Фамарь. Без покрывала

— Кажется, Вирсавия в этом сражении одержала победу, — сказала Акса. — Но это будет повторяться снова и снова, — добавила она мрачно.

Фамарь улыбнулась и с легким сердцем вернулась к своей работе.

— На каждый день достаточно тревог, Акса. Я не хочу мучить себя мыслями о завтрашних.

— Фамарь! — Из дома вышла Вирсавия. — Если у тебя есть время для пустой болтовни, то его хватит и на то, чтобы убрать этот беспорядок!

Повернувшись, она промаршировала в дом.

— Она рассчитывает, что ты устранишь следы погрома, который они устроили в доме, — сказала Акса с ненавистью.

— Тише, ты навлечешь на нас еще больше неприятностей.

Вирсавия появилась снова.

— Пусть работу в саду заканчивает Акса. Я хочу, чтобы ты сейчас же была в доме!

Она скрылась за дверью.

По полу Фамарь ходила с большой осторожностью, чтобы не наступить на черепки, валявшиеся тут и там. Вирсавия сидела, угрюмо уставившись на сломанный ткацкий станок. Присев на корточки, Фамарь начала собирать осколки кувшина в складки своего шерстяного покрывала.

— Надеюсь, Иуда будет доволен скандалом, который он устроил, — сердито проговорила Вирсавия. — Он думал, что жена смягчит нрав Ира!

Она свирепо посмотрела на Фамарь, как если бы та была виновата во всем, что случилось.

— Ир стал хуже, чем был когда-либо! Ты сделала моего сына не добрее, а злее!

Фамарь сдерживала слезы и не оправдывалась.

Ворча проклятия, Вирсавия дотронулась до ткацкого станка. Увидев, что рукоятка сломана, а нитки, из которых она ткала ковер, перепутаны, она закрыла лицо руками и зарыдала.

Фамарь была смущена таким взрывом чувств. Она много раз видела, как Вирсавия разражается горькими слезами. Когда это случилось впервые, она подошла к свекрови и попыталась утешить ее, но получила от нее звонкую пощечину и упреки за причиненное ею огорчение. Теперь Фамарь стояла в сторонке, отведя взгляд.

Неужели Вирсавия была слепа и не понимала, что она сделала со своей семьей? Она постоянно натравливала сына на отца и отца на сына. Она спорила с Иудой по любому поводу на глазах у сыновей, уча их быть непокорными и следовать собственным желаниям, а не тому, что служило ко благу всей семьи. Неудивительно, что ее свекровь так несчастна! И с ней несчастными были все.

— Иуда хочет, чтобы Ир заботился об овцах. — Вирсавия подергала за детали станка, еще больше испортив его. — Знаешь, почему? Потому что мой муж не может находиться больше года вдали от своего отца! Он должен сходить к нему и посмотреть, что делает этот жалкий старик. Ты понаблюдай за ним, когда он вернется домой. Он будет размышлять целыми днями. Он ни с кем не желает разговаривать. Он не хочет есть. Потом он будет пить и говорить те же самые глупости, которые говорит всякий раз, когда повидается с Иаковом.

Она стала гримасничать, передразнивая мужа: «Рука Божия на мне!»

Фамарь подняла голову и взглянула на нее.

Вирсавия встала и начала расхаживать взад-вперед.

— Как человек может быть таким глупым — верить в Бога, Которого нет?

— А может быть, Он есть?

Вирсавия бросила на нее недобрый взгляд.

— Тогда где он? У этого Бога есть храм, в котором Он живет, и священники, которые служат Ему? У Него нет даже шатра! — Она гордо вздернула подбородок. — Он не похож на ханаанских богов. — Она подошла к своей комнате и настежь распахнула дверь. — Он не похож на этих богов. — Она с благоговением протянула руку в сторону своего терафима[1]. — Ты не можешь видеть Его. — Она опустила руку на изваяние. — Ты не можешь прикоснуться к Нему. А эти боги разжигают в нас страсти и делают нашу землю плодородной, а наших женщин плодовитыми. — Ее глаза холодно блеснули. — Возможно, если бы ты с большим почтением относилась к ним, то не была бы до сих пор с пустой утробой.

Фамарь почувствовала жало, но на этот раз она не позволила ему проникнуть глубоко.

— Разве Бог Иуды не разрушил Содом и Гоморру?

Вирсавия иронически заметила:

— Да, кое-кто так говорит, но я не верю этому.

Она плотно закрыла дверь в свой дом, как если бы эти слова могли навлечь на него несчастье, затем обернулась и хмуро взглянула на Фамарь.

— Ты хотела бы воспитать своих сыновей так, чтобы они поклонялись Богу, который разрушает города?

— Если Иуда захочет этого.

— Иуда, — сказала Вирсавия и встряхнула головой. — Ты когда-нибудь видела, чтобы мой муж поклонялся Богу своих отцов? Я никогда не видела этого. Так почему его сыновья или я должны поклоняться Ему? Ты будешь воспитывать своих сынов в согласии с той религией, которую выберет Ир. Я никогда не преклонялась перед невидимым Богом. Я ни разу не изменяла ханаанским богам и тебе советую тоже быть верной им. Если только ты знаешь, что служит к твоему же благу…

В словах свекрови слышалась угроза.

Вирсавия села на мягкую подстилку возле стены и холодно улыбнулась.

— Иру не понравится, если он узнает, что ты хоть изредка задумываешься о поклонении еврейскому Богу. — Ее глаза сузились. — Я считаю, что все наши беды из-за тебя.

Фамарь знала, что ее ожидает. Когда домой вернется Ир, Вирсавия заявит о духовном бунте в семье. Ей нравилось быть зачинщицей скандалов.

Фамарь очень захотелось бросить черепки на земляной пол и сказать свекрови, что та разрушает семью собственными руками, но она подавила гнев и продолжала свою работу, зная, что Вирсавия наблюдает за ней.

— Боги благословили меня тремя прекрасными сыновьями, и я воспитала их в страхе пред ними, как бы это сделала любая добрая мать.

«Своенравными сыновьями, которые работают даже меньше, чем ты», — хотела сказать Фамарь, но удержала свой язык. В войне со свекровью она не смогла бы одержать победу.

Вирсавия наклонилась и подняла перевернутый поднос, вмещающий одну гроздь винограда. И тут же снова опустила его.

— Тебе следовало бы почаще молиться Астарте и приносить Ваалу более щедрые жертвы. Тогда они, может быть, отверзли бы твою утробу.

Фамарь подняла голову.

— Я знаю об Астарте и Ваале. Мои отец и мать отдали старшую сестру служить жрицей в храме в Фамне.

Она не добавила, что никогда не могла принять веру своих родителей и что жалеет свою старшую сестру больше всех женщин. Однажды, когда они были на празднике в Фамне, она увидела, как ее сестра на алтарном возвышении предавалась мерзкому разврату со жрецом. Подразумевалось, что этот ритуал будит Ваала и возвращает на землю весну, однако все увиденное вызвало у Фамари отвращение и страх, которые еще более усилили возбуждение толпы, наблюдавшей эту сцену. Фамарь подалась к выходу, нырнула за угол и убежала. Она бежала, не останавливаясь, до тех пор, пока не оказалась за пределами Фамны. Она укрылась в саду среди олив и оставалась там до вечера, где ее и нашла мать.

— Ты недостаточно благочестива, — чопорно заявила Вирсавия.

«Да, недостаточно», — сказала себе Фамарь. Она знала, что никогда не сможет быть благочестивой, если не уверует в Бога. Боги для нее были лишены всякого смысла. Все ее попытки молиться им наполняли ее странным чувством отвращения и стыда.

Вирсавия встала и подошла к своему ткацкому станку. Она достаточно успокоилась, чтобы начать приводить в порядок перепутанные нити.

— Если бы ты была истинно верующей, ты бы уже носила ребенка. — Она мельком взглянула на Фамарь, стараясь оценить, какое впечатление произвели на нее эти нечестивые слова. — По-видимому, боги разгневались на тебя, да?

— Возможно, — уступила Фамарь, с болью сознавая свою вину.

Терафимы Вирсавии были не чем иным, как глиняными, каменными и деревянными истуканами. В отличие от Вирсавии, Фамарь не могла принять их и поклоняться им так же ревностно, как она. О, Фамарь произносила молитвы, которые от нее ожидали, но слова их были лишены силы и смысла. Они не трогали сердце и не убеждали разум.

Если ханаанские боги так сильны, то почему они не спасли и не защитили жителей Содома и Гоморры? Несомненно, дюжина богов должна быть сильнее, чем один Бог, если только они истинные боги.

Но они были всего лишь камнем, деревом и глиной, обработанными человеческими руками!

Пожалуй, они не истинные боги.

Сердце Фамари бунтовало. Мир вокруг нее — небеса, земля, ветра и дожди — говорил, что существует Некто. Может быть, Бог Иуды и есть этот Некто? Щит от врагов. Убежище в бурю. Более того, крепость… О, как она хотела это знать. Однако она не осмеливалась спрашивать.

Какое она имела право надоедать Иуде своими вопросами, особенно когда было так много другого, что беспокоило его?

Когда-нибудь, возможно, у нее будет время и возможность спросить его о Боге.

Фамарь ждала и надеялась увидеть какой-нибудь знак того, во что Иуда верит и как поклоняется.

* * *

Иуда и Ир возвратились через пять дней. Еще до того, как они вошли в дом, Фамарь услышала их спор.

Вирсавия тоже услышала его и тяжело вздохнула.

— Сходи подои козу, Фамарь, и скажи своей кормилице, чтобы она испекла хлеб. Может быть, если мужчины поедят, они будут в лучшем настроении.

Когда Фамарь вернулась с кувшином свежего козьего молока, Иуда полулежал на мягких подушках. Он закрыл глаза, но Фамарь видела, что он не спит. Лицо его было напряжено, Вирсавия сидела рядом, свирепо глядя на мужа. Она, вероятно, снова рассердила его, и он сделал лучшее, что мог, — отгородился от нее.

— Пять дней, Иуда, пять дней. Ты должен был так долго оставаться там?

— Ты могла бы пойти туда вместе со мной.

— И что бы я там делала? Слушала жен твоих братьев? Что у меня с ними общего? И с твоей матерью мы так непохожи!

Она хныкала и жаловалась, как капризный ребенок.

Фамарь предложила Иру молоко.

— Вина, — сказал он и сделал резкое движение рукой, явно находясь в мрачном настроении. — Я хочу вина!

— А я буду пить молоко, — сказал Иуда, и его глаза открылись ровно настолько, чтобы взглянуть на Фамарь.

Вирсавия подняла голову:

— Эй! Дай мне молоко. Я буду служить своему мужу, а ты ухаживай за моим сыном.

Взяв кувшин, она отлила немного молока в чашу, сунула ее Иуде и поставила кувшин недалеко от него, чтобы в следующий раз он сам смог себя обслужить.

Когда Фамарь вернулась с вином для Ира, Вирсавия все еще изводила Иуду.

— Какая польза от того, что ты повидал своего отца, Иуда? Что-нибудь изменилось? Ты всегда возвращаешься домой несчастным. Пусть Иаков оплакивает свою вторую жену и сына. Забудь о нем. Каждый раз, когда, навестив его, ты приходишь домой, ты делаешь мою жизнь ужасной!

— Я не оставлю отца, — сказал Иуда и стиснул зубы.

— Почему? Он тебя оставил. Жаль, что старик все не умирает и не избавляет всех нас…

— Хватит! — закричал Иуда.

Фамарь видела, что не гнев, а боль заставила его закричать. С искаженным лицом он запустил руки в волосы и зачесал их назад.

— Хотя бы раз, Вирсавия, попридержи свой язык! — Он поднял голову и свирепо посмотрел на нее. — А еще лучше, оставь меня!

— Как ты можешь разговаривать со мной с такой злобой? — Она сердито заплакала. — Я мать твоих сыновей. Трех сыновей!

— Трех никудышных сыновей.

Прищурившись, Иуда холодно взглянул на Ира.

У Фамари упало сердце. Она боялась, что Иуда скажет ему то, что приведет Ира в раздражение. В присутствии отца ее муж сдержится, но потом всю злость сорвет на ней.

Вирсавия продолжала говорить, пока Фамарь не захотелось закричать ей, чтобы она остановилась, чтобы ушла, чтобы имела хоть крупицу здравого смысла. К счастью, Вирсавия стремительно вышла, и в комнате воцарилась тишина.

Фамарь осталась одна, чтобы служить обоим мужчинам. Напряженная атмосфера в комнате пугала ее. Она снова наполнила чашу Ира вином. Он осушил ее и протянул жене. Прежде чем наполнить ее опять, Фамарь бросила на Иуду быстрый взгляд. Ир хмуро посмотрел на нее, а затем на отца.

— Следующие пять дней за стадами могут посмотреть Онан и Шела. Я собираюсь навестить своих друзей.

Иуда медленно поднял голову и взглянул на сына:

— Ты?

Голос был тихий, взгляд тяжелый.

Ир изменил тон. Он заглянул в свою чашу и осушил ее.

— Конечно, с твоего позволения.

Иуда пристально посмотрел на Фамарь и отвел взгляд.

— Иди. Но не устраивай скандала на этот раз.

На щеке Ира дернулся мускул:

— Я никогда не начинаю скандалы.

— Конечно, нет, — насмешливо проговорил Иуда.

Ир встал и приблизился к Фамари. Она инстинктивно подалась назад, но он крепко схватил ее за руку и притянул к себе:

— Я буду скучать по тебе, моя прелесть.