Помоги проекту - поделись книгой:
8. Заместителю председателя Совнаркома Малышеву (отвечал за работу оборонной промышленности): обратить внимание на создание условий для быстрого развития промышленности на Урале и востоке; прежде всего – завершение создания заводов-дублеров в машиностроении, химической и нефтеперерабатывающей промышленности (обратите внимание – уже тогда возводятся заводы-дублеры. –
9. Заместителю председателя Совнаркома Малышеву: здесь, в восточных районах страны, необходимо создать 14 новых доменных печей; между Волгой и Уралом надо иметь вторую нефтяную базу. Малышев должен через три дня высказать предложения по устранению всех недостатков – для вхождения с этим планом в Совнарком».
Многим и многому надо учиться у Сталина. Все, кому были отданы распоряжения, не могли и помыслить, чтобы не доложить об исполнении в срок. Неудивительно, что государственный механизм действовал четко, с высокой эффективностью.
Я уже говорил, что при жизни Сталина каких-либо злобных анекдотов о нем не было. А вот байки, только повышавшие его авторитет, бытовали, передавались из уст в уста.
Сказывают, будто в начале войны вождю стало известно, что войска плохо обеспечены боевым имуществом (он встречался с бойцами и командирами в подмосковных госпиталях, частях, хотя об этом упорно умалчивают). И вот Сталин отдает распоряжение Поскребышеву: вызвать директора завода, производящего бинокли. Тот, естественно, вызвал (назовем его Ивановым, дабы не бросить тень на доброе имя). И между ними состоялся такой разговор:
Иванов молчит.
Директор ясно представлял, что подразумевал Сталин, говоря о «мерах» (да еще в военное время!). Он прямо из Кремля рванул по заводам, которые поставляли комплектующие для сборки биноклей, и там чуть ли не падал на колени перед коллегами-директорами: «Братцы, выручайте! Сталин сказал – если не выполню план, он примет ко мне меры!» И добавлял: «Думаю, примет меры не только ко мне, но и к вам – на фронте недостает биноклей!»
Через месяц Иванов по телефону докладывает: «Товарищ Сталин, завод выпустил 70 тысяч биноклей вместо 40 тысяч по плану и 50 тысяч, потребованных вами».
Иванов всю войну думал, что означало слово «пока»: то ли оно сказано вместо «до свидания», то ли это обещание еще раз вернуться к вопросу о биноклях. А сборочный завод, как и заводы-поставщики, работал отлично.
И еще. Рассказывали, как из кабинета Сталина в приемную выскакивает немолодой мужчина, вытирая платком пот с лысины, и, ни на кого не глядя, говорит: «Ух, этот усатый!» – и бросается к выходу. А в кабинет входит очередной посетитель и, доложив о своем прибытии, мнется у двери.
Сталин вызвал Поскребышева и сказал: «Верните товарища Сидорова». Сидоров еще не успел выйти из здания, охрана его вернула. Он докладывает: «Товарищ Сталин, по вашему распоряжению прибыл».
Таких баек ходило немало, но все они были пронизаны добрым юмором, шуткой, всегда были уважительными по отношению к Сталину. Его авторитет был непререкаем.
Говоря о Сталине, нельзя не вспомнить о характеристике маршала Жукова в книге «Воспоминания и размышления» (М., 1995, глава 10). Сразу замечу: «зигзаги» в судьбе Жукова давали ему право на неоднозначное отношение к Сталину. Ведь именно тот снял его с должности первого заместителя министра обороны, главкома Сухопутных войск. И поставил на командование Одесским военным округом. Но в том-то и ценность характеристики Жукова, что он, пережив потрясение и обиду, связанные с понижением, сохранил офицерскую и гражданскую честь. О Человеке Эпохи маршал говорил правдиво.
Г. Жуков писал: «Стиль работы Ставки – деловой, без нервозности. Свое мнение могли высказывать все. Сталин к каждому обращался одинаково строго и официально. Он умел слушать, когда ему докладывали со знанием дела. Сталин не был человеком, перед которым опасались ставить острые вопросы, боялись спорить, отстаивать свою точку зрения: прошу обратить внимание – такого за ним не водилось.
Лишенный позерства, он подкупал простотой обращения. Свободная манера разговора. Способность четко формулировать мысль. Природный аналитический ум. Большая эрудиция и редкая память. Таким был Сталин. Даже очень искушенные люди, беседуя с ним, внутренне собирались, были начеку. Он говорил тихо, отделяя одну фразу от другой, почти не жестикулируя.
Сталин смеялся редко, а когда смеялся, то тихо, будто про себя. Ценил остроумие и шутку. Писал, как правило, сам, читал много, был широко осведомленным человеком в разнообразных областях. Плюс поразительная работоспособность, умение быстро схватывать материал.
Он обладал сильной волей, а характером – скрытным и порывистым. Обычно спокойный, рассудительный, иногда впадал в раздражение. Тогда ему изменяла объективность, менялся буквально на глазах: бледнел, взгляд становился тяжелым, жестким. Мало было смельчаков, способных выдержать гнев Сталина, отпарировать его удар.
Был ли он военным мыслителем, архитектором строительства Вооруженных сил, знатоком оперативно-стратегических вопросов? Скажу так: Сталин владел вопросами организации фронтовых операций, операций групп фронтов; руководил ими с полным знанием дела; глубоко разбирался в стратегических вопросах. Несомненно, он был достойным Верховным Главнокомандующим».
Сталин проявил себя выдающимся организатором.
Жуков, говоря о нем, упускает некоторые моменты, а на них, по-моему, следовало бы обратить внимание. Например, Сталин отлично разбирался в людях; в относительно короткие сроки смог укрепить все государственные посты дельными работниками. Бросив лозунг «Кадры решают всё!», не ограничился им – проводил большую практическую работу по подготовке специалистов во всех сферах государственной деятельности, в том числе и военной. Это была революция в подготовке кадров.
Дальше. Еще до войны Сталин понял: решающая роль в строительстве Советского государства объективно принадлежит русскому народу. И грузин Сталин как глава государства проводил мудрую национальную политику, не противопоставляя русских другим нациям, а, наоборот, максимально их сближая, но – сохраняя при этом решающую роль русского народа. Народа наиболее многочисленного, живущего во всех республиках Советского Союза; народа, несущего всем знания, передовую культуру, помогающего в организации производства, строительства новой жизни.
Русский народ сыграл решающую роль в разгроме немецко-фашистских захватчиков в годы Великой Отечественной. Вот почему первый тост генералиссимус Сталин на приеме в Кремле в честь участников Парада Победы поднял именно за русский народ.
…Как говорилось выше, фронтовыми операциями, операциями групп фронтов Сталин руководил с полным знанием дела. Некоторые считают, будто этот опыт пришел к нему во время битвы под Сталинградом. Да, эта операция уникальна и неповторима. Все так, но речь идет уже о второй половине 1942-го и начале 1943-го… А что, разве раньше Сталин себя не проявлял? Что, это некий дядя руководил фронтами на всех четырех стратегических направлениях – Северном, Северо-Западном, Западном, Юго-Западном? А чего стоило лишь одно Смоленское сражение, особенно в районе Ельни! Если бы Сталин к тому времени не создал Резервный фронт, то не известно, как развернулись бы последующие события. Но он его создал!
Мало того, он ввел его в сражение именно тогда, когда можно было наиболее эффективно и решительно изменить обстановку в нашу пользу. И миф о непобедимости вермахта был развеян. А оборона Москвы? Наше контрнаступление? Ведь именно оно, это контрнаступление под Москвой, похоронило план молниеносной войны. Вот каков уровень сталинского руководства!..
Есть люди, блестяще сочетающие теоретический и практический ум. Это, прямо скажу, большая редкость. К таким редкостным людям относятся Ленин и Сталин; оба они теоретики и практики создания советской власти, первого в мире социалистического государства. Когда человеческий ум включает в себя, образно говоря, две ипостаси (и теоретическую, и практическую), это, несомненно, ведет к их взаимному обогащению; каждая из них становится по отношению к другой источником энергии.
А интуиция? Тут надо отметить, что с нею нередко связывают бессознательность предчувствия. Верно ли это? По-моему, наоборот, – осознанность. Мы ведем речь о молниеносном умозаключении, которое, перескочив через многие ступеньки, пренебрегая второстепенным, выдает главное – на этот момент решающее. Интуиция требует огромной подготовки. Но если ее нет, то не будет и интуиции. Человек, обладающий незаурядным умом, постоянно работает. Даже среди ночи он может проснуться под давлением мысли…
Интуиция ученого разнится от интуиции, скажем, полководца тем, что последнему порой приходится принимать мгновенные решения. Такие задачи накануне и в ходе войны часто решал Сталин. Мгновенно! Это дано далеко не каждому. А ежели нет ни теоретического, ни практического ума, то, естественно, нет и интуиции.
В апреле – мае 1941-го (несмотря на все пропагандистские трюки Геббельса) ситуация была предельно ясна – война уже стояла у порога нашего дома. А вот о сроках ее начала приходилось гадать. Конечно, сегодня, через призму десятилетий, легко делать выводы: каждому, мол, понятно, что концентрация у границы более полутора сотен дивизий, тысячи танков, тысячи самолетов – это та критическая масса, когда взрыва не миновать.
Все так, но сделать безошибочный вывод совсем не просто. Ведь руководство страны было максимально заинтересовано выиграть год, месяц, неделю, даже день, чтобы успеть произвести как можно больше вооружений, лучше подготовить народ и армию к предстоящим испытаниям. И страна фактически ускоренными темпами готовилась к войне.
В 1939 году решением руководства страны от Москвы до сельского района создаются военные отделы. Их задача – направлять работу мобилизационных органов; организовывать местную противовоздушную оборону, добровольные общества, спортивные клубы.
60 лет назад к службе в армии относились как к священной обязанности и поэтому к ней серьезно готовились.
Уже в 1940 году ввели за правило, чтобы каждый допризывник сдал нормы по новому комплексу ГТО («Готов к труду и обороне»), обязательно овладел одной из военных специальностей, имел значок «Ворошиловский стрелок».
По стране развернулась сеть аэроклубов. Кстати, один из них – и очень хороший – был в Армавире. Он готовил кадры на капитальной основе. Создавал летные группы, а для их обучения имел свой аэродром, учебные корпуса. А еще были планерные и парашютные станции на предприятиях, в ближайших станицах. Этот же клуб руководил кружками авиамоделистов, проводил среди них соревнования, они очень привлекали молодежь. А когда проводили авиационные праздники на аэродроме, в Армавир съезжались люди из самых далеких станиц. И, заметьте, я веду речь только об одном невеликом городе. А сколько их было по всей стране?!
Позже на базе Армавирского аэроклуба было создано известное в СССР Высшее авиационное училище. Оно дало Вооруженным силам тысячи летчиков, прославивших Отечество.
Как видите, подготовка к службе в армии была поставлена на широкую ногу, ей уделялось огромное внимание партийных, советских органов и особенно комсомола. Добавьте к этому Закон «О всеобщей воинской обязанности», принятый в 1939 году. Согласно ему вводилась допризывная подготовка учащихся старших классов, что усиливало оборонно-массовую работу. С того же 1939 года в стране ежегодно стали отмечать Всесоюзный день физкультурника. Он проходил под лозунгом: «Сегодня физкультурник – завтра боец!» Перед войной у нас было свыше 60 тысяч физкультурных коллективов.
Но самое главное наше достояние – морально-политическое единство советского народа, сплочение всех многочисленных наций и народностей в одну семью. Такое было только у нас, в Советском Союзе.
И все это делалось под руководством Сталина и, как правило, по его инициативе.
Теперь о войне.
Фашистская Германия, вероломно нарушив договор о ненападении, без объявления войны обрушилась на СССР всей своей мощью. Для гарантированного достижения успеха Гитлер включил в первый стратегический эшелон 80 % всех сил и средств вермахта, в том числе почти 90 % танковых дивизий и боевой авиации. Удар был огромной силы. Тысячи артиллерийских орудий, в первую очередь крупного калибра, буквально засыпали снарядами пограничные заставы и военные городки. Удары артиллерии наносились по штабам, узлам связи, казармам, местам хранения боевой техники, разведанным ранее огневым точкам.
Авиация немцев проводила массированные налеты на те же объекты. Парализовав их, можно было гарантировать продвижение своих сухопутных войск. Но главным для авиации вермахта было: наши аэродромы, находящиеся там самолеты, арсеналы оружия, склады боеприпасов, узлы железных и шоссейных дорог, порты, войска. В принципе немецкое командование стремилось уничтожить группировки наших войск первого стратегического эшелона. Одной из самых важных задач авиации фашистов было максимально подорвать моральный дух Красной армии, парализовать ее.
Бомбили Минск, Киев, Одессу, Севастополь, Каунас, даже Мурманск… Расчет был на панику, хаос. Разумеется, для Гитлера очень важно было запугать, потрясти наш народ. Те методы, которые отлично срабатывали в Европе, Гитлер перенес и на СССР. Он был уверен в успехе. В войну вступили также Финляндия, Венгрия, Румыния, Италия. Но ничто не помогло Гитлеру, и никаких целей он не добился.
Через полтора часа после вторжения германский посол Ф. Шуленбург вручил нашему правительству (Молотову) ноту, где цинично, ложно заявлялось: Германия вынуждена начать превентивную войну против Советского Союза, поскольку он не выполнил своих обязательств по имеющемуся договору; СССР якобы «готовил удар» ей в спину. Подобного же типа документ Риббентроп (МИД Германии) вручил в тот же день нашему послу в Берлине. Тогда гитлеровская ложь возымела действие и повлияла на определенные круги мировой общественности, но прежде всего на немецкий народ.
22 июня с обращением к народу выступил премьер-министр Англии У. Черчилль: «Никто не был более упорным противником коммунизма, чем я, в течение последних 25 лет. Я не возьму назад ни одного из сказанных мною слов, но сейчас все это отступает на второй план перед лицом разворачивающихся событий. Опасность, угрожающая России, – это опасность, угрожающая нам и США, точно так же, как дело каждого русского, сражающегося за свой очаг и свой дом, – это дело свободных людей и свободных народов во всех частях земного шара» (У. Черчилль. «Вторая мировая война», М., 1997, т. 3, с. 332–333).
23 июня сделал заявление и Государственный департамент США. Оно перекликалось с тем, что сказал Черчилль. А на следующий день Президент США Рузвельт сообщил прямым текстом: «Разумеется, мы собираемся предоставить России всю ту помощь, которую сможем» («Нью-Йорк тайме», 25.06.41). Вслед за президентом в поддержку СССР выступили некоторые сенаторы и конгрессмены, но были и другие – несогласные. Однако «Нью-Йорк таймс» (уже 26.06.41) без долгих слов отрезала: «Пусть не будет никаких заблуждений относительно того, что скорая и полная германская победа явилась бы величайшей катастрофой для Англии и Америки».
Выступление правительств Великобритании и США имело важнейшее международное значение. Это свидетельствовало о полном провале ставки Гитлера на политическую и, следовательно, военную изоляцию СССР. Многие народы мира повернулись лицом к нашей стране. Они понимали: фашизм – это порабощение…
Находясь в Армавире, в глубоком тылу, тем более в юном возрасте (мне было 17 лет), трудно представить трагедию, разыгравшуюся на границе 22 июня. Скупая информация Совинформбюро помогала, однако, выстраивать события, одну общую картину. Прошла неделя, другая, третья. И тогда и мы почувствовали «дыхание и ветер» войны. В город стали прибывать беженцы. На них смотрели с сочувствием, даже с восхищением – побывали в зоне боев! Приехали беженцы и к нашим соседям Рудичам – мать и дочь, они были из Риги. Помню, на них приходили смотреть с соседних улиц, словно на героев.
А потом немецкая авиация добралась и до Армавира. Вообще фашисты старались небольшими группами самолетов проникать в глубь страны и сбрасывать бомбы на головы мирных жителей. Морально подавлять их. В нашем городе одна из бомб взорвалась рядом с кинотеатром, погибли несколько человек.
Когда фашистские самолеты, отбомбившись, уходили, первым желанием было – посмотреть, что они натворили. Но умный Володя Рудич говорил: могут вернуться, лучше выждать; к тому же среди сброшенных бомб взорваться могли не все – вдруг некоторые поставлены на замедленное действие. Целыми днями и вечерами мы строили свои собственные предположения – как там, на фронте, как развиваются приграничные сражения.
О том, что происходило тогда, мне довелось узнать много лет спустя, когда я командовал войсками Прикарпатского военного округа. Немало было в оперативных границах округа памятных мест: Ровно, Броды, Рава Русская, Тернополь, Перемышль, Стрый… В Тернополе, например, находился командный пункт Юго-Западного фронта. Туда в первые дни войны, по указанию Сталина, приезжал Жуков. Из района Рава Русская – Броды был произведен контрудар наших механизированных частей. Противника остановили вблизи границы. Но самое поразительное случилось в Перемышле, где 99-я стрелковая дивизия и подразделения пограничников оставили о себе героическую память.
Так вот – о 99-й. Она отлично показала себя в тяжелейших боях с группой армий «Юг», которой командовал фельдмаршал Рунштедт, стойко удерживая Перемышль. Город вначале был нами остановлен, а затем – отбит. Были нанесены большие потери 101-й пехотной дивизии противника, наступавшей на острие удара. Только когда 99-ю стрелковую дивизию стали обтекать справа и слева, когда создались условия ее полного окружения, командование приняло решение об отводе.
Еще вечером 27 июня 1941 года Совинформбюро передавало: «На всем участке фронта от Перемышля и до Черного моря наши войска прочно удерживают Государственную границу…» И это была правда. Но уже вечером 28 июня 99-я стрелковая дивизия, а вместе с ней и бойцы 92-го пограничного отряда по приказу командования оставили город, полностью выполнив свой долг.
В Перемышле Гитлер получил один из первых тяжелых уроков – воины нашей армии и пограничники «объяснили» ему: СССР – не европейские страны, которые он растоптал.
Сводки Совинформбюро были лаконичны и скупы. А я, как и все мои сверстники, твердо был уверен в том, что мы обязательно разобьем агрессора! По-иному и быть не могло. Ведь у нас такая мощная страна и сильная Красная армия, наш народ един и сплочен. У всех еще свежи были впечатления о проведенных во второй половине тридцатых годов маневрах Красной армии. А уже в зрелые годы, вглядываясь в то время, мы еще раз убедились, что уже тогда мир узнал об огромных возможностях Красной армии – они базировались на передовой военной науке (о чем свидетельствует хотя бы «теория глубокой операции» и ультрасовременная военная техника). В школьные годы я и мои товарищи, конечно, еще не доросли до таких обобщений. Но в памяти остались кадры документальных фильмов о тех маневрах. Это укрепляло уверенность в нашей безусловной победе.Лето 1941 года выдалось чернее черного. Наши войска отступали. День за днем вынужденно оставляли врагу родную землю. И все-таки скажу – даже в самые тяжелые, безысходные дни мы не сомневались в победе. Пусть скептик усомнится. Пусть недоверчиво покачает головой. Ему нас не понять! Мы были фанатиками и очень любили свою страну, а потом знали: все равно праздник на нашу улицу придет. Именно так и должно быть. И не должно быть иначе.
Трагически сложившаяся обстановка на фронте, разумеется, рождала вопросы. И на них требовались ответы. Они были даны в исторической речи Сталина 3 июля 1941 года. Вот как начиналась эта речь по радио страны:
«Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои! Вероломное военное нападение гитлеровской Германии на нашу Родину, начатое 22 июня, продолжается. Несмотря на героическое сопротивление Красной армии, несмотря на то, что лучшие дивизии врага и лучшие части его авиации уже разбиты и нашли себе могилу на полях сражения, враг продолжает лезть вперед, бросая на фронт новые силы. Гитлеровским войскам удалось захватить Литву, значительную часть Латвии, западную часть Белоруссии, часть Западной Украины. Фашистская авиация расширяет районы действия своих бомбардировщиков, подвергая бомбардировкам Мурманск, Оршу, Могилев, Смоленск, Киев, Одессу, Севастополь. Над нашей Родиной нависла серьезная опасность. Как могло случиться, что наша славная Красная армия сдала фашистским войскам ряд наших городов и районов? Неужели немецко-фашистские войска в самом деле являются непобедимыми войсками, как об этом трубят неустанно фашистские хвастливые пропагандисты? Конечно, нет! История показывает, что непобедимых армий нет и не бывало…»
В заключение своей речи Сталин подчеркнул: «Товарищи! Наши силы неисчислимы. Зазнавшийся враг должен будет скоро убедиться в этом. Вместе с Красной армией поднимаются многие тысячи рабочих, колхозников, интеллигенции на войну с напавшим врагом. Поднимутся миллионные массы нашего народа. Трудящиеся Москвы и Ленинграда уже приступили к созданию многотысячного народного ополчения на поддержку Красной армии. В каждом городе, которому угрожает опасность нашествия врага, мы должны создавать такое народное ополчение, поднять на борьбу всех трудящихся, чтобы своей грудью защищать свою свободу, свою честь, свою Родину – в нашей Отечественной войне с германским фашизмом. В целях быстрой мобилизации всех сил народов СССР, для проведения отпора врагу, вероломно напавшему на нашу Родину, создан Государственный Комитет Обороны, в руках которого теперь сосредоточена вся полнота власти в государстве. Государственный Комитет Обороны приступил к своей работе и призывает весь народ сплотиться вокруг партии Ленина, вокруг Советского правительства для самоотверженной поддержки Красной армии и Красного Флота, для разгрома врага, для победы. Все наши силы – на поддержку нашей героической Красной армии, нашего славного Красного Флота! Все силы народа – на разгром врага! Вперед, за нашу победу!» («Правда», 3 июля 1941 года).
Эти священные исторические слова Сталина явились не только анализом обстановки с определением конкретных задач и ответом на многие вопросы нашего народа и народов мира. Но эти слова были и пророческими – они показали, чем все кончится для гитлеровской Германии и что надо сделать для скорейшего ее разгрома. И все это сбылось.
С началом войны наши с отцом отношения коренным образом изменились. Они всегда были очень добрыми, по-родственному близкими, теплыми, хотя его нельзя отнести к сентиментальным людям. В его характере было много строгости, много категоричности, но обязательности – тоже много. В свободные часы, а они выпадали редко, отец любил вспоминать прошлое: переоценивал события, строил планы, заглядывая вперед; активно втягивал нас всех в эти разговоры. А вот рассуждений, касавшихся настоящего, не одобрял. И мне, достаточно деликатно, давал понять: нецелесообразно анализировать, оценивать дела и события сегодняшнего дня, тем паче оценивать какие-либо личности.
Тогда я не задумывался – почему? Сейчас могу предполагать, что отец был обеспокоен общей обстановкой, созданной в стране во второй половине тридцатых годов органами НКВД. Злые люди, карьеристы и откровенные наши враги, желая кого-либо опорочить, строчили клеветнические доносы, а они уже становились основанием для ареста. Отец это знал по себе. Нельзя давать повода. Даже малейшего. Поэтому лучше избегать разговоров о происходящем сегодня.
Но вот пришла война. И отец, судя по всему, изменил своему правилу: рассуждал широко, открыто высказывал свое мнение. Конечно, отец был настоящим патриотом, он и мысли не допускал о поражении и был уверен в нашей победе. Отцовские суждения о положении на фронте никогда не были сиюминутной реакцией на событие. Он по крупицам собирал факты, привлекал объективные выкладки с красноречивыми цифрами, анализировал весь материал, а я потом удивлялся! До чего же точен и убедителен его анализ и аргументирован его прогноз.
Слушая отца, я понимал, какие силы привели Гитлера к власти, на кого он опирался, благодаря чему удалось подорвать влияние Тельмана и его партии – весьма серьезной силы в тридцатые годы и почему так легко «легла» под фюрера Европа.
Я не спрашивал, но чувствовал – обо всем этом он говорит не только со мной, но и у себя на заводе… С признательностью вспоминаю те долгие серьезные беседы «на равных». Видно, он понимал, что в ближайшее время сына призовут и направят в действующую армию. Отец готовил меня к этому. От крупных государственных проблем он вдруг переходил к взаимоотношениям в солдатской среде, в «военной семье», как он говорил; к предстоящим боям, выполнению боевых задач, «самосохранению». Особое внимание уделял взаимовыручке, поддержке товарища, когда тот в беде. Кажется, и теперь я слышу его мягкий голос: «Нет ничего выше, чем спасение товарища в бою и выполнение боевой задачи».
Я знал: в его сердце навсегда осталась благодарность к тем, кто спас ему жизнь, оказав медицинскую помощь при ранении…
Прошло полтора месяца войны. 5 августа нас, вчерашних школьников, привели к военной присяге. Было это в Армавирском горвоенкомате. Не стану говорить о «торжественности момента» – чего не было, того не было. А вот напряженность присутствовала – враг уже топтал нашу землю, убивал наших людей. В такое время довелось присягать…
В тот же день вывезли за город, к месту строительства железнодорожной ветки. Здесь нас встретили прорабы. Один из них, Степан Степанович, быстро сориентировал отряд. Мы должны построить 200 метров железнодорожного полотна – это «наша» часть. Он ознакомил нас с предстоящей работой, распорядком дня, объяснил, где брать рабочий инвентарь, разбил нас на бригады. Мы таскали на носилках песчано-гравийную смесь с платформ, укладывали шпалы, накатывали рельсы, закрепляя их костылями. Рельсы подавали на платформе, а мы с торца стаскивали их и волоком, по-бурлацки, доставляли на место.
Работа была тяжелая, напряженная. Вставали в пять утра, в шесть выходили из дома, а еще два часа требовалось, чтобы добраться до нужного места… Ровно через двадцать дней задание было выполнено. Нам выдали по пятьдесят рублей. То были наши первые трудовые деньги. Честно сказать, ребята не понимали, почему заплатили. Ведь война! А раз так, мы и без денег должны делать все необходимое.
Потом был небольшой митинг. Руководители поблагодарили нас за труд, сказали, что каждый уже внес свой вклад в разгром врага. Выступил капитан из горвоенкомата – через три дня нам надлежит туда явиться. Все поняли: направят защищать Отечество. Что ж, присягу дали, значит, уже бойцы.
Прибыв домой, вручил родителям деньги и был несказанно горд: дескать, уже зарабатываю. Отец, конечно, поздравил труженика, а после ужина я объявил: на утро 28 августа назначен сбор в военкомате. Очевидно, будут отправлять. Все притихли, потом сразу засуетились. Отец начал перечислять, что надо с собой взять. Мачеха забеспокоилась – куда все необходимое сложить? В чемоданчик или рюкзак? Еще было время на сборы…
Ребята сбегали в военкомат, кое-что уточнили: прибыть мы должны 29 августа в 10 утра… С вещами. На окраину Армавира. Там будет ждать горвоенком.
Собирались в поле. Стоял указатель со стрелкой: «Пункт сбора и регистрации». А там же, на поле, разместилось несколько столов с табличками – по алфавиту.
Где-то тоскливо играла гармонь. Мы с ребятами нашли нужный стол, зарегистрировались. Мне показали, где собирается третья рота. Там были почти все из нашей школы – и Борис Щитов, и Виталий Расторгуев… Ждали Николая Голубенке и Виталия Тройно, но они не появились. Они призваны были позже, и их судьба сложилась иначе. Тройно был лейтенантом, командиром взвода, после тяжелого ранения демобилизовался; Голубенке стал фельдшером, старшим лейтенантом. Об этом я узнал уже после войны. С Виталием увиделся в 1946-м, а Николай прислал мне еще раньше письмо с фотографией из Австрии, где тогда служил. Кто-то дал ему мой адрес.
Третьей ротой призывников командовал лейтенант. Очевидно, из военкомата. Могучий, с квадратным лицом и широченными плечами. Он говорил мало, отрывисто. Вид имел озабоченный. Рядом крутился какой-то паренек – оказалось, из числа призывников, был у него ординарцем-посыльным. Звали паренька Олегом. Потом он станет любимцем ребят, поскольку приносил им не только письма, но и новости.
Ротный назначил из призывников себе заместителя, командиров взводов, их заместителей, командиров отделений. Я стал командиром третьего отделения первого взвода в нашей третьей роте. Опережая события, скажу – в военном училище тоже был в третьей роте, первом взводе и командовал третьим отделением. В училище мне присвоили первое воинское звание: в петлицах появились треугольники…
День призыва – навсегда в памяти. Это как бы стоп-кадр из числа самых первых военных, может, самый первый. Вот родители и сестренка, бледные, испуганные; даже тогдашнее чувство свое помню – это «давление неизвестности»; хочется быстрее разорвать «гнетущую тянучку», отправиться по назначению. Всем будет легче! Отец все повторял, чтобы на станциях бросал письма домой, пусть самые короткие: жив-здоров, нахожусь там-то. Обещал. Леночка, сестра, постоянно поправляет мой «Ворошиловский стрелок», поглядывая при этом по сторонам – как реагируют на это окружающие? Ей шел десятый год.
Подали команду строиться. Все родители плакали, совсем стало тяжело. Наконец рота вышла на дорогу, тронулась в путь. Оглянулся – мои, как и все, махали руками. Снял кепку и тоже замахал. Знаете, стало как-то легче. Больше я их не видел до конца войны.
Шли, изредка поглядывая на небо, чистое, ни облачка. Солнце в зените, а мы как на ладони, в самый раз для удара авиации. Нас изредка обгоняли грузовые машины; навстречу шли повозки – они каждый раз сворачивали, останавливались, люди провожали бойцов взглядом. Некоторые снимали картузы и крестились. Крестили и шедших в колонне.
В населенных пунктах привалов не делали. Их, наоборот, проходили в повышенном темпе. Жителей почти не видели. Одни малолетние детишки. В последнем переходе нас догнала линейка с моей мачехой Клавдией Моисеевной и еще одной женщиной – как выяснилось, ее сын тоже шел в колонне. Мачеха, соскочив с линейки, подхватила сумку – и ко мне. «Ты же забыл кружку!» – кричит. Мне неловко: что ребята подумают?! А она втиснула в руки сумку, поцеловала, заплакала… и осталась у обочины.
Когда добрались до полустанка, где ожидал эшелон, солнце уже садилось. Проводники распределили нас по вагонам. Через час все разместились. Эшелон медленно двинулся в путь. Впереди – неизвестность. Я раскрыл сумку, которую дала Клавдия Моисеевна: кроме кружки и солдатской фляги с вишневым соком, в ней были пирожки. Целая гора. Лейтенант с ординарцем, Борис, Виталий и я устроились вокруг сумки, с удовольствием уминая домашнюю еду.
В темноте мы проскочили Невинномысскую, остановились на полустанке. Стояли очень долго. Оказывается, по пути движения поезда бомбили станцию; теперь изучалась возможность нашего движения. Руководители эшелона дозвонились в Армавир. По рассказу лейтенанта – он ходил в станционный дом. Немцы бомбили и обстреливали город, в основном жилые кварталы. Молния проникала в сознание каждого: ведь там родные, как они?
Эшелон двинулся далеко за полночь. Я стал устраиваться поудобнее. Рюкзак под голову – вот и вся постель. Почему-то вспомнил о Суворове, его неприхотливости. Колеса ритмично постукивали на стыках рельсов, убаюкивали. Из головы не выходили дом, школа… Проснулся – поезд стоит. Уже утро. Но солнце не взошло. Лежал долго, пока не услышал какой-то незнакомый гул. Кто-то в вагоне крикнул: «Самолеты!» Лейтенант – к двери, скомандовал: «Спокойно, всем оставаться на местах». Над эшелоном с оглушающим грохотом промчались самолеты. Тотчас по вагонам понеслось: «Воздух! Всем покинуть эшелон…» Не успели мы выскочить, как самолеты появились вновь: шли гуськом, один за другим, обстреливая нас из пулеметов. Как только крылатые хищники скрылись, прогремел взрыв – рядом с серединой эшелона. Через две-три минуты фашисты появились вновь – три самолета. Теперь они летели развернутым фронтом. Строчили пулеметы. Рядом с нами – рукой подать! – пролетел один из стервятников. Мне он показался огромным, с карикатурными свастиками-пауками на крыльях.
Прошло еще минут двадцать-тридцать, затем команда: «Отбой!» Она эхом прокатилась по полю, а вслед распоряжение: «Всем занять свои места, эшелон отправляется». Ринулись к вагонам, семафор давно поднял свою «руку».
Это было лишь началом наших мытарств. Правда, обстрелы и бомбежки нас миновали, но горя мы хватили. Через две недели у руководства эшелона кончились продукты, пришлось перейти на подножный корм. Останавливались в поле, набирали колосьев неубранной пшеницы, выбивали зёрна и ели. Если стояли подолгу, варили зерна в котелках, кружках, железных банках. Все были чумазые, одни зубы блестели, как у негров. Но духом не падали. Позже выяснилось: начальник эшелона боялся останавливаться на крупных станциях, а как раз там были продукты!
Ночью на какой-то станции загрузились под завязку: хлеб, сухари, консервы, даже сахар. И сразу поднялось настроение.
Мы начали теребить лейтенанта: пусть добывает побольше данных о фронте, о доме, а главное – куда едем? Порадовали события под Ельней, где контрударом опрокинули фашистские войска и заставили их отступить. Может, началось? Увы, последующие новости были безрадостными.
Ура! Прибыли на конечный пункт. Это – Свердловск. Был октябрь, порошил снежок. Наш лейтенант куда-то все бегал. И вот пришел с каким-то командиром, а тот – как картинка: чистенький, подтянутый, сапоги блестят. Мы притихли, а «наш» улыбался до ушей. «Новенький» объявил: «Товарищи, вы прибыли в город Свердловск, где разместилось эвакуированное с Украины Черкасское пехотное училище. Вы в нем будете учиться. Станете командирами Красной армии». А «наш» добавил: «Я же говорил, говорил, что будете учиться. Видите, как все отлично…»
Мы делились между собой первыми впечатлениями. Все были рады, что станем командирами. Потом нас привели на территорию училища. Красивые здания.
Все культурно, опрятно. Очевидно, до этого здесь располагалась образцовая часть. Когда при ярком свете мы глянули друг на друга, то стало не по себе. Правильно поступили командиры, распорядившись, чтобы нас со станции вели через город, хотя и пустынный, в темное время. Иначе люди могли подумать, что мы – зэки. Впрочем, тогда я понятия не имел о внешнем виде заключенных.
Нас быстро – партиями через каждые тридцать минут – перемыли в бане училища; остригли, выдали чистое белье, обмундирование, даже шинели и шапки. И все добротное – курсантское, затем построили и отправили на ужин. Столовая – светлая, просторная, чистая. Ели макароны с тушенкой, пили чай с сахаром и хлебом. Королевский ужин. Королевская столовая.
Что интересно – поначалу мы не могли узнать друг друга. Все пострижены под «нулевку», одинаково одеты… Ходили, натыкаясь друг на друга. Хохотали. Крепкие, налитые – молодость выплескивалась наружу! Кто-то раздал нам подворотнички и передал распоряжение старшины: сейчас же пришить.
Разошлись к своим койкам. Спали на белоснежных простынях, как дома. В казарме уютно, тепло. И разговаривали почему-то тихо.
Утром начали подниматься еще до семи часов. Одевались, умывались, перешивали подворотнички, чистили сапоги. Потом появились отцы-командиры: стояли группой, изучающе смотрели на нас. Первое знакомство, так сказать. Говорят, от него многое зависит.
После завтрака старшина построил нас. Докладывал старшему лейтенанту Захарову, это был наш ротный. Он принял рапорт, дал команду «вольно» и представил командиров взводов. Наш взводный – лейтенант Архипов.
Первый день – ознакомительный; и вообще – для адаптации. Это мне запомнилось. Когда командиры взводов побеседовали с каждым, Захаров снова нас построил: «Я знаю, вы военную присягу приняли, но мы ее здесь продублируем. И каждый распишется в списке, что присяга принята. Я сейчас зачитаю ее текст, а вы повторяйте за мной… Ясно?»
Все получилось как нельзя лучше. Оказывается, ротный знал текст присяги наизусть. Он громко произносил каждое слово, отлично расставляя акценты, ударения, чем производил глубокое впечатление. Все было совсем не так, как в Армавире, в военкомате, где каждый читал, спотыкаясь, присягу вслух отдельно. Здесь воздействие содержания присяги на сознание было значительно выше.
Старшина повел нас по военному городку – знакомить с объектами… На душе было спокойно.Глава 2. Первые военные университеты
Черкасское военное пехотное училище знаменито уже тем, что было создано и существовало в Черкассах – удивительном, неповторимом городе, как и вся Черкащина. При слове «Черкассы» в памяти явственно возникает «Днепр широкий», который «ревет и стонет» в непогоду, вздымая горы волн, или плавно, величаво струит свои воды в ясные дни. Всплывают в памяти и певучая «украинская мова», стихи одного из любимых с детства поэтов – бунтаря Тараса Шевченко, чей прах покоится, как он и завещал, «на кургане, над рекой могучей» – в городе Каневе на высоком холме, ныне называемом Тарасовой горой. Да и сама черкасская земля, как и город Черкассы, мне представляется сказочной страной гордых свободолюбивых людей.
Первые упоминания о городе относятся к концу XIV века, и, как свидетельствует история, он находился тогда в Киевском княжестве, бывшем под пятой Литвы. Во второй половине XVI века город захватила Польша. Переход Черкасс из рук в руки, видимо, тоже способствовал тому, что его жители постоянно участвовали в крестьянско-казацких восстаниях – вначале против литовских, затем – против польских захватчиков. Повстанцы горячо поддерживали Богдана Хмельницкого. А с середины XVII века город стал центром Черкасского казачьего полка.
Начиная с 1793 года он находится в составе Российской империи. До революции был уездным городом Киевской губернии, а в советское время, в 1954 году, – стал уже областным центром. Самое примечательное в нем – планировка: улицы – прямые, как стрелы. Не доводилось, честно сказать, видеть городов старой застройки с такой планировкой. Теперь Черкассы стоят уже не на берегу Днепра, как прежде, а на берегу Кременчугского водохранилища. В районе города оно, как море, – от двадцати до сорока километров в ширину. Теперь Черкассы – крупный индустриальный и культурный центр с великолепными кварталами многоэтажных жилых домов, современными гостиницами, драматическим театром, заводскими корпусами. Все это построено в основном уже после войны – ведь город пережил оккупацию, бомбежки и после освобождения лежал в руинах. Зодчие города при восстановлении разрушенного и дальнейшем строительстве сохранили прежнюю планировку.
Так случилось, что из этого города в начале войны эвакуировалось военное училище в Свердловск, где мне довелось постигать азы военной науки. А потом судьба забросила меня в Черкассы уже после войны – служба есть служба.
Для меня этот город особенный еще и тем, что здесь родилась моя семья. 1 января 1951-го жена подарила нашего первенца Валерия, его назвали в честь легендарного Чкалова, которого мы любили и почитали. Кстати, об именах. В пору молодости люди придают им особое, я бы сказал «знаковое», значение – может, потому, что все мы немножко фаталисты? Собираясь жениться, я сказал своей избраннице:
– Как быть. Я же еще школьником, читая «Евгения Онегина», влюбился в Ольгу (именно в Ольгу, а не в Татьяну). И поклялся себе самому – женюсь на Ольге. А ты – Елена, как нам выйти из этого положения?
– Нет проблем, – сказала моя мудрая подруга, – называй меня Ольгой, а в документах пусть остается всё как есть – Елена.
Так мы и порешили.
Так прожили всю жизнь. И нам вечно задавали вопросы, да и по сей час задают их: «Все-таки Ольга или Елена?» Мы отвечаем: и то и другое правильно. Если дело касается наград, других официальностей, то – Елена, а во всех остальных случаях – Ольга. Ольга Тихоновна.
Наше училище было создано в Черкассах в годы советской власти. Находилось оно на окраине города. База здесь была небогатая, но очень удобная – рядом с казармой, в лесопарковой зоне, размещались замечательные летние лагеря, и таким образом сразу снималось много проблем. Позже на этих «казарменных фондах» разместилась 18-я механизированная дивизия, куда я попал в январе 1950-го, вернувшись из Группы советских войск в Германии.
Еще до войны училище успело сделать несколько выпусков, а потом – война… Сейчас, оглядываясь назад, спрашиваю себя: как Черкасское военное пехотное училище буквально в считаные дни сумело собраться, эвакуироваться и развернуться в Свердловске? Разве это не удивительно? Исходя из положения дел сегодня, при нынешней всеобщей расхлябанности в стране, это не только поразительно, но и невозможно. Тогда же люди, военные и гражданские, собравшись в один кулак, действовали четко, честно, организованно, делая невозможное возможным.
Обстановка на фронте становилась все тревожнее. 7 июля 1941-го началась Киевская оборонительная операция. А Черкассы, расположенные южнее Киева, находились всего в двухстах километрах, таким образом, у руководства училища вообще не было времени на сборы. Мы прибыли в Свердловск – я точно помню – в октябре и сразу приступили к учебе. Для нынешних государственных и военных деятелей такая задача, да еще проведенная в кратчайшие сроки, просто невыполнима.
Конечно, в огромной стране, ведущей такую страшную войну, одно училище – все равно что шлюпка в океане, но и для этой шлюпки нашли время – определили, куда, когда и как ей пришвартовываться. И когда мы прибыли в училище, доложу я вам, то был уже капитально налажен учебный процесс. В этом, конечно, была немалая заслуга его начальника – подполковника Сабердзянова. Его за все время учебы я видел раза три-четыре, да и то издалека. Каждый раз он был на коне – выезжал на занятия в поле в сопровождении ординарцев. Командир батальона, подполковник Ким, бывал у нас чаще, но тоже, как правило, верхом. Зато ротного Захарова мы лицезрели ежедневно, даже в выходные дни. Он постоянно проводил разного рода мероприятия. Но весь учебный процесс был под опекой взводных, у нас – лейтенанта Архипова.
На всю жизнь сохранил я чувство благодарности к этой своей альма-матер и к офицерам, которые гоняли нас до седьмого пота, но во многом благодаря этому и их строгой требовательности я и другие курсанты остались живы, пройдя через всю тяжелейшую войну.
Ныне у определенной части населения наши средства массовой информации сформировали превратное представление о военных. Поэтому некоторые относятся в целом к армии агрессивно, даже хамски. Столь же пренебрежительным, несправедливым подходом к оценке армии и ее офицерскому корпусу отличались и некоторые деятели из высшей государственной и партийной элиты. Например, Хрущев, Горбачев… А у Шеварднадзе вообще было презрительное отношение к Советской армии. Наверное, поэтому он всячески стремился ее разрушить. Кстати, отсюда многое исходит, в том числе и одностороннее разоружение в угоду США, и гибель уникальных ракетных комплексов, не подлежавших уничтожению, и кабальные условия сокращения наших стратегических ядерных сил, и дикие соглашения о выводе советских войск из Афганистана. Особенно откровенно Шеварднадзе высказался о наших офицерах: «Эти серые шинели с ограниченным серым мышлением». Но ведь сам восемь лет носил шинель в МВД. Сталин всю жизнь проходил в серой шинели.
Теперь-то мы знаем, что именно такое отношение к армии было частью общей стратегии по уничтожению Советского Союза, которой следовали предатели и перевертыши.
Считаю своим долгом защитить честь офицерского корпуса. Поговорить об офицере подробно.
Фактически именно на офицере держатся наши Вооруженные силы. Его функции и задачи обширны, многогранны и ответственны. Офицер – прежде всего педагог, но, в отличие от школьного учителя или вузовского преподавателя, педагог уникальный. Возьмите первую ступень офицерского корпуса – командир взвода. Он отвечает за тело, дух и ум подчиненного; иными словами, несет полную ответственность за сохранение жизни солдата, гармоничное его развитие, а также обучение военному делу и его воспитание.
Что должен уметь солдат? Хорошо использовать оружие, боевую технику, сноровисто действовать на поле боя. И этому должен научить офицер. Кроме того, он должен обеспечить высокий морально-боевой дух и высокую нравственность солдата. Чтобы тот не на словах, а на деле был предан своему народу, не щадя собственной жизни, защищал Отечество, а если потребует обстановка, то и отдал бы за него жизнь. Все эти качества должны быть сплетены и увязаны в один узел.
У лейтенанта командира взвода под началом двадцать-тридцать человек – целый класс, если рассуждать школьными категориями. И он, командир, должен думать о сохранении солдатской жизни. И не только во время войны. Солдат постоянно с оружием. Порой на занятиях он применяет его по-боевому – стреляя, поражает цели, точно так же, как в бою. Это характерно для мотострелков, танкистов, воздушных десантников, морских пехотинцев. И тут особенно важны меры безопасности. Но эти меры следует возвести в степень, когда солдат необходимо обучить мастерству снаряжения и установки противопехотных, противотанковых мин, фугасов, обезвреживать установленные противником минные заграждения, в том числе «сюрпризы». Тут огромный риск.
А какая колоссальная ответственность за сохранение солдатской жизни лежит на взводном при подготовке к учениям с боевой стрельбой, несению караула! В караул направляют солдат для охраны знамени части, штаба (как органа управления), арсеналов с оружием, хранилищ боевой техники, складов боеприпасов, горючего и другого имущества, узлов связи, коммуникаций, источников водоснабжения… Отправляясь на охрану поста, солдат получает оружие, заряжает его боевыми патронами. Ему определяют боевую задачу. Разумеется, каждый пост имеет свои особенности, но все они – в общей системе.
Если пробирается нарушитель, его надо задержать, не подчиняется – стрелять. И молодого солдата следует тщательно готовить к несению такого вида службы. Ночью, особенно в ненастную погоду, кажется, будто под каждым кустом нарушитель. Любой шорох страшит. Но на шорох стрелять нельзя. Это может быть домашнее животное, заблудившийся в ночи человек. Часто именно по неопытности караульных и случаются трагические происшествия. Вот почему в ненастную погоду молодому часовому выделяют в помощники второго часового (подчаска).
Но сохранение жизни солдата зачастую связано с взаимоотношениями среди военнослужащих. Взводный обязан создать в коллективе обстановку взаимоуважения – никаких ссор, а тем более – драк. И один человек – офицер, педагог – должен за два года обучить абсолютно всему, что нужно воину. А их у него двадцать – тридцать!
Огневая подготовка, тактическая, политическая, строевая… Плюс то, что называется связью и управлением, плюс инженерное дело, плюс противохимическая защита, плюс защита от оружия массового поражения… А физическая подготовка? Солдат должен быть крепким, выносливым. Поэтому к физподготовке примыкает маршевая – на выносливость. А на марше солдат соответствующе экипирован. За этими двумя словами – сорок килограммов. И вот с этаким грузом – марш-бросок на 40–50 километров. А надо ли это? Именно крепкое здоровье, высокое физическое развитие и выносливость являются опорой для солдата в бою. Но надо не забывать, что в здоровом теле – здоровый дух.
Или выходит рота на полигон и сразу после длительного ночного марша оборудует район обороны. Траншеи – «в полный профиль» (в человеческий рост), огонь боевыми патронами по мишеням, которые двигаются внезапно на роту – пехота и танки «противника». Это тяжелое испытание. Не каждое подразделение может с ним справиться. Ну а в итоге рота получает за свои действия оценку, так же как и каждый воин роты. Тут уж, как говорится, кто что заслужил, то и получил!
В 1979 году, например, отлично проявила себя 7-я мотострелковая рота 7-го мотострелкового полка (командир полка – подполковник Э. Воробьев). А вот рота выпускного курса Киевского высшего общевойскового училища в 1990-м, увы, не справилась с такого типа задачей. О чем это говорит? Разные школы. Разные командиры.
Основа основ – тактическая подготовка. Личный состав обучают в условиях, приближенных к боевым, имея целью – уничтожить противника, а себя сохранить. Занятия и учения проводятся как без применения, так и с боевым применением оружия, боевой техники. Солдату надо уметь наступать, обороняться, отступать, занимая новые рубежи, участвовать в контратаках. Он должен успешно это делать в условиях равнинной и пересеченной местности. С форсированием водных преград. В лесу, на заболоченной местности. В населенных пунктах и в пустыне. В горах и в скалистых ущельях. Все это должно выполняться при взаимодействии с артиллерией, авиацией и соседними частями – иначе будут жертвы. Солдат должен уметь в различных условиях боевой обстановки десантироваться на вертолетах, самолетах, танках.
Видите, только одна наука – тактика, а насколько сложна и многогранна подготовка! И за всем этим один человек – офицер. Труд его – адский. Офицер – в буквальном смысле слова подвижник. А какую огромную роль играет его нравственный облик! Все то, чему офицер должен научить солдата, – он сам лично обязан выполнять в совершенстве и, как правило, на занятиях должен говорить солдатам: «Делай, как я!»
Раньше, в условиях царской армии, офицер пользовался уважением подчиненных благодаря своей принадлежности к высшему сословию. Хотя бывали и исключения. Теперь он тоже может завоевать высокий авторитет, но уже в силу своих знаний, мастерства, умения преподать эти знания подчиненным. Что еще ценится в офицере? Человечность, исключительное благородство побуждений, честность, чуткость к солдатским запросам. И вместе с тем неколебимая твердость, а порой и жестокость, если она – в интересах дела.
И еще об офицерских качествах…
Если солдаты убедились, что офицер видит в каждом из них личность, а не оловянного солдатика, видит мыслящего человека, бойца, готового в любой момент грудью защитить Родину, то его влияние на подчиненных велико и благотворно, и за таким командиром солдаты пойдут в огонь и в воду.
Воспитывая стремление к высокому поступку, нельзя оставлять место тщеславию. Но у каждого военного человека, независимо от его положения, должно быть и самолюбие. Офицер обязан щадить самолюбие солдата, он должен понимать естественное стремление подчиненных выделиться, обратить на себя внимание, совершить поступок.
По своему опыту знаю: подчиненные ценят волевого командира, однако решительность, твердая воля офицера должны базироваться на логичном, разумном решении, которое покорит солдат своей глубиной и проницательностью. Воля есть характер, но характер умного человека. Без воли, характера и инициативы современный офицер фактически ничто. На инициативу же способен только волевой, с характером человек, а безвольный, бесхребетный – нет. В бою безволие равносильно погибели.
Поэтому, воспитывая подчиненных, офицер должен воспитывать прежде всего самого себя. Его должна отличать верность – не только клятве, военной присяге (приняв ее однажды, не «перевертываться»), но и своему слову. Измена слову, тем более клятве, – омерзительная низость. Верность клятве воспитывается с детства, в армии примером верности слову, присяге является командир, офицер.
Офицеру надо много знать, быть высокоэрудированным человеком. Тогда он способен логично мыслить, предвидеть развитие событий, принимать обоснованные решения.
Офицер должен быть человеком чести. Честь – святыня, постоянная спутница, награда и утешение. Если честь замарана, офицер должен расстаться с военной службой. Когда сам он того не делает, ему должен помочь старший начальник или офицерское собрание: не смог возвыситься до истинного понимания чести – уходи, не порочь офицерский корпус.
Офицер обязан являть собою пример четкости, исполнительности, дисциплинированности. Его долг – постоянно выкладываться в деле; терпеливо и убедительно разъяснять подчиненным, зачем нужны воинская дисциплина, воинский порядок, взаимная субординация – все, на чем базируется стройность армейской жизни.
Поделиться книгой: