Там высоко, у райских врат...

От автора:

За время конкурсных прений у меня состоялоь несколько в определенном смысле судьбоносных разговоров. Итогом этих не всегда легких, но очень важных и дорогих моему сердцу бесед, стало мое адресное посвящение. Я посвящаю этот рассказ Дарье Волковой, человеку глубоких чувств и больших противоречий. Человеку который дорог мне несмотря на всю нашу непохожесть, любовь к разным книгам и преданность разным людям. Потому что любовь, это не только падение, но еще и полет. И именно об этом моя печальная, но обреченная на счастливый финал история.  От Пончика, Медвежонку на добрую память!

Юлия Рокко

Там высоко, у райских врат...

Напрасно люди думают, что ангелы – легкокрылые создания милосердия и света. Что существуют они в сферах недостижимых, небесных и взирают оттуда на нас, неразумных грешников, наблюдая и оберегая от горестей и бед.

Все это не так.

Ангелы – беспощадные стражи невидимого мира. Мира, где нет смерти, нет сомнений, а есть лишь Воля Творца и нерушимый порядок служения. Этот мир прекрасен и пуст. Совершенный антипод тому миру, что ужасен и полон. Миру, где живем мы – смертные, глупо мечтающие о красоте и покое утерянного Рая.

Напрасно люди думают, что, приняв крещение, становятся причастны к тайнам мироздания, и священный свет Божественной благодати снисходит на их утомленные души. Что встают за их спиной, подобно могучему воинству, крылатые хранители, разя нечистого грозным словом и огненным мечом.

Все это неправда.

Они стоят за нашей спиной, но не чтобы спасти, а чтобы покарать, ибо для этого и были созданы и этим живут в бессмертии и величии. Ангелы выше зла, но не нарекайте их добром. Они чужды людских представлений о справедливости, и те из них, кто хотя бы единожды проявил к нам снисхождение, носят клеймо отступника. Но даже они рано или поздно возвращаются в ряды бесстрастных братьев своих, а после приходят к нам, чтобы искупить свой проступок.

Любить ангела – святотатство. Любить ангела – преступление. Любить ангела – приговор. Небо никогда не простит тебе подобной дерзости.

Я и не прошу прощения. Я примирилась с тем, что желаю невозможного, так же как примирилась с тем, что никогда не перестану звать Тебя, надеясь, что однажды вера моя разрушит вакуум вокруг твоего бессмертного сердца, и ты услышишь мой зов.

Рай

Там высоко, у райских врат.

Тех самых, проклятых

И обагренных кровью.

Надежно затворенных на века

И взятых приступом

Отвергнутой любовью.

Люцифер взмахнул ослепительно сияющим двуручником, отсекая голову несуществующему чудовищу. Брызнувшая из обрубка кровь, не успев коснуться тренировочной арены, превратилась в туман. Сама же туша обратилась пенным облаком и через мгновение бесследно растаяла.

Архангел приготовился материализовать нового монстра, но голос Альтаира его остановил.

– Скоро она вспомнит о тебе.

Люцифер развернулся, попутно сложив расправленные во время боя черные, точно деготь, крылья.

– Ты уверен?

– Да. Понадобилось семь воплощений.

– Слишком скоро...

Альтаир пожал плечами.

– Она очень хочет помнить. К тому же она сильна. Ей многое открыто.

– Ты же знаешь, просто желать – недостаточно. С момента изгнания люди отрезаны от источника.

– Да, но не все. Некоторым удается восстановить связь с ним. – Альтаир усмехнулся, – Издержки «свободы воли».

– Значит, она пробудилась... – Голос Люцифера был задумчив.

– Да. Способность прорицать вновь возвращается к ней. Но в ее мире больше нет учителей, способных обучить ее. Она воплощает свои предчувствия в стихах. – Альтаир процитировал.

Я не прошу, знаю навек, это напрасная мука.

Ты – глас небес, я – человек, и между нами разлука.

Так для чего я тебя жду и замираю на крае?

Вверх, в небеса, лети, воронье, прямо к вратам его Рая.

– И это еще не все. – В газах вестника промелькнуло странное напряжение.

Люцифер не стал утруждать себя вопросом, лишь выжидающе посмотрел на брата.

– Иди к Вратам и сам увидишь...

Люцифер послушно переместился к границе Эдема, уверенный, что Альтаир последует за ним.

– Вороны?! – поразился архангел.

– Она написала эти строки три дня назад. С тех пор они здесь. – Сообщил вестник. – Время от времени птицы срываются вниз и гибнут. Их кровь... она не исчезает.

Люцифер потрясенно взирал на стаю черных птиц, с заунывным криком парящих у заповедных врат.

– Она замужем, у нее сын. Как может она так тосковать по тому, чего никогда ни знала?

Архангелу не полагалось знать о судьбе этой смертной. Таковой была часть его искупления. Но сейчас, потрясенный увиденным, он не стал скрывать, что хотя бы раз в пару столетий его внутренний взор навещал ее. Он и сам не понимал, откуда появлялась эта потребность. Милосердный Создатель очистил его от тяжести свершенного проступка, и Люцифер вновь мог служить Ему в радостном свете Его величия. Но иногда архангел просто закрывал глаза... Ему даже не требовалось прилагать усилий, чтобы отыскать то особое сияние, которое источала ее душа. Когда он позволял себе смотреть на мир смертных, прежде всего архангел всегда видел ее.

Он смахнул с сознания пепел воспоминаний и обратился к брату.

– Ты пришел сообщить мне Его волю?

– Да. – Подтвердил Альтаир – Вороны, они должны исчезнуть.

– Я должен уничтожить птиц?

– Все не так просто. Серафимы пытались изгнать их, но те всегда появляются вновь. Их порождает ее боль и вера.

– И злость. – Добавил Люцифер.

– Злу нет пути в наши чертоги.

Люцифер скупо усмехнулся:

– Поверь мне, она зла.

– В любом случае она попирает устоит. Это недопустимо.

– Разумеется. Так что же Он ожидает от меня?

– Вам дозволено встретиться.

Люцифер непроизвольно вздрогнул.

– Это испытание. Ты должен быть тверд. – Альтаир с сочувствием посмотрел на одного из самых древних и могущественных архангелов престола.

– Если она такая же, как я помню, то она не послушает меня.

– Тогда у вас будет семь дней, а после, если смертная станет упорствовать в своей ереси, ты проводишь ее в чистилище, и там она будет гореть в пламени забвения, покуда не утратит эту преступную тягу к тебе.

Люцифер призвал в свою душу покой, теперь он был мудр и умел противиться искушениям бренного мира.

– Да будет так.

На грани сна

Там высоко ристалище пусто,

И воинство небесное застыло,

Следя, как пожирает воронье

Свет негасимого светила!

Я еще не успела задремать, как вдруг мне привиделся мужчина. Его образ был так реален, что я даже потерла глаза, желая убедиться, что веки мои закрыты, и этот умопомрачительный красавец – просто образ утомленного сознания. Однако его появление неожиданно сильно взволновало меня. Сердце загнанно загромыхало где-то в горле, и я, стараясь его усмирить, сделала пару медленных вдохов и выдохов.

Под боком тихо сопел муж. Сынишка умиротворенно спал в детской. Я же теперь лежала без сна, таращась в оклеенный белыми обоями потолок, внезапно припомнив, что покрывающий бумажное полотно объемный рисунок носит название «Версаль». Затем мысли привычным образом понеслись в сторону назревшего ремонта, на который как всегда не было денег, затем перешли на мелочные споры с многочисленной родней, и мною вновь овладела безысходная тоска и тревожное ощущение, что я заперта в западне удушающе нелепого существования. Я думала обо всем этом, не решаясь закрыть глаза, словно от столь простого действия могло случиться что-то страшное или непоправимое.

– Это глупо. – Прошептала я в пустоту и, сдаваясь накопившейся усталости, опустила веки.

 ***

 Сон пришел мгновенно, глубокий и тяжелый. Что-то внутри меня билось в припадке странной истерики, и я недоумевала, захваченная дурным предчувствием, что же являлось виной столь бурной реакции?

Все затопила пустота. Но пустота была иной, вовсе не такой, как мне всегда представлялось вечное и безмолвное Нечто. Она была ослепительно белой, хотя сознание мое ожидало увидеть некий безграничный космос безликий и ледяной. Здесь же я не ощущала ничего – ни жары, ни холода, ни духоты, ни освежающей прохлады. Все заливал неприятный белый свет. Не было ни потолка, ни пола, хотя некая сила тяготения все же ощущалась. А может быть, это просто мой разум защищал меня от досадного помешательства. И в этой жуткой белой пустоте существовала единственная точка опоры. Мужчина. Светловолосый, с ног до головы закованный в черные одежды. Никогда бы не подумала, что чей-то траурный наряд мог так меня обрадовать. Я зацепилась за него взглядом, как корабельный якорь за илистое дно, и двинулась к нему. Шла я очень долго. Передвигаться в этой бесцветной пустыне было сложно, она, словно гигантский невидимый насос, выкачивала все силы. Хотелось спать. Никогда прежде я не испытывала столь сильного желания лечь и подремать ... во сне.

Чем ближе я подходила, тем ярче ощущала чувство непонятного родства. Тревожное ликование буквально пропитало мое сознание, когда до мужчины осталось меньше метра. Он стоял, повернувшись ко мне спиной. Высокий и напряженный. Руки сами потянулись к нему.

Мужчина обернулся.

Я заплакала. Слезы полились из такой запредельной глубины, они были так горьки и удушающи, что я обессилено опустилась на колени, вцепившись озябшими пальцами в его одежду. Я не могла понять, отчего плачу, счастье и горе смешались в разъедающий нервы токсичный коктейль, растворяющий незримые вечные печати и я, наконец-то, вспомнила...

Раскаленными письменами утраченного языка Его имя было выжжено на всех оболочках моей бессмертной души. Люцифер. Архангел. Предводитель небесного воинства, однажды павший, испытав запретную сладость телесной близости со смертной. И не просто смертной, язычницей, возжигающей ритуальные костры в каменном святилище и славящей диким танцем величие своей порочной богини.

Я всегда верила в Бога. К нему тянулся каждый атом моего наивного существа, порождавшего в стенах старинных церквей слезы очищения и светлое желание петь. Мне чудилось, что, если я сумею верно сложить слова, придать им правильное звучание и ритм, Бог услышит меня. Тогда, наконец-то, я постигну ту неуловимую истину, обрету то заповедное знание, которое от рождения ускользало от меня. Если бы я могла передать, как мучительно жить, осознавая, что внутри тебя живет некая бесконечно важная тайна, а ты никак не можешь ухватиться за нее, извлечь из темных вод омута памяти.

Мне казалось, что я вижу сон, странный и завораживающий, но теперь, когда воспоминания тысячью хрупких нитей проложили мост между мной сегодняшней и той, которой я была прежде, той счастливой, но обреченной, однажды познавшей сокрушительную страсть величественного архангела, я с ужасающей ясностью осознала, что случилось нечто невозможное, и лишь потому спустя столько столетий нам дозволили встретиться вновь.

С памятью пришел гнев. На самом деле он всегда медленно тлел во мне, практически лишенный кислорода, но теперь, выпущенный на волю, расправил кожистые крылья и парил надо мной, пробуждая желать воздаяния и мести.

Я вспомнила, как они пришли за мной на закате. Не для того чтобы своими пылающими мечами прогнать подступающую к городу тьму, а чтобы ввергнуть в нее меня. Ангелы, крылатые, закованные в сияющие латы. Их было двое. Они увели меня из дома в безлунную ночь, вынудив оставить беспомощную престарелую мать, которую вскоре после моего ухода призвала стылая могила.

Так меня и не стало.

Мой ангел не спас меня.

А после пришла пустота.

Я не видела его века. Я даже не помнила о нем. Лишь ненасытный червь забытых воспоминаний безжалостно точил душу, и я никогда-никогда не знала покоя.

– Люк... – прошептала я и запрокинула голову, еще не зная, что прочту в глубине темных и блестящих, словно гудроновые кляксы, глаз.

– Никто не зовет меня так. – Ответил Люцифер, и голос его был ровен.

Я не услышала в нем сожаления. Тоска об утраченном показалась невыносимой. Я попыталась встать с колен, но ноги налились тяжестью и не слушались.

Когда-то очень давно он отрекся от меня. Не знаю, когда именно это случилось, возможно, когда его браться пришли за мной, он уже приносил покаяние своему Создателю. Возможно, вскоре после моей смерти в той другой, давно истаявшей без следа жизни, возможно, спустя столетия, бессильный что-то изменить, он с трудом, но исцелился от той болезни, что носила мое имя. Так или иначе, но роковые слова слетели с его губ. Я хотела бы сказать, что простила его. Но отголосок неуемной боли все еще сверлил сознание, не позволяя до конца принять факт свершившегося предательства.

В понимании подобных ему, поступок архангела лишь вернул все на круги своя, но жители небес никогда не мыслили, как люди и уж тем более не могли постичь надежд и чаяний смертной женщины.