Испытание

— Майрам, захвати, — расщедрившись, кивнул на детину Волкодав и завел мотор.

Детина оценивающе посмотрел в сторону Майрама, снисходительно хлопнул дверцей, процедил сквозь зубы женщине:

— Ладно, считай, что повезло тебе… Приблизившись к «Крошке», он попытался оттиснуть в сторону торговку, но теперь и она решилась кутнуть:

— Дьявол с ними, с восьмьюдесятью копейками!

— Опоздала, бабка, — оттолкнул ее кошелку детина и, тиснув в середку женщину с черной сумкой, уселся в машину.

Но бабка была давно уже приучена к базарному духу соперничества. Не уступить! Ни за что не уступить! — так и было написано на ее лице, и она визгливо закричала:

— Моя очередь была, моя!

— Раз уступил, теперь — тебе?! — возмутился детина и тут же показал себя эрудитом. — Международный год женщин уже отчалил!

— А мы можем потесниться, — заявила женщина с сумочкой, — если товарищ водитель не возражает…

Вот она и выдала одной фразой свою профессию — и по тону, и по обращению явно учительница.

«Товарищ водитель» молча пожал плечами, решив, что ее худенькую фигурку гаишникам и днем с огнем не заметить. А Увидят, можно и поспорить: десятилетний мальчуган — и тот пошире ее будет…

Учительница скрылась меж детиной и толстячком. Ее седая голова выглядывала между их плечами, сверкая строгими очками…

…«Крошка» мчала во всю прыть. Майраму на этой трассе знакомы каждый поворот, каждая выбоина. Освободите трассу от машин, и Майрам даст сто против одного, что проедет от Беслана до Орджоникидзе с закрытыми глазами. А если будет в духе, то и обратно. Для таксиста хорошее настроение — верное средство от аварий. В душе Майрама духовой оркестр выводил краковяк. Да и как иначе? Все получилось как по маслу. Рядом девушка-красавица, о которой он не в силах был не мечтать. И он фантазировал, поглядывая в зеркальце, в котором отражались ее лоб и глаза. А пухлые губы, подбородок с ямочкой посредине не были видны. Надо при случае незаметно поправить зеркальце. А пока любовался ее глазами. И как он осмелился обратиться к ней? Обычно таких не затрагивал. Смотрят на брата-таксиста свысока. А может, и нет. Вполне вероятно, что Майраму это кажется. Попытаться, что ли? Заговорю! Только дам ей немного привыкнуть к себе.

Майрам вел «Крошку», небрежно положив правую руку на руль, а левую выставив в окошко. Ему казалось, что он похож на актера кино, вот только фамилию его не запомнил. Из итальянцев он. Женщин вокруг него! И все убиваются, страдают по нему. Он тоже так водил машину — одной рукой. Это Майрам у него перенял. И руки у них похожие — загорелые и мускулистые, с крепкими пальцами, а кожа покрыта черными до синевы волосами. Люди не замечают, как часто используют образы из кинофильмов, как подражают Тихонову. И не подозревают, как легко позволили кино войти в их жизнь, в их привычки, будни, мысли… Тот актер сейчас завладел Майрамом. Итальянец не стал бы медлить, смело положил бы руку на плечо девушке…

Майрам зажмурился, представив себе, как он выглядел бы в такой позе. Мечта! На ее белых и тонких плечах смуглая сильная рука настоящего мужчины. Промчаться бы так, в небрежной позе, привычно обнимая девушку с ямочкой на подбородке — одну из роя красавиц, которые убиваются по его любви — мимо Ильи, Волкодава, Володи, Стукова, остальных ребят, — то-то было бы разговоров да завистливых взглядов. Они смотрели бы ему вслед, а он мчался, не замечая, и девушка в чулках-сапожках прижималась бы щекой к небрежно свисавшей с ее плеча волосатой руке, не сводя с Майрама радостных глаз.

Нежные пальчики ее он явственно ощущал на своей руке, твердо державшей баранку…

…«Крошка» обгоняла одну машину за другой. Дорога бросалась на Майрама, чтоб в последний момент пугливо нырнуть под машину. Он тихо насвистывал. Пассажиры молчали. Они не успеют разговориться. Вот если бы ехали часик-второй… А сейчас не успеют привыкнуть друг к другу — и приехали. Они слушали свист Майрама и не догадывались, что везет их не он, а итальянец, и на шее у него повисла девушка с удивительно тонкими и нежными коленями, и вся она точно из картинки, что шоферы любят цеплять над окошком… Вот она приложила пальчики к губам Майрама…

— В Сочи работники таксопарка по совместительству и гиды, — подал голос очкарик. — Нет, им за это не платят, они сами добровольно пропагандируют исторические места своего края. Едешь, а они обращают твое внимание на достопримечательности.

Майрам посмотрел в зеркальце. Так и есть: лицо очкарика сияло, он явно хотел произвести впечатление на девушку. Ах ты, старый хрыч! И она хороша — косит на него взглядом. Майрам, конечно, знал, что в их городе, старом и милом Владикавказе, побывали и Пушкин, и Лермонтов, и Толстой, и тот, кто написал про графа Монте-Кристо, и еще многие известные люди. Но где они останавливались? Сколько лет прошло, как учительница рассказывала…

Девушка глянула на Майрама. На ее губах играла усмешка. Чему она так? Детина в окошко глядел, но и по затылку видно, что и он ждал… Чего они от Майрама хотят? Ждете? Ну, хорошо же…

Майрам откашлялся, махнул влево расслабленной кистью руки и заговорил неестественным, как у экскурсоводов, голосом:

— Граждане пассажиры, бросьте взгляд на этот перекресток дорог… Он знаменит тем… — и на время умолк…

Очкарик победоносно посмотрел на девушку сквозь золотые очки, мол, видали, проняло… Детина с интересом сверлил Майраму затылок. Учительница терпеливо ждала. Лишь бабенка клевала носом в свою кошелку.

— Так вот, этот перекресток знаменит тем, — продолжил таксист, — что в прошлом году здесь перевернулось такси. Все насмерть. Невредимым остался лишь таксист.

Очкарик ошарашено заморгал глазами. Детина, приняв сообщение всерьез, в скорбной мине вытянул лицо. Девушка недоуменно повернулась к таксисту, но Майрам, сдержав улыбку, смотрел сурово.

— И поворот, что вы видите, еще тот! — продолжал он. — Здесь такси… с четырьмя пассажирами врезалось в кран. Все в лепешку. Живым остался только таксист.

Глаза очкарика с подозрительной лихорадочностью забегали из стороны в сторону. Он попытался было заглянуть таксисту в лицо, но Майрам был непроницаем, ну точь-в-точь Штирлиц в кабинете Мюллера. Пришла его пора. Майрам резко нажал на педали. Завизжали тормоза. Очкарик бульдожьей хваткой вцепился в переднее сиденье. Ага, нашел-таки твою слабинку, старый хрыч! Довольный Майрам моргнул девушке. Она отвернулась. Но моргание заметил детина и, поняв игру, засмеялся, ткнув пальцем в очкарика.

— А сейчас мы приближаемся к самому опасному повороту во всей стране! Здесь что ни день — авария. И вчера такси и самосвал… Лоб в лоб… Все насмерть, живым остался…

— Таксист? — нахмурила брови девушка.

— Шофер самосвала, — парировал Майрам. — И случилось это вот здесь…

Майрам круто завернул «Крошку». Ее стон заставил очкарика пригнуться. Всех шарахнуло в сторону. Торговка мелко закрестилась. Детина глухо хохотнул. Взгляды Майрама и девушки столкнулись в зеркальце. Она не смеялась. Таксист вновь рванул «Крошку», заворачивая за угол… Очкарик стоически пытался скрыть охватившее его беспокойство. Он был явно из числа тех, у кого воображение здорово развито. Другой еще только подумает о том, что может случиться, если вдруг… — а этот уже явственно себе представляет все вплоть до траурных звуков Шопена…

— Я вас всех довезу до места, — пообещал Майрам и добавил: — Не беспокойтесь, моя очередь на аварию еще не наступила. Мне Сослан, брат мой, подсчитал. Сперва он выяснил, сколько в нашем городе машин, затем, сколько аварий происходит в день, разделил количество шоферов на число аварий, и выяснилось, что я могу совершить аварию через шесть месяцев и три дня. А у меня с предыдущего столкновения прошло всего пять месяцев с хвостиком…

— По науке выбирать вас, таксистов, надо, — забасил детина, — целее будем.

Майрам вновь вошел в роль итальянца: одна рука — на баранке, вторая выставлена навстречу ветерку. Ветви деревьев, выстроившихся по обе стороны дороги, казалось, опрокидывались на кузов машины. «Крошка» стремительно приближалась к выросшим в степи домам.

Отчаянный вопль вырвал Майрама из грез. Руки его инстинктивно вцепились в баранку, ноги сами нажали на тормоза. Он покосился на девушку. Испуганная и трепещущая, вся изогнувшись, она прильнула к самой двери. Щитом выставила перед собой ладонь. Мини-юбка встопорщилась, оголив колени — сознание зафиксировало это, хотя внимание было приковано к тому, что делали руки и ноги, приводя в действие тормоза, прижимая «Крошку» к самой обочине дороги. К визгу шин присоединился хохот детины. Майрам оглянулся и все понял: из кошелки бабки вытянул шею гусь и, нацелившись в яркие бусинки на шее девушки, клюнул…

Торговка затолкала голову гуся в корзину, а учительница для верности накрыла ее мешковиной. Детина развеселился не на шутку. Девушка провела ладонью по шее, упрекнула торговку:

— Чего же гусей в такси возите?

— Впервой что ль гусыня тебя щиплет? — насмешливо спросила торговка.

Девушка опасливо покосилась на корзинку, и по ее лицу нетрудно было догадаться, что до сегодняшнего случая она знать не знала, что гуси могут щипаться.

— Она его только за столом чуяла, — залился смехом детина, — когда гусь на тарелочке, в стриптизном виде! — и оборвал свой хохот: — Скотинку-то на базар, бабуль? Почем отдашь?

— «Бабуль», — обидевшись, передразнила она его, — у меня муженек помоложе тебя будет…

— Хо-хо-хо, — забасил детина, — как попался он тебе? Чем заарканила?

Девушка заметила взгляд Майрама, цепляющийся за ее колени, торопливо прикрыла их юбкой и зло посмотрела на него.

Майрам лишь на минуту отвернулся, а когда вновь поднял голову, то увидел вблизи себя встречную «Волгу», мчащуюся на такой скорости, будто она не подвластна всевышнему. Он крутанул баранку вправо… Поздно!

Глухой удар потряс «Крошку». Она вильнула в сторону. Руки вцепились в взбесившийся руль, ноги вжались в тормоза. «Крошка» с трудом устояла, не перевернулась. Майрам не успел вылезть из своей машины, как на него коршуном налетел собственник встречной «Волги».

— Глаза у тебя есть? — сунул он ладонь к его лицу, не догадываясь, что нос является гордостью Майрама и задеть его никому не рекомендуется даже ненароком. — И кто тебя посадил на такси? Кто тебе доверил руль?!

Майрам терпеливо выслушал его, выполз из «Крошки», обошел ее в сопровождении детины, охающей торговки и очкарика — девушка и учительница не вышли из машины, потрогал развороченный бок, зачем-то понюхал отвалившуюся жестянку: убедился, что дело плачевно. А над ухом жужжал торжествующий при виде его страданий собственник:

— Видал?! А что еще с моей натворил?! Пойди посмотри! Что делать? Они направились к машине собственника, возле которой стояла насмерть перепуганная молодуха и растерянно рассматривала изуродованную свою гордость, свею любовь, свое богатство — личную «Волгу»… Собственник махнул рукой на видневшийся вдали поселок и приказал молодухе:

— Беги к поселку. Звони в ГАИ.

— Откуда, милый? — растерянно спросила она.

— А я знаю?! — вскипел он. — Из магазина, аптеки, школы… Что там у них еще есть?! Пусть гаишники быстро направляются сюда да лишат прав этого голубчика!

— Бегу, милый! — молодуха засеменила к поселку. Майраму было не до женских прелестей, но привычка есть привычка — заставила посмотреть ей вслед: он не только оценил ее мелькающие ножки, но и убедился, что и у красавиц при определенных обстоятельствах может быть повышенная скорость передвижения. Майрам прошелся по трассе, присел на корточки, высматривая следы шин, и присвистнул: сомнения не было — «Крошку» занесло на противоположную сторону дороги. Виноват он, Майрам! Следовало действовать, пока не заявятся гаишники. Но как избежать заслуженной кары? Размышлять мешал собственник, который внимательно наблюдал за его реакцией и злорадствовал:

— Ремонт моей рубчиков в пятьсот обойдется! Да столько же на свою ухлопаешь!

Виноват Майрам. Это хорошо понимал собственник, это дошло и до пассажиров.

— Убедился? — кричал во весь голос собственник. — Поле вой ты гнал. Куда спешил? Мог и нас угробить, и сам с копыт!

Собственник уже представлял себе сцену похорон и то, как ежемесячно с Майрама станут удерживать энную сумму. Таксист ни разу не видел, чтоб так радовались аварии. Майрама так и подмывало отбрить его. Но как? Переть против фактов: И тут его осенило… Перво-наперво надо было усыпить бдительность недруга.

Майрам вздохнул, проникновенно и кротко произнес, глядя в небо:

— Живы остались — это главное, — покачав головой, направился к своей машине.

— Если бы я не вывернул, всем нам точно — каюк! — догоняя его, тараторил собственник, одновременно обращаясь и к детине, и к очкарику.

— Ой, ой, ой, что было?! — крестилась торговка. — Чудом остались живы, чудом!

У Майрама всегда есть про запас бутылочка. Естественно, коньяка. Армянского. Извлек он его из тайничка. А следом и лимончик. Выловил из багажника две рюмочки. Наполнил обе. Обратите внимание — обе! Одну подал собственнику, вторую поднял сам, объявил тост:

— Выпьем за то, что живы остались! А собственник — с рюмкой в руках! — все исповедовался:

— У меня не было аварий. И по своей вине никогда не влип бы!.. Вижу мчишься — аж внутри оборвалось.

Майрам чокнулся, дружески посоветовал:

— Пей. Коньяк успокаивает.

— Хорошее средство, — очень даже к месту поддакнул детина.

— Да-да, надо успокоиться, — согласился пострадавший и опрокинул коньяк в рот. — Легко пошла!

Еще бы! Даровая. Первоклассный коньячок, армянский. Успокаивающий и одновременно бодрящий. Как было отказаться?! Майрам соболезнующе проследил, как он глотнул коньяк, и, когда рюмка опорожнилась, скорбно улыбнулся. — Хорошо! — провозгласил собственник и вдруг увидел, что таксист переливает коньяк из своей рюмки опять в бутылку. — А сам чего? — и посоветовал: — Выпей.

Бедняжка, он еще не подозревал, какую шутку сыграл Майрам с ним. Тут на его глазах таксист внезапно преобразился. Это уже не был наивный паренек — пред очи пострадавшего предстал хозяин, сердитый, обремененный бесчисленными заботами о большой семье. — В дороге не пью, — коротко обрезал Майрам недруга и, пряча бутылку и рюмки в багажник, тоскливо зевнул. — Скорее бы ГАИ прибыла!

— Прав могут лишить, — напомнил собственник, не догадываясь о коварстве таксиста, — не боишься?

Майрам опять деликатно зевнул и, не глядя на него, процедил сквозь зубы:

— А чего бояться? Приедут — определят, кто из нас был пьян.

Собственник сперва остолбенел, затем пальцем ткнул сперва на багажник «Крошки», в котором исчезла бутылка, потом Себе в рот, затем вскинул вверх руки, показал на таксиста Поочередно детине, очкарику, торговке, замахнулся на Майрама, схватился за голову, стал бить в отчаянии руками о бедра, соорудил комбинацию из трех пальцев, — и все это без единого слова, жадно ловя воздух… Закончилась эта чертовщина тем, что он безнадежно махнул рукой и отправился на своей машине восвояси. Метрах в тридцати от печального места голос его, наконец, прорезался, и он прокричал в окошко фразу, которую Майрам, естественно, не слышал из-за шума мотора. Впрочем, она была ясна и без слов. Таксист соболезнующе смотрел вслед машине, которая, виляя из стороны в сторону, рывками двигалась по трассе, пытаясь догнать длинноногую молодуху.

— Ловко! — подморгнув Майраму, хохотнул детина.

— А как же мы? — заволновалась торговка. — На чем доедем?

— Довезу, — оборвал ее таксист, — садитесь…

Очкарик с явным интересом поглядывал на Майрама.

…Таксист резко надавил на тормоза — ему прямо в глаза злорадно смеялось красное око светофора. Вчера еще его здесь не было. Ну и орудовцы! Ну и сноровка! Строителям за ними не угнаться. Дом еще без стекол, а шоферам уже предупреждение: будьте настороже! Уж как контролируют каждый шаг водителей! Чем таксист не сын царя, того самого, последнего? У дитяти кровь не свертывалась, от царапин мог отдать концы, — вот царь и приставил к нему с десяток нянь да дядюшек. Сделай царевич шаг, — все его под руки подхватывают: не упал бы! Сберегли-таки. Царевича сберегли, а трон тю-тю. За что судьба его такой напастью наградила? За прегрешения всех Романовых?

Светофоров все больше и больше — и аварий больше, потому как водительские права суют кому попало — вот за баранкой, сплошь и рядом видишь пижонов.

Майрам глянул на часы. Так и есть: вместо двенадцати минут — его нормы от Беслана до Орджоникидзе — двадцать пять минут. И еще сколько потеряешь. «Быстрее из Беслана до города добраться, чем в самом городе две улицы пересечь. И все из-за светофоров. Теперь и этот новенький будет из души жилы тянуть… Ну, вот, наконец-то!»

Очкарик крутил головой по сторонам, выпуклые глаза всматривались в здания, площади, памятники…

…Чтобы вызвать всеобщее внимание к себе, женщине достаточно взбить прическу высотой в полметра, мужчине — в летнюю жару напялить на себя желтый галстук шириной в те же полметра. Ну, а таксист становится героем дня, когда попадает в аварию…

Майрам двигался по улицам города на тишайшей скорости, потому как кузов «Крошки» от малейшего толчка мог развалиться. Правое крыло свешивалось до самой земли, точь-в-точь как подбитое крыло петуха. Майрам даже подумал, не поэтому и крыло машины так назвали. Он ехал, и все — взрослые и дети, спешащие и вольношатающиеся, пешеходы и обуздавшие транспорт, — в общем, все, кому в этот час посчастливилось оказаться на его пути, пялили глаза на «Крошку» и на таксиста. В них любопытство, сочувствие и злорадство: «Носит их, словно бешеных, по улицам! Попался, наконец, голубчик!» И радуются, небось, такие, что не с ними случилось. Строг народ к лихачам. Попробуй найди человека, который не пользуется транспортом и кому хочется угодить в дорожное происшествие?! Лихачу совершить аварию при таком интенсивном движении — раз чихнуть. Один человек зазевается, а пострадать могут десятки. Знает это народ и глазеет на разбитую машину, приценивается к пробоинам, стремясь угадать, чем завершилась авария…

…Майрам доставил очкарика к гостинице. Детина подал ему чемодан. Рассчитываясь, очкарик кивнул на развороченный бок машины и спросил таксиста:

— А как же насчет теории вероятности?

— А как же насчет рацпредложений? — отпарировал Майрам.

…У базара сошла торговка. Когда проезжали улицу Кирова, девушка кивнула на переулок: — Мне сюда.

— Ремонт улицы, — не согласился таксист. — Отвезем граждан и с той стороны подъедем к вашему дому.

Детина понимающе осклабился. Удивительно проницательный тип! Таких надо почаще бить. Вылезая из машины, он обдал Майрама басом:

— А здорово ты с этим хлюпиком… Про аварии-то… Ха-ха-ха! — и заговорщически кивнул на девушку: — Прыг-скок!

Таких надо каждый день бить…

Майрам возвратился на улицу Кирова и как ни в чем не бывало свернул в тот самый переулок, на который десять минут назад указывала ему девушка.

— Туда нельзя, улица перерыта, — напомнила она Майраму, и он не понял, насмешка или веселость прозвучали в ее голосе.

— Была на ремонте, — согласился он, — три года назад.

Майрам вдруг оробел. Слов не стало. Знал: надо забросать словами, а не мог. Давнее, почти позабытое чувство охватило его. Не знал, чего в нем больше — доверия, нежности, отчаянной робости? Точно во сне видел счастье. Не что-то конкретное, а большое, голубое, всеохватывающее счастье. И еще — взял бы он на руки это неземное создание и отнес бы… Куда? Сам не знал точно, но далеко-далеко от того, что окружало его, что было в нем, с чем Майрам не мог распрощаться, но что ненавидел в себе. Отнес бы туда, где никого нет, где бы она никогда не услышала ни одного грубого слова, где все — и земля, и камни, и небо, и дождь, и снег — ласкали бы ее. Где были бы только она и он. Майрам чувствовал в себе силу, которая помогла бы заменить ей всех и вся! Она жила в нем! Он все мог! Ради нее, этой незнакомки. Все! Все забыть! Всех забыть!

Майрам боялся выдать себя. Ему и хотелось, чтобы она поняла его состояние, и в то же время он пытался скрыть его. Парень упорно отворачивался в сторону. «Нет! Нет!» — сопротивлялось в нем где-то в подсознании прошлое. Оно взывало к нему, оно напоминало о себе, предостерегало, умоляло Майрама не поддаваться этому чувству. «Все, все они одинаковые!» — кричало оно ему…

— Куда бы нам сегодня вечерком сходить? — услышал Майрам свой голос. И честное слово, вопрос вырвался помимо его желания. Голос выбросил из него совсем не те слова, что были в нем, совсем не то, что жило в нем, что его грело, что Майрам хотел бы высказать этой девушке… Он опять вошел в роль. В роль этого проклятого актера, который никогда ни в чем не сомневался и шел к цели напрямик. Майрам попытался остановиться, но слова были сказаны, итальянец вытеснил его, изничтожил… Но зато как он сам ожил, как взбодрился!

— Что-о?! — услышал Майрам и почувствовал, как у нее даже дыхание перехватило от негодования.

Ему стало стыдно, он хотел поскорее возвратиться на исходные позиции, заново начать разговор. Майрам чувствовал, с какой невероятной силой ненавидит себя. Но что он мог сделать, если в нем жили два человека, и один из них всегда брал верх?

— Не мешает нам в кино сходить… — он не знал, куда во дят таких девушек. — В ресторан заглянем…