Помоги проекту - поделись книгой:
Усилия религии пробудить чувство общности не ограничиваются представлением нас друг другу. Религия ставит перед собой задачу улаживать трения, которые возникают в группах после того, как они уже сформировались.
Необходимо отдать должное иудаизму с его концентрацией внимания на злости: как легко ее почувствовать, как трудно выразить и какой страх и неловкость она вызывает у других. Все это особенно ясно мы видим в иудейском Дне искупления (Судном дне), где практикуется один из наиболее эффективных психологических механизмов из всех, когда-либо придуманных для разрешения социального конфликта.
Приходясь на десятый день месяца тишрей, вскоре после начала еврейского Нового года, День искупления (или Йом Кипур) важное и торжественное событие в иудейском календаре. В Книге Левит указано, что в этот день евреи должны отложить все домашние и прочие дела и мысленно обозреть все свои действия за прошедший год, выделяя те, что могли принести боль и незаслуженную обиду. Собравшись вместе в синагоге, они говорят в молитве:
«Виновны мы; были вероломны, грабили, лицемерили, свернули с правильного пути и обвиняли невиновных, намеренно творили зло, присваивали чужое, возводили на ближнего напраслину; давали дурные советы, лгали, глумились, бунтовали, кощунствовали, были непокорны, злодействовали, восставали против закона, враждовали между собой, упорствовали в грехе; творили зло, вредили, делали мерзости, заблуждались, вводили в заблуждение других».
После чего ищут тех, у кого вызвали раздражение, злость, к кому не прислушались или кого обидели иным способом, и предлагают им полное возмещение ущерба. Такова Божья воля – и редкая возможность получить полное прощение. «Нет человека праведного на земле, который не согрешит», – говорит вечерняя молитва, а потому «и будет прощено всей общине сынов Израиля и прозелитам, живущим среди них».
В этот святой день евреям рекомендуют связаться с коллегами, посидеть с родителями и детьми, написать знакомым, любимым и бывшим друзьям в других странах и составить список прегрешений. В свою очередь, те, у кого просят прощения, признают вложенные в слова о прощении искренность и смирение. И вместо того, чтобы и дальше копить раздражение и злобу по отношению к обидчику, они должны подвести черту под прежними конфликтами, осознав, что они сами, конечно же, не без греха.
Бог наслаждается своей ролью в этом цикле извинений: Он – единственное идеальное существо, а потому единственный, кому не надо знать, что такое извинения. Что же касается остальных, несовершенство – неотъемлемое качество человеческой натуры, и таким же должно быть желание приносить извинения. Просьба о прощении – мужественное и честное признание, и ее исполнение показывает разницу между человеческим и божественным.
День искупления особенно хорош тем, что все выглядит так, будто идея просить прощения идет свыше, не является инициативой обидчика или обиженного. Сам этот день заставляет нас сидеть вместе и говорить о неком инциденте, случившемся полгода назад, когда ты солгала, и я накричал на тебя, а ты заплакала. Инцидент этот полностью не забылся, но мы бы никогда не упомянули о нем вновь, и он медленно разъедал бы доверие и любовь, которые мы когда-то испытывали друг к другу. Этот день дает нам возможность, взяв на себя ответственность, перестать обсуждать обыденность и вновь вернуться к инциденту, вроде бы уже выброшенному из головы. Мы делаем это не по собственной воле, мы подчиняемся правилам.
Рецепты Дня искупления несут умиротворение обеим сторонам конфликта. Страдая от обиды, мы часто не стремимся к тому, что могло бы нас излечить, потому что слишком многие раны при свете дня выглядят абсурдными. Наше здравомыслие ужасает необходимость признать, как сильно мы мучаемся из-за того, что нас куда-то не пригласили или не ответили на наше письмо. А сколько часов пытки мы выдерживаем из-за резкой фразы или из-за того, что кто-то забыл про наш день рождения. Нам бы давно следовало научиться не обращать внимания на такие пустяки, но увы. Наша ранимость отрицательно воздействует на нашу самооценку; нам больно, и при этом мы оскорблены тем, что боль вызвана такой ерундой. Наша сдержанность может иметь и финансовый аспект. Обидчик зачастую стоит выше по служебной лестнице – это или владелец предприятия, или тот, кто решает, с кем заключить тот или иной контракт, – подчиненное положение заставляет нас молчать, но не уберегает от горечи и подавляемой злости.
С другой стороны, когда мы сами причиняем кому-то боль и не хотим извиниться, очень возможно, что такие действия приводят к невыносимому чувству вины. Мы можем очень сожалеть о содеянном, но быть не в силах заставить себя попросить прощения. Мы избегаем наших жертв и проявляем по отношению к ним недопустимую грубость не потому, что нас не волнует содеянное, а потому, что мы недовольны собой. Таким образом, наши жертвы страдают не только от первоначальной обиды, но и от последующей холодности, с которой мы начинаем к ним относиться из-за того, что нас мучает совесть.
Все это помогает поправить День искупления. Период, когда право человека на ошибку признается истиной, облегчает признание в ней тем, кто ошибся. Гораздо проще покаяться в содеянном, когда высший авторитет говорит нам, что все мы можем ошибаться, но нас, как и детей, можно простить.
День искупления – огромное очищение души, и остается только пожалеть, что в году он только один. Секулярный мир без ущерба для себя мог бы приспособить для своих нужд аналог Дня искупления и начинать с него каждый квартал.
в) Наша ненависть к общности
Наивно предполагать, что мы не можем создавать крепкие общности всего лишь по одной причине – стесняемся поздороваться с другими. Часть нашей социальной отчужденности берет начало в тех гранях человеческой натуры, которые не заинтересованы в общественных ценностях, тех сторонах нашего характера, которым скучна или отвратительна верность, самопожертвование, сочувствие, а куда больше по нраву нарциссизм, зависть, злоба, половая распущенность и неспровоцированная агрессия.
Религия прекрасно осведомлена об этих тенденциях и признает: если общности хотят существовать нормально, им необходимо на это воздействовать, но не просто подавлять, а искусно очищаться и избавляться от них. Религия предлагает набор ритуалов, многие из которых на первый взгляд кажутся странными, но их цель – безопасным образом избавить нас от злобного, разрушительного, нигилистического в нашей натуре. Эти ритуалы, разумеется, не афишируют свое назначение, потому что в этом случае многие потенциальные участники в ужасе разбегутся, но их продолжительное существование и популярность доказывают, что они способствуют достижению чего-то важного.
Первые общественные ритуалы эффективно находили золотую середину между потребностями индивидуума и группы в целом. Если позволить нашим импульсам свободно себя проявлять, они неизбежно разрушат наше общество. Если же жестко их подавлять, под угрозу будет поставлена психика индивидуумов. Ритуал, таким образом, примиряет индивидуума и коллектив. Это контролируемое и зачастую эстетически трогательное очищение. Ритуал определяет пространство, в котором наши эгоцентрические желания на какое-то время получат волю ради долгосрочной гармонии и гарантированного выживания общности.
Мы видим, как это работает в иудейских ритуалах, связанных со смертью члена семьи. Существует опасность, что скорбящий будет так сокрушен горем, что прекратит выполнять свои обязанности по отношению к общности. Последнему по этой причине выдана инструкция, с одной стороны, разрешать скорбящему выражать свое горе, но при этом усиленно на него воздействовать, чтобы со временем он вернулся к нормальной жизни.
Семь дней
За исключением похорон, большинство коллективных религиозных ритуалов отличает ярко выраженное веселье. Они проходят в залах с горами еды на столе, танцами, обменом подарками, тостами и в атмосфере легкомыслия. Но под радостью зачастую прячется и грусть людей, которые находятся в центре событий, потому что они отдают что-то такое, чем выделялись в общности. Ритуал, по правде говоря, это форма компенсации, трансформационный момент, когда изменение должно быть переварено и подслащено.
Трудно бывать на большинстве свадеб, не осознав, что эти празднества на каком-то уровне отмечают печаль, кончину сексуальной свободы и индивидуального любопытства ради детей и сексуальной стабильности, а компенсацией от общности служат подарки и речи.
Иудейская церемония бар-мицва – еще один внешне веселый ритуал, который призван снизить внутреннее напряжение. Хотя очевидно, что связан он с празднованием момента, когда еврейский юноша становится взрослым, он во многом сосредоточен на том, чтобы примирить родителей с тем, что их сын стал взрослым. Родителям трудно смириться, что под периодом воспитания, начавшимся с рождения, подводится черта и – особенно это касается отца – скоро им самим придется бороться с угасанием, завистью и негодованием, потому что новое поколение уже стоит с ними наравне и скоро их превзойдет. В день церемонии отца и мать сердечно поздравляют с достижениями их ребенка, но при этом мягко побуждают позволить ему идти своим путем.
Религия мудра в том, что не ожидает от нас самостоятельного обуздания наших эмоций. Она знает, как сложно и унизительно признаваться в отчаянии, сладострастии, зависти и эгоизме. Она понимает, как трудно приходится нам, когда надо найти способ сказать матери, что мы злимся на нее, или нашему ребенку, что мы завидуем ему или ее будущему супругу, так что его свадьба пугает нас в той же мере, в какой и радует. Религия, таким образом, дает нам специальные дни, под прикрытием которых можно перебороть негативные чувства. Она дает нам стихи, чтобы произносить их вслух, и песни, чтобы их петь, пока ведет нас по опасным закоулкам нашей психики.
Но прежде всего религия понимает, что принадлежать к общности и крайне желательно, и совсем нелегко. В этом смысле религия куда изощреннее, чем мирские политические теоретики, которые так проникновенно пишут о потере чувства общности, одновременно отказываясь признавать неизбежные отрицательные аспекты социальной жизни. Религия учит нас быть вежливыми, уважать друг друга, быть верными и трезвыми, но она также знает: если не разрешать время от времени вести себя иначе, можно сломать нашу душу. Искушенная в житейских делах, религия отдает себе отчет, в каком долгу доброта, вера и нежность перед своими противоположностями.
Средневековое христианство определенно понимало эту раздвоенность. Большую часть года оно проповедовало серьезность, порядок, сдержанность, братство, искренность, любовь к Богу и половое воздержание, а потом в канун Нового года отпирало замки коллективной психики и объявляло
Все это не рассматривалось как шутка. Это было священнодействие, parodia sacra, направленное на то, чтобы в остальное время года все шло как должно. В 1445 году Парижская кафедра теологии объяснила епископам Франции, что Пир дураков – необходимое событие в христианском календаре: «…для того, чтобы глупость, которая составляет нашу вторую натуру и изначально заложена в человеке, свободно исторгалась хотя бы раз в год. Винные бочки взрываются время от времени, если мы не открываем их и не даем выйти воздуху. Все мы, люди, те же бочки, вот почему в определенные дни мы даем свободу глупости: чтобы потом с еще большим рвением вернуться к служению Господу».
Из этого нам нужно вынести следующее: если нам нужна слаженно функционирующая общность, нельзя идти против человеческой природы. Мы должны осознать глубину наших разрушительных, антиобщественных чувств. Нельзя сдерживать пиршество и загул в каких-то рамках, под надзором полиции и суровыми взглядами комментаторов. Мы должны хотя бы раз в год передавать бразды правления хаосу и организовать мероприятия, где сможем избавиться от двух главных психологических нагрузок мирской жизни: сохранять здравомыслие и верность. Нам надо разрешить нести чушь, привязывать к одежде вязаные пенисы, уходить на всю ночь и радостно совокупляться с первым встречным, чтобы утром вернуться к своим партнерам, которые провели эту ночь аналогичным образом, причем обе стороны отдавали себе отчет, что в этом нет ничего личного, что их заставил это сделать Пир дураков.
Мы узнаем от религии не только о достоинствах общности. Религия учит нас, что хорошая общность понимает, сколь многое в нас на дух не переносит коллективности или, по крайней мере, не может постоянно терпеть ее упорядоченные рамки. Если мы заведем пиры любви, нам также следует иметь пиры дураков.
Глава 3
Доброта
а) Либертарианство и патернализм
Как только мы повзрослеем, нас редко официально побуждают любить ближнего своего. Ключевое положение современной западной социальной мысли состоит в том, что нас надо оставить в покое, мы можем жить, как нам заблагорассудится, не боясь, что нам будут на что-то указывать, без страха перед моральным осуждением и независимо от причуд властей. Свобода стала нашей главной общественной ценностью. Считается, что не государственное это дело – указывать, как мы должны вести себя по отношению друг к другу, или отправлять нас на лекции о галантности и вежливости. Современные политики, и левые, и правые, в большинстве придерживаются, как мы можем это назвать, либертарианских взглядов.
В своей статье «О свободе» (1859) Джон Стюарт Милль, британский экономист и философ, один из первых и наиболее красноречивых адептов принципа «руки прочь», объяснял: «Государство может демонстрировать свою власть над любым членом цивилизованного сообщества, даже против его воли, только в том случае, если необходимо уберечь от вреда других. Его личное благо, физическое или духовное, недостаточное для того основание».
Следуя этому принципу, государство не должно питать никаких иллюзий относительно воздействия на внутренний мир или образ жизни своих граждан. Их фобии не комментируются и не критикуются из страха превращения государства в наиболее осуждаемый и неприемлемый для либертарианства тип власти – государство-няньку.
Религия, напротив, всегда уходила гораздо дальше по части директив, продвигая самые различные идеи о том, как члены общности должны вести себя по отношению друг к другу.
Рассмотрим, к примеру, иудаизм. Для некоторых положений еврейского правового кодекса, Мишны, не составит труда найти параллели в современных законах. Не воруй, не нарушай обещаний, не допускай чрезмерной мести врагам во время войны… что-то в этом слышится знакомое.
Однако многие другие положения простираются гораздо дальше, чем позволяет себе современная либертарианская идеология. Еврейский правовой кодекс до мельчайших деталей прописывает, как следует вести себя с родственниками, коллегами, незнакомцами и даже с животными. Он указывает, что мы не должны садиться за стол, пока не накормлены наши козы и верблюды, что мы обязаны спросить разрешения у родителей, если отправляемся в достаточно долгую поездку и не сможем вернуться до следующего утра, что весной мы должны приглашать живущих по соседству вдов к нашему столу и трясти наши оливковые деревья только раз в году во время сбора урожая, оставляя достаточно бездомным и бедным. К этим рекомендациям добавляются и указания насчет секса. Мужчина, который взял жену перед лицом Бога, должен регулярно исполнять свой супружеский долг, правда, регулярность эта зависит от профессии. «Каждый день для ничего не делающих, дважды в неделю для работников, один раз в неделю для погонщиков ослов, один раз в тридцать дней для погонщиков верблюдов и один раз в шесть месяцев для моряков» (Мишна, Ктубот, 5:6).
Либертарианские теоретики согласятся, что это прекрасно – удовлетворять сексуальные запросы супруги, не обтрясать деревья до последней оливки и держать родителей в курсе своих разъездов. Однако при этом они осудят, как неприемлемую и безобразную, любую патерналистскую попытку превратить намерения в догмы. Когда кормить собак и приглашать вдов на обед, согласно либертарианским взглядам на мир, решать исключительно индивидууму, не спрашивая мнения коллектива.
В мирском обществе, по мнению либертарианца, необходимо четко разделять поведение, диктуемое законом, и поведение, которое зависит исключительно от индивидуума. Парламенты, полиция, суды и тюрьмы нужны для того, чтобы не наносился урон здоровью и собственности гражданина, но в более неопределенных случаях индивидуум решает проблемы, как ему подсказывает совесть. То есть кража вола расследуется сотрудником полиции, тогда как моральный урон, нанесенный двадцатью годами пренебрежения своими обязанностями в спальне, никого не касается.
Нежелание вникать в вопросы личностных отношений основано не столько на безразличии, сколько на скептицизме, а если точнее, на серьезных сомнениях в том, что кто-то может точно знать, что есть добродетель, не говоря уже о том, чтобы судить о ее наличии или отсутствии у других. Осознавая бесконечную сложность этического выбора, либертарианцы не могут не замечать, сколь редко действие человека можно однозначно оценить как правильное или неправильное. Оглядываясь на столетия самоуверенности церкви, либертарианцы замирают, завороженные опасностями такой убежденности. Ужас перед нравоучениями изгнал из общественной сферы разговоры о морали. Желание задать вопрос о поведении других не идет с языка, поскольку в ответ, скорее всего, раздастся: «Кто ты такой, чтобы указывать мне, как поступать?»
Однако есть одна область, где мы без колебаний ставим нравоучения выше нейтралитета; область, которая для многих из нас является доминирующей в нашей жизни и по важности превосходит все остальное: я говорю о воспитании детей.
Родитель неизбежно вмешивается в жизнь своих отпрысков в надежде, что они вырастут не только законопослушными, но и хорошими… и в результате, чуткие по отношению к партнерам, великодушно настроенные к тем, кто остался без отца, осознающие их мотивы и не склонные бездельничать или предаваться жалости к себе, родители своими запретами соперничают с теми, что приведены в иудейской Мишне.
Поставленные перед теми же вопросами, которые так волнуют либертарианских теоретиков в социальной сфере – «Кто ты такой, чтобы указывать мне, как поступать?» и «Откуда ты знаешь, что правильно?» – родители без труда находят приемлемые ответы. Даже если они обламывают сиюминутные желания детей (зачастую криками, от которых грозят лопнуть барабанные перепонки), они склонны считать, что указывают детям, как жить в соответствии с нормами, которые те, конечно же, уважали бы, будь у них здравомыслие и самоконтроль взрослых.
Сам факт, что такие родители в собственном доме отдают предпочтение патернализму, не означает, что они отбрасывают все этические сомнения. Они будут утверждать, что естественно сомневаться при обсуждении серьезной проблемы, скажем, можно ли делать аборты после того, как зародышу исполнилось больше двадцати четырех недель, но зато с более мелкими у них всегда полная ясность: правильно ли бить младшего брата по лицу и можно ли выплескивать яблочный сок на потолок спальни?
Чтобы придать конкретную форму своим утверждениям, родители часто принимаются рисовать звездные таблицы, эти сложные домашние политические соглашения (обычно крепятся к дверце холодильника или двери кладовой), где подробно изложено, какое поведение ожидают от детей и что им за это будет.
Отмечая значительные поведенческие сдвиги, которые обычно обеспечивают эти таблицы (не говоря уже о парадоксальном удовольствии, которое получают дети, осознавая, что их нарушающие порядок выходки фиксируются и количественно сокращаются), либертариански настроенным взрослым, возможно, захочется, с легким смешком, вызванным очевидной абсурдностью идеи, порассуждать, что выгадают они сами, прикрепив к стене звездную таблицу, чтобы фиксировать их собственные странности.
Если идея звездной таблицы для взрослого кажется необычной, но не без достоинств, причина в том, что мы понимаем, если подходим к ситуации здраво, уровень нашего несовершенства и глубину нашего ребячества. Есть много такого, что мы хотели бы сделать, однако не делаем, и сердце подсказывает нам, как мы могли бы себя вести, но мы игнорируем эти призывы в повседневной жизни. Однако в мире, одержимом идеей свободы, слишком мало голосов, которые решаются убеждать нас вести себя хорошо.
Наставления, которые нам необходимы, не такие уж сложные: прощать других, не давать волю злости, попытаться поставить себя на место другого, оценить ситуацию в перспективе… Мы считаем себя слишком умными, если уверены, что нам незачем слушать вовремя сказанные, четкие и ясно выраженные напоминания о доброте. Тогда как мудростью было бы признать, что в большинстве ситуаций мы нуждаемся в доброжелательных, но твердых исходных наставлениях ничуть не меньше, чем дети и домашние животные.
Истинные опасности, которые грозят нашему благополучию, отличаются от тех, которые видятся либертарианцам. Недостаток свободы в большинстве развитых обществ уже не проблема. Наши падения вызваны неспособностью разумно пользоваться большей частью той свободы, которую наши предки завоевывали для нас три предыдущих столетия. Нас уже тошнит, поскольку нам предоставили право делать все, что заблагорассудится, не обладая достаточной мудростью для того, чтобы поставить эту свободу себе на службу. Дело совсем не в том, что мы оказались в когтях патерналистской власти, чьи требования вызывают у нас негодование и от которой мы стремимся освободиться. Опасность грозит с другого бока: мы сталкиваемся с искушениями, которым можем противостоять, если находимся от них достаточно далеко, но не в силах устоять перед ними, если они на расстоянии вытянутой руки, пусть даже это вызывает отвращение к себе и разочарование. Зрелая сторона нашей личности с отчаянием наблюдает, как инфантилизм топчет наши самые возвышенные принципы и плюет на то, что мы больше всего ценим и уважаем. И, возможно, наше самое сокровенное желание: пусть кто-то придет и спасет нас от нас же самих.
Сделанное изредка патерналистское напоминание, что надо вести себя хорошо, не должно рассматриваться как посягательство на нашу «свободу», если правильно понимать этот термин. Настоящая свобода не означает, что человек полностью предоставлен самому себе, она должна и сдерживаться, и направляться.
Современные браки – наглядный пример проблем, возникающих из-за отсутствия нравственной атмосферы. Мы начинаем с лучшими намерениями и при максимальной окружающей поддержке. Все взгляды сосредоточены на нас, родственники, друзья, государственные служащие всей душой надеются на наше взаимное счастье и хорошее отношение друг к другу. Но достаточно скоро мы обнаруживаем, что остались наедине с нашими свадебными подарками и конфликтующими натурами, а поскольку мы существа со слабой волей, союз, в который мы только что вступили, начинает разрушаться. Романтические мечты, рожденные в голове, слишком хрупкий материал, чтобы строить из него взаимоотношения. По отношению друг к другу мы становимся невнимательными и нечестными. Мы сами удивляемся нашей грубости. Мы становимся злобными и мстительными.
Мы даже стараемся уговорить друзей, которые приезжают к нам на уик-энд, задержаться подольше, потому что их расположение и доброе отношение напоминают нам о больших надеждах, которые возлагал на нас весь мир. Но в душе мы знаем, что страдаем по одной простой причине: нет никого, кто подсказал бы нам, как изменить наше поведение и шагнуть навстречу друг другу. Религия это понимает: она знает, как сохранить теплоту, помогает найти тех, кто выслушает. Религия обеспечивает нас свидетелями при церемониальном начале нашей семейной жизни, а потому отводит своим святым важную роль наблюдателей. Какой бы дурной ни показалась поначалу идея такого наблюдения, на самом деле она, скорее, успокаивает: приятно сознавать, что за нами приглядывают и кто-то надеется, что все у нас сложится наилучшим образом. Осознание того, что наше поведение не отдано нам на откуп, радует, и становится чуть легче прилагать усилия, чтобы вести себя как положено.
Либертарианцы могут согласиться, что такое приглядывание теоретически может принести пользу, но начнут жаловаться, что проделать это нет никакой возможности по одной простой причине: никто уже не знает, что хорошо, а что – плохо. И мы этого не знаем, потому что, как утверждает один очаровательный и впечатляющий, и оттого часто цитируемый афоризм, бог умер.
Современное дидактическое мышление во многом парализовано идеей, что коллапс веры нанес непоправимый урон нашей способности создать для себя убедительную этическую систему. Но этот довод, атеистический по своей природе, представляется весьма странным человеку верующему: если на каком-то уровне сознания мы верили, что Бог когда-то существовал и основы морали имеют сверхъестественное происхождение, почему нынешнее
Однако, если мы с самого начала допустим, что Бог всего лишь наша выдумка, тогда спор быстро скатывается в тавтологию: зачем заморачиваться этическими сомнениями, если мы знаем, что все эти правила, приписываемые сверхъестественным существам, на самом деле придуманы нашими от головы и до пят человеческими предками?
Совершенно понятно, что источник религиозной этики – утилитарная потребность ранних сообществ контролировать своих членов, склонных к насилию, и развивать у них противоположные привычки: стремление к гармонии и умение прощать. Религиозные кодексы начинаются как предостерегающие заповеди, которые проецировались на небо, а потом возвращались на землю в бесплотных и величественных формах. Запреты должны быть доброжелательными, иначе человек не захочет признать, что они необходимы, чтобы объединить мелкие общности и не дать им уничтожить друг друга. И эти правила оказались столь важными для нашего выживания, что и через тысячи лет мы не решаемся допустить, что мы сами их и сформулировали, не говоря уж о том, чтобы подвергнуть их критическому переосмыслению или относиться к ним с неуважением. Мы вынуждены притворяться, что мораль послали нам небеса, чтобы обезопасить ее от наших предпочтений и слабостей.
Но если теперь мы сами можем одухотворять наши этические законы, нам уже нет нужды уходить от этих законов. Нам по-прежнему необходимы наставления, что без сочувствия никак не обойтись, даже если мы не верим, что есть Бог, который мог заставить нас помнить об этом. Нас больше не принуждает подчиняться угроза ада или обещание рая, но нам необходимо напоминать, что это мы сами – во всяком случае, самая зрелая и здравомыслящая наша часть (которая, правда, редко дает о себе знать, когда мы переживаем кризисы или навязчивые состояния) – хотим жить таким образом, каким требовали от нас воображаемые сверхъестественные существа. Естественная эволюция морали от суеверий к здравомыслию означает признание, что мы и есть авторы наших моральных законов.
Разумеется, наша готовность принять руководящие указания в известной мере зависит от того, в каком тоне они предложены. Среди наиболее неприятных особенностей религий – привычка священнослужителей говорить с людьми так, будто они и только они являются зрелым нравственным авторитетом для всех остальных. Но при этом христианство находит наиболее обтекаемые формы, отрицая деление на детей и взрослых и признавая, что мы все в равной степени инфантильны, несовершенны, легко поддаемся искушениям и впадаем в грех. Мы с большей готовностью внимаем урокам о добродетелях и грехах, если их преподают нам те, кто уже хорошо знаком с обеими категориями. Отсюда идет по-прежнему действенное обаяние и практическая ценность идеи Первородного греха.
Иудео-христианская традиция регулярно подчеркивала, что от изменения к лучшему остановить нас может только ощущение, что мы уже совсем плохие и спасти нас нет никакой возможности. Эти религии с завидной невозмутимостью заявляли, что мы все, без единого исключения, устрашающе грешные создания. «Ибо вот, я в беззаконии зачат, и во грехе родила меня мать моя», – гремит Ветхий Завет (Псалом 50:7), а Новый отзывается эхом: «Посему, как одним человеком грех вошел в мир, и грехом смерть, так и смерть перешла во всех человеков,
Однако признание этого мрака не есть последняя точка, как полагает современный пессимизм. Наша склонность к обману, воровству, неверности, оскорблениям других, эгоистическому невниманию к чьим-либо интересам принимается без удивления. Вопрос не в том, поддались ли мы всем этим шокирующим искушениям, но можем ли мы на какое-то время устоять перед ними.
Доктрина Первородного греха поощряет нас двигаться к нравственному улучшению, понимая, что недостатки, которые мы презираем в себе, свойственны всем представителям нашего вида. И потому мы можем открыто допускать их наличие и пытаться очиститься от них при свете дня. Доктрина знает, что стыд – не самое полезное чувство и только мешает, когда мы пытаемся хотя бы по чуть-чуть избавляться от того, чего стыдимся. Просвещенные мыслители верили, что оказывают нам услугу, декларируя исходную и естественную чистоту человека. Однако, если тебе постоянно твердят, что изначально ты белый и пушистый, не парализуют ли нас угрызения совести от понимания, что нет никакой возможности вернуться к этому исходному состоянию. Признание всеобщей греховности, как выясняется, более удобная отправная точка для первых робких шагов на пути к добродетели.
Упор на Первородный грех в дальнейшем служит подспорьем для ответа на любые сомнения по поводу того, кто имеет право давать нравственный совет в век демократии. На возмущенный вопрос: «Кто ты такой, чтобы учить меня жить?» – верующему достаточно дать обезоруживающий ответ: «Такой же грешник, как и ты». Мы все потомки одного и единственного предка, согрешившего Адама, а потому нас донимают одинаковые тревоги, искушения, жажда любви и – иногда – тяга к праведности.
Нам никогда не открыть железных правил хорошего поведения, отвечающих на все возникающие вопросы о том, каким образом люди смогут жить в мире и дружбе. Но отсутствие абсолютного согласия на понимание, что такое хорошая жизнь, не должно лишать нас желания исследовать пути и продвигаться к теоретическому идеалу.
Приоритетом для моральных наставлений должно быть нечто общее, пусть даже список грехов и добродетелей для каждого из нас свой, учитывая, что мы все склонны выбирать на удивление индивидуальный путь к идиотизму и злобе.
Одно обобщение, которое мы можем решиться почерпнуть из иудео-христианского понимания хорошего поведения, следующее: нам следует сосредоточить внимание на относительно мелких, лишенных драматизма проступках. Гордыню, легко устранимое, ненавязчивое состояние рассудка, христианство сочло необходимым заметить, точно так же, как иудаизм не видел ничего предосудительного в рекомендациях по части половой жизни для семейных пар.
Какой контраст по сравнению с тем, сколь запоздало и резко влезает в нашу жизнь современное государство. Оно вмешивается, когда поезд уже ушел, после того, как мы взяли в руки оружие, украли деньги, обманули детей или выбросили свою вторую половину из окна. Оно не исследует, как большие преступления вырастают из мелких. Достижение иудео-христианской этики в том, что она обращала внимание не только на главные и очевидные грехи человечества. Ее рекомендации адресованы к самым различным видам мелких прегрешений и дурных поступков, которые портят повседневную жизнь и формируют базу для ужасных преступлений. Она знает, что грубость и эмоциональное унижение вредят добропорядочному обществу в не меньшей степени, что грабежи и убийства.
Десять заповедей стали первой попыткой удержать в узде человеческую агрессивность по отношению к себе подобным. В положениях Талмуда и в средневековых христианских списках грехов и добродетелей мы находим и другие, более мелкие, но не менее злокозненные и взрывоопасные правонарушения. Легко объявить неправильным убийство и воровство; требуется гораздо более высокий уровень нравственного воображения, чтобы предупредить о последствиях брошенной в сердцах уничижительной фразы или невыполнения супружеских обязанностей.
б) Нравственная атмосфера
Христианство никогда не возражало против создания нравственной атмосферы, в которой люди могли указывать на недостатки друг друга и признавать, что есть возможности для самоулучшения.
И не видя особых различий между взрослыми и детьми, христианство никогда не останавливалось перед тем, чтобы предложить своим последователям эквиваленты звездных таблиц, которые направляли бы их в нужном направлении. Один из наиболее известных примеров можно увидеть в Падуе под сводчатым кирпичным потолком капеллы Скровеньи.
Поделиться книгой: