабные манипуляции с истиной, предпринятые Листером, не идут ни в какое сравнение с тем, что позволил себе канадский ученый Чарльз Бест. Ибо Бест не только переписал прошлое, но и преследовал тех, кто, по его мнению, украл у него славу, с таким упорством, что иногда это напоминало вендетту. Почти патологическое стремление к признанию помогло ему дискредитировать бывших коллег с такой страстью, убежденностью и последовательностью, что сегодня его версия событий до сих пор признается большой частью медицинского сообщества. Два элемента из созданного им мифа приведены в цитате, предваряющей настоящую главу: во-первых, между ним и Нобелевской премией возникло лишь техническое препятствие; и, во-вторых, именно его опыты, проведенные в 1921 году над животными, убедительно показали, какую роль играет инсулин в лечении диабета.
Однако между тем, что утверждал Бест, и реальными обстоятельствами существует непреодолимая пропасть. Поэтому для начала наша обязанность — прояснить все факты. Исследования известного историка науки Майкла Блисса позволяют нам легко восстановить все происходившее до канадского успеха и в последующие годы с такой точностью, которая ранее была невозможна. Следующий раздел почти полностью обязан своим появлением его исключительно познавательной работе.
В начале 20-х годов XX века группы ученых во многих странах пытались понять связь между поджелудочной железой и диабетом. Значительная часть их исследований заключалась в вивисекции, при которой у собак удалялась поджелудочная железа, чтобы вызвать диабет. Без поджелудочной железы собаки больше не могли сжигать сахар или превращать его в жир. Как правило, после операции собаки впадали в кому и в конце концов умирали. Благодаря этим экспериментам ученые узнали, что поджелудочная железа производит несколько химических соединений; одно из них, как раз отсутствующее у диабетиков, вырабатывается частью поджелудочной железы, которая называется островками Лангерганса[9]. Задача заключалась в том, чтобы выделить это вещество в чистом виде, ввести его собаке с удаленной поджелудочной железой и посмотреть, спасет ли ее такое лечение от преждевременной смерти. Для того чтобы выполнить этот эксперимент, требовалось решить несколько сложных задач. Во-первых, определить это активное химическое вещество. Во-вторых, выделить из остальных веществ, производимых поджелудочной железой. В-третьих, найти способ медленного введения в организм в соответствии с возникающей потребностью.
Работа в лаборатории Университета Торонто началась сразу после того, как Фредерик Бантинг, тогда еще малоизвестный хирург общего профиля, сделал доклад о последствиях блокады панкреатических протоков. Имея награды за храбрость, проявленную им в сражениях Первой мировой войны, Бантинг стремился оставить след и в науке — как медик-исследователь. Он добился своего после доклада о поджелудочной железе. В записных книжках Бантинга сохранились следующие строчки:
Бантинг предложил в эксперименте использовать хирургические нити. Дело было в том, что помимо инсулина, поджелудочная железа вырабатывает еще ферменты (ацинарными клетками), которые разрушает секрет островков Лангерганса. Предыдущие попытки получить результат, удалив поджелудочную железу и вводя полученный из нее экстракт в подопытных животных, окончились неудачей — ферменты поджелудочной железы к этому моменту уже успевали разрушить инсулин. В своем докладе Бантинг предлагал перетянуть протоки железы хирургическими нитями. Поджелудочная железа, изолированная от остального организма, будет медленно отмирать, а островки Лангерганса атрофируются в последнюю очередь. Это дает возможность изолировать их содержимое и ввести подопытным собакам с удаленной поджелудочной железой. Улучшение состояния животного после такой операции будет означать, что Бантинг опередил всех на пути лечения страшной болезни.
Этот метод не отличался новизной. Несколькими годами ранее его испробовала группа американских ученых. Они получили некоторые положительные результаты, однако потом группу покинул ее руководитель и работы остановили. Бантинг ничего не знал об этом и через несколько дней после сделанного им доклада договорился о встрече с главным физиологом Университета Торонто Дж. Дж. Маклеодом. После некоторых колебаний Маклеод предоставил ему лабораторию, нескольких подопытных животных и лаборанта из числа студентов. В то время были свободными два студента: Чарльз Бест и Кларк Нобль. Не исключено, что они бросили жребий, и работать в паре с Бантингом выпало Бесту.
В марте 1921 года работа началась. Под руководством Маклеода Бантинг и Бест у одной части собак поджелудочную железу удаляли, а у другой части — перевязывали. После нескольких недель и ряда неудач перевязанные поджелудочные железы удалось изъять, выделить и обработать участок с островками Лангерданса, а затем ввести содержимое в вену животным с удаленной поджелудочной железой. Результаты получились не совсем ясные. Одну собаку удалось вывести из комы, но она умерла на следующий день. Тем не менее несколько собак после инъекции повысили активность, что прибавило Бантингу и Бесту энтузиазма, в котором они так нуждались. Пока шел эксперимент, Маклеод находился в отпуске в Шотландии. По возвращении, будучи заинтригованным результатами, он тем не менее понял, что Бантингу и Бесту не хватает технических навыков. Для этого эксперимента было важно контролировать уровень сахара в крови каждой собаки до и после инъекции. Понижение уровня сахара означало бы, что полученный препарат содержит гормон, с помощью которого можно лечить диабет. Маклеод, обнаружив, что и Бантинг и Бест делали тесты на сахар редко и нерегулярно, настоял на том, чтобы последующие эксперименты велись точнее и контролировались по многим параметрам.
Последовав совету руководителя, Бантинг и Бест стали проверять уровень сахара в крови собак до и после инъекций. Через несколько месяцев они опубликовали первую статью о своих опытах, где заявляли, что всегда добивались улучшения клинического состояния собак после введения экстракта дегенерировавшей (с наложенной лигатурой) поджелудочной железы. На самом деле все обстояло немного не так. Из их записных книжек совершенно ясно, что Бантинг и Бест довольно селективно отбирали результаты опытов для статьи, и именно поэтому ученые, желавшие повторить их опыты, столкнулись с большими трудностями. Как и в случаях с Луи Пастером, Артуром Эддингтоном и Робертом Милликеном, успехи были преувеличены, а неудачи игнорировались.
На этом этапе, несмотря на множество проведенных опытов, Бантинг и Бест достигли лишь незначительного успеха по сравнению с другими группами ученых, о которых они уже кое-что слышали. Но тут к ним присоединился биохимик Джеймс Коллип, и они пошли вперед очень быстро, делая подкожные инъекции и повысив точность измерений уровня сахара в крови. По предложению Маклеода экстракт, получивший впоследствии название инсулин, тоже был улучшен: его удалось очистить от примесей, находившихся в поджелудочной железе. Но что еще более важно, группа поняла, что может экспериментировать со свежей поджелудочной железой взрослых особей, поскольку теперь они перешли на использование различных фильтратов. Это означало, что операции с наложением лигатуры им больше не нужны. Все эти усовершенствования стали возможны только благодаря Маклеоду и Коллипу. Особенно полезным был вклад Коллипа. По своей собственной инициативе он провел многочисленные опыты с кроликами, и обнаружил, что даже у здоровых животных экстракт понижал уровень сахара в крови. Затем он несколько изменил процесс экстрагирования, что тут же сказалось на результатах. После заключительной фильтрации он сохранил и фильтрат и осадок, а затем решил сравнить их эффективность. Вопреки ожиданиям вскоре стало ясно, что наибольшей эффективностью отличается не фильтрат, а осадок.
Но еще до этого этапа Бантинг и Бест ощутили, что руководство экспериментами быстро переходит к Коллипу, очень опытному и знающему ученому. Его успехи не на шутку встревожили эту пару исследователей. И нужно сказать, для этого у них были веские основания. У Коллипа было все, чем должен обладать настоящий исследователь, а Бантинг и Бест, судя по свидетельствам, собранным Майклом Блиссом, сильно уступали ему в способностях. Вероятно поэтому, не потеряв еще главенства в работе, они решили поскорее проверить экстракт на человеке. Так, и января 1922 года было проведено первое клиническое испытание на пациенте. Больного звали Леонард Томпсон. Результаты оказались самыми печальными. Эффект инъекции был столь незначителен, что его можно было объяснить влиянием других факторов, а у самого Томпсона в месте укола возникла огромная неприглядного вида опухоль. Бантинг и Бест поняли, что поторопились.
После этого эксперимента Бантинг со всей прямотой признался, что их панкреатический экстракт не показал должной эффективности, и тогда его группа и группа Коллипа подписали договор о совместной работе. Никто не хотел, чтобы его обошли в последний момент. Кроме того, неудачный эксперимент на человеке доказал Бантингу и Бесту, что без Коллипа у них ничего не получится. Позднее они благополучно об этом забудут.
В период подготовки испытания экстракта на Леонарде Томпсоне Коллип все усилия направил на выделение и очистку активного вещества. Введенные им технические усовершенствования позволили получать более эффективный экстракт. Всего через несколько недель после неудачи, которую потерпели Бантинг и Бест, он был испробован на людях. По словам Майкла Блисса, «экстракт, очищенный Коллипом, помог вернуть жизнь и здоровье умиравшим от диабета детям». Это действительно было событием огромной важности, и все участники осознавали его как звездный час в своей научной карьере. Еще через две недели, 3 мая 1923 года, Маклеод возвестил миру об открытии инсулина, а год спустя Нобелевская премия по физиологии и медицине была поделена между Фредериком Бантингом и Дж. Дж. Маклеодом. Последующие опросы общественного мнения показали, что Фред Бантинг стал самым знаменитым канадцем в истории, и сегодня он по праву считается одним из выдающихся сыновей своей страны.
Перед нами тот самый случай, когда Нобелевская премия принесла больше проблем, чем радости. Речь Маклеода во время награждения не убавила страстей: он из последних сил расписывал историческую и международную важность вклада Бантинга и Беста и не скупился на похвалы, говоря о группах ученых, работавших над этой проблемой в других странах. Он также дал понять, что именно Джеймсу Коллипу удалось получить высококачественный экстракт. После церемонии награждения Бантинг разделил свою часть премии с младшим коллегой. Маклеод решил не отставать от него и поделился деньгами с Коллипом.
Нобелевская премия была не единственной причиной раздоров. Нужно сказать, что отношения внутри торонтской группы, работавшей над инсулином, никогда не отличались особенной сердечностью. Перед неудачным испытанием инсулина на Леонарде Томпсоне Бест и Бантинг чуть не подрались: Бантингу пришло в голову покритиковать исследовательские методы своего лаборанта. Отношения их несколько улучшились, когда оба осознали, что Маклеод и Коллип представляют для них большую опасность. После присуждения Нобелевской премии отношения осложнились еще больше.
Бантинга возмущало, что Маклеод получил премию, но не потому, что он питал дружеские чувства к Бесту. В связи с тем, что Маклеод стоял во главе факультета, Бантинг опасался, что другие будут относиться к нему, Бантингу, так же, как он сам относится к Бесту. Он был бы спокойнее, если бы при награждении как-то прозвучало, что Чарльз Бест был именно ассистентом Бантинга. Перед ним стояла задача: либо лгать о выдающейся роли Маклеода в этих исследованиях, либо публично опровергнуть этот факт. Нужно сказать, что он выбрал второе.
Все страны любят своих героев, поэтому канадцам так нравилась история открытия инсулина. В этом Бантинг увидел для себя возможность немного переделать историю, и после многократного пересказывания из его версии выпали Маклеод и Коллип. И прямо и косвенно Бантинг старался дать всем понять, что именно ему, автору трех знаменитых строчек из записной книжки, принадлежит приоритет открытия инсулина. Однако это было далеко от истины. Ничего в этих трех строчках не добавляло к тому, что он тогда сообщил в докладе и что в то время делали другие ученые. Более того, уже через год после начала экспериментов в его группе перестали использовать наложение лигатуры на поджелудочную железу при получении экстракта, необходимого для лечения больных диабетом.
Бантинг особенно подчеркивал качество тех своих результатов, что были получены без участия Маклеода и Коллипа. Однако, как мы видели, эти двое ученых не только сыграли важную роль в разработке эффективных методов лечения, но без них Бантинга, скорее всего, ожидала бы неудача. Показательно, что единственный клинический эксперимент, проведенный без участия Коллипа, оказался как минимум клинически неопределенным. Майкл Блисс, например, считает, что «Бантинг и Бест так плохо проводили опыты, что без помощи Маклеода и Коллипа… этим двум молодым канадцам вряд ли удалось бы задержаться в истории медицины». Тем не менее примерно через десять лет после описываемых событий канадцам на лекциях сообщалось, что инсулин открыли Бантинг и Бест.
Национализм тоже мог сыграть свою роль в том, что фамилия Маклеода перестала упоминаться. Он же был шотландцем и, в конце концов, вернулся в Шотландию. Поскольку Коллип, как Бантинг и Бест, был канадцем, то от него исходила самая серьезная угроза репутации этой парочки. Бантинг не хотел делиться славой с человеком, который вскоре еще раз докажет свой высокий профессионализм. А если уж все-таки придется это сделать, то лучше тогда с Бестом. Для Бантинга Бест всегда оставался всего лишь ассистентом, и, говоря о нем, он повсюду характеризовал его как замечательного помощника и доброго друга. Но при этом никогда не наделял Беста способностью к научному предвидению. То есть, если бы жребий выпал не на Беста, а на другого студента, история Бантинга вряд ли бы изменилась.
Таким образом, роль Беста постоянно принижалась, а потому неудивительно, что отношения между этими людьми ухудшались даже после того, как Бантинг поделился с бывшим сотрудником денежной частью премии. Бест уже закусил удила — он хотел, чтобы и ему достался заслуженный, как он считал, кусок от этого пирога славы. К концу 30-х годов Бантинг, и без того излишне вспыльчивый, уже просто ненавидел своего бывшего ассистента.
Вдохновленный свалившейся на него после 1923 года научной известностью, Чарльз Бест захотел, чтобы был создан научно-исследовательский институт, названный его именем. Поскольку в 1930 году Бантинг был удостоен такой чести, то и Бест не хотел отставать от него. Бантинг воспринял это как опасный вызов и принялся всячески ему мешать. «Бест наивен в своем крайнем эгоизме», — негодовал он. В 1940 году Бест, очевидно, из желания поправить свой имидж, предложил себя в качестве медицинского представителя канадского правительства в осажденной Великобритании. Он приложил немало сил, чтобы добиться этой должности, но, когда уже казалось, все удастся, надежды его рухнули. Бантинг решил отправиться за океан сам, мотивируя свое решение рискованностью предприятия. Незадолго до отъезда он заявил: «Если после моей смерти завкафедрой станет сукин сын Бест, то не видать мне покоя в гробу».
В начале 1941 года случилась трагедия: самолет, на котором летел Бантинг, разбился над Ньюфаундлендом, и все, находившиеся на борту, погибли. Это событие лишило Бантинга возможности очистить свою совесть перед Коллипом. Перед отлетом из Канады он высказал желание взять назад все им сказанное о Коллипе. Вероятно, труп Бантинга вертится в гробу, как электродинамо, поскольку через несколько месяцев после его смерти Бест возглавил не только его кафедру, но и весь факультет. Работавший при Бантинге администратор в знак протеста тут же уволился и написал в письме Коллипу: «Я сказал ректору университета, что, как мне кажется, Бест был бы самым последним человеком, кого доктор Бантинг желал бы видеть в этой должности». Но и это не помогло — у ректора не было никаких стимулов выполнить желание покойного. Открытие инсулина гарантировало университету место под солнцем, а назначение Беста лишь прибавило бы авторитета в научном сообществе.
В 1935 году умер Дж. Дж. Маклеод, и у Беста открылись новые возможности переписать историю так, чтобы главная роль в открытии инсулина досталась ему. Принятый им план требовал определенного сочетания желчи и самообмана. В нем проглядывало патологическое стремление к признанию. И первые шаги на этом пути он сделал в 1946 году, когда отмечалось двадцатипятилетие открытия инсулина.
Вспомним: Бантинг никогда не говорил о Бесте как о равном себе, и его подчиненное положение в их группе подтверждается лабораторными записями. Однако в 1946 году Бест вкладывает в уста покойного коллеги совсем иное изложение событий. Выступая перед Американской диабетической ассоциацией, он заявляет:
Каждая фраза была составлена весьма умело. Однократное одновременное упоминание Маклеода и Коллипа как бы говорило, что большего они не заслуживают. Все эти ремарки были произнесены с пафосом человека, не получившего должного признания своих заслуг.
В этой важной для него речи Бест поделился и другими своими претензиями. Во-первых, он понял, что использование спирта улучшает качество фильтрации еще за несколько недель до того, как Маклеод вмешался в проведение опытов. Во-вторых, в своих ранних опытах, которые позволили ему и Бантингу опубликовать первую статью, они контролировали «все признаки и симптомы диабета у собак». В-третьих, он сам лично изготовил первый экстракт из поджелудочной железы, который дали больному. Бест вдохновенно разглагольствовал о том, как они с Бантингом решили заняться исследованиями диабета, потому что жертвами этой болезни пали многие близкие им люди. В течение последующих нескольких лет такие заявления стали для Беста настоящей мантрой. Ложь и полуправда, впервые произнесенные в 1946 году, повторялись снова и снова. Однако, изучив оригиналы записок Бантинга и Беста, историк Майкл Блисс утверждает, что истина заключается в том, что все участники группы внесли свой важный вклад в открытие инсулина, кроме, пожалуй, самого молодого из них, а именно Чарльза Беста.
Теперь мы хорошо знаем, что спиртовая фильтрация была предложена Маклеодом. В течение всего 1921 и 1922 годов вмешательства Маклеода в работу были редкими, но тем не менее невероятно важными. Он был знаком со всеми предыдущими работами по диабету и знал различные методы выделения веществ. В отличие от Бантинга и Беста, он, например, четко понимал, что такое безупречно проведенный опыт. Именно благодаря его руководству Бантинг и Бест научились строго контролировать условия и тщательно проводить наблюдения. Только после того, как Маклеод вернулся в 1921 году из своего отпуска, их эксперименты обрели необходимую надежность.
Из этого следует, что вторая претензия Беста тоже была ложной. Ранние опыты Бантинга и Беста по удалению поджелудочной железы у собак в его изложении были подозрительно успешными. На самом деле попытки продержать собак живыми в течение продолжительного времени с помощью введения им экстракта поджелудочной железы неизбежно заканчивались неудачей. Более того, из-за неаккуратности проведения опытов нельзя было понять, влияет ли введение экстракта на получаемые результаты.
В-третьих, присутствие опытного Коллипа было необходимо для проведения успешных клинических испытаний. Экстракт, который они использовали до его появления, имел слишком много примесей, а реакции, которые он вызывал, были слишком разными.
К счастью для Беста, большинство диабетологов и понятия не имело обо всех этих подробностях. Куда легче поверить словам известного ученого, чем изучать научные статьи и записки, которым на тот момент было больше 20 лет. В результате, к 50-м годам прошлого века близкие друзья Бантинга, Коллипа и Маклеода могли от бессилия только скрипеть зубами: почти все ученые в мире были убеждены, что инсулин своим открытием обязан Бантингу и Бесту, причем даже роль самого Бантинга выглядела довольно сомнительной.
В 1953 году точку в этом вопросе поставил знаменитый английский физиолог Генри Дейл. Поводом для этого было открытие в Университете Торонто Бестовского института. Ничего не зная о вкладе других ученых в создание инсулина, Дейл искренне верил в то, как излагал события его друг Бест, и считал его жертвой ужасной несправедливости. Не исключено, что у Дейла были давние счеты с Маклеодом, и он был рад принизить его роль в открытии инсулина. Но каковы бы ни были тому причины, Дейл выглядел счастливым, произнося речь на открытии института и подтверждая предложенный Бестом вариант этой истории:
Нет ничего удивительного в том, что аудитория в Университете Торонто встретила эти слова громкими овациями. Однако, когда Бесту уже казалось, что признание, к которому он так стремился, совсем рядом, его планы вдруг стали рушиться. Проблема заключалась в том, что лексика и его, и его сторонников потеряла элегантность, характерную для его речи, произнесенной в 1946 году. Явная ложь и вопиющие преувеличения теперь произносились без всякого стеснения. Даже немногословный и скромный Джеймс Коллип, также присутствовавший на докладе, почувствовал, что теряет терпение.
Несколько недель спустя Дейл услышал от знакомых, что Коллип крайне возмущен. Подстрекаемый Бестом, Дейл тут же предположил, что это еще одна несправедливость по отношению к его другу. Чтобы совсем уж убедиться в этом, он пишет письмо Бесту и спрашивает, как тот собирается на это реагировать. Бест тут же принял защитную стойку: «У Коллипа в последние годы было много галлюцинаций». Дальше следовали семь страниц, в которых он аргументировал свою позицию и показывал, сколь мала была роль Коллипа в открытии инсулина. Большинство утверждений в этом послании были совершенно необоснованными. Например, Бест говорил, что до появления Коллипа он уже очистил достаточно инсулина, чтобы собака без поджелудочной железы прожила целых 70 дней, но забывал отметить, что вскрытие животного показало неполное удаление поджелудочной железы. Он также не упоминает и то, что первая инъекция экстракта Леонарду Томпсону не дала положительных результатов и вызвала побочные явления. Дейла такие объяснения удовлетворили, но вскоре Бест стал замечать, что количество легковерных вокруг него резко уменьшается. В 1954 году Национальный совет по кинематографии Канады решил сделать фильм об открытии инсулина как о жемчужине в научной короне Канады. Поначалу Бест и его поклонник Уильям Р. Фисби восприняли это как прекрасную возможность ознакомить с предлагаемой Бестом версией широкую общественность. Прочитав черновик сценария, они без всякого стеснения принялись указывать, какие элементы сюжета стоит оставить без изменения, а какие переписать, чтобы подчеркнуть гениальность Беста. Сцена со жребием быстро исчезла, а вместо нее появились хвастливые воспоминания Беста о том, как он пришел к Маклеоду и Бантингу после того, как от диабета скончался один из его родственников. Бест даже придумал диалог, в котором рассказывал Бантингу о некоторых научных проблемах, возникших значительно позже. Другими словами, в своих воспоминаниях Бест представал в самом лучшем свете. К сожалению для него, сценаристом оказался Лесли Макфарлейн, который слишком любил свою работу.
Лесли Макфарлейн был большим педантом. Заметив огромные расхождения между версией, рассказанной Бестом, и тем изложением событий, которое успел перед смертью подготовить Маклеод, сценарист решил вернуться к первоисточникам. К ним относились и неопубликованные записи 1921 и 1922 годов, принадлежащие Бантингу и переданные его вдовой, а также лабораторные записи соответствующих лет. Против последних вообще было трудно возражать. Находки Макфарлейна вынудили Беста отказаться от некоторых серьезных заявлений. Восстановив последовательность событий, Макфарлейн заставил Беста признать, что работа над инсулином не была закончена к моменту возвращения Маклеода из отпуска и что руководитель группы действительно принимал активное участие в постановке опытов и интерпретации результатов. Однако Бест продолжал утверждать, что он самостоятельно выделил инсулин. Настаивая на том, чтобы фильм закончился на Леонарде Томпсоне, Бест изо всех сил старался скрыть, что этот первый клинический опыт в то время рассматривался как неудачный и совершенно преждевременный, а чистый инсулин, пригодный для лечения, был впоследствии получен Коллипом.
Совет по кинематографии понял, что создание такого фильма может оскорбить многих выдающихся канадских ученых. Глава Национального научно-исследовательского совета быстро разобрался в причинах создавшейся ситуации. «Очень печально, — писал он, — что доктор Бест, бесспорно человек одаренный, посвятил столько времени возвеличиванию собственной роли в открытии инсулина». Съемки фильма решили прекратить, и вместо него появилась существенно укороченная версия. Кинематографисты отказались тратить еще несколько сотен тысяч долларов, дабы не повредить хрупкую репутацию доктора Беста.
Вся эта история должна была бы его насторожить, но, видно, он уже сам так уверовал в изобретенную им полуправду-полуложь, что ничто не могло его смутить. Может быть, именно это не дало ему почувствовать приближение сокрушительного удара по его самолюбию. В 1954 году в «Журнале истории медицины и смежных наук» (Journal of the History of Medicine and Allied Sciences) появилась статья американского врача Джозефа Пратта. Он убедительно доказывал, что вклад Коллипа явился решающим для производства «первого инсулина, когда-либо успешно примененного для лечения диабета». Пратт пришел к выводу, что все четыре участника группы сделали существенный вклад, но это, однако, не умаляет того, что совершил Коллип. Уильям Фисби, помощник и биограф Беста, написал возмущенный ответ, который лишь поднял еще больше вопросов. Со стороны биографа Бантинга поступило предложение опубликовать ранние записи об открытии, сделанные самими участниками в 1922 году. Это совершенно разумное предложение было быстро заблокировано Бестом. Ему казалось, что он попал в осаду, и, не зная, что дальше делать, он решил обратиться к президенту Университета Торонто, который на тот момент являлся собственником этого архива. Президент запретил публикацию, и скандал, так и не разгоревшись, на время утих.
Однако спустя некоторое время стало появляться все больше неприятных для Беста свидетельств. Он часто заявлял, что Маклеод за все время их работы ни разу не дал дельного совета, но в 1957 году в своих же собственных статьях стал это опровергать. Помогая Фисби писать его, Беста, биографию, он обнаружил в своем архиве записи 1922 года, которые доказывали, что несколько процедур по очищению экстракта были выполнены «только благодаря советам доктора Маклеода». Именно ему принадлежала идея использовать для фильтрации спирт. Фисби уговорил Беста на неполную публикацию этого документа, при этом опускалось все, что говорило о неприглядном поведении Беста.
А он, несмотря ни на что, продолжал использовать публичную трибуну для дискредитации Маклеода и Коллипа. Им по-прежнему вменялась кража его идей и его славы. «Как жаль, что я тогда не был канадцем, приближающимся к пенсионному возрасту!» — однажды всплакнул он.
Бест всегда утверждал, что испытание лекарства на Леонарде Томпсоне явилось огромным триумфом, однако в 40–50-е годы прошлого века он заявлял, что действительное открытие инсулина состоялось раньше, когда он и Бантинг работали с собаками, которым ампутировали поджелудочную железу. Такая версия событий была подтверждена в 1957 году, когда Бест прочел лекцию в Лондоне. В ней он распространялся о «семи месяцах слаженной работы с Фредом Бантингом» в 1921 году; о том, что это было «время, которое мы оба воспринимали как Открытие Инсулина». Свою речь он закончил следующей фразой: «Картина тех дней, которую я попытался вам нарисовать, навсегда останется в вашей памяти». В этих словах звучали странные нотки мольбы.
Как Бест и предполагал, многие ушли с ощущением, что ему не досталась Нобелевская премия только из-за происков зловредных коллег. Поскольку в живых уже давно не было ни Бантинга, ни Маклеода, которые могли бы ему возразить, в зале никто не возмутился такой явной несправедливостью. Как показывает статья из энциклопедии, приведенная в начале главы, тогда считалось общепринятым, что инсулин был открыт в 1921 году, а Маклеод и Коллип лишь улучшили то, что уже существовало. В той ситуации, когда не имелось доступа ко многим документам, единственную угрозу для Беста представлял Коллип, но он решил отмолчаться.
Удивительное дело — Бест, отнюдь не уверенный в том, что Коллип будет продолжать молчать, словно старался вывести его из себя. Однако Коллип не изменил себе и промолчал до самой своей смерти в 1965 году. После него даже не осталось конверта с надписью «Вскрыть после моей смерти», и у богини возмездия так и не появилось доказательств. Долгие годы слушая эту чушь, Коллип лишь говорил друзьям, что когда-нибудь обязательно всплывут оригиналы лабораторных записей, и все станет на свои места. Действительно, благодаря Майклу Блиссу это случилось. А Бест — всю свою жизнь он использовал любую возможность и власть, чтобы эти свидетельства не заговорили. По всей вероятности, после смерти Бантинга история открытия инсулина имела лишь один основной источник по имени Чарльз Бест. Редко кому удавалось оказаться в такой ситуации, когда никто не мешает воздавать хвалу самому себе. Еще меньше было в истории людей, которые сумели так себя возвеличить.
Поделиться книгой: