Поэмы
Руслан и Людмила
Ревнивец? Разбойник? Садист? Хулиган? В упор из нагана системы "наган" в подъезде на улице Мира убита Смирнова Людмила. Убийца с клеймом: у него на руках наколоты сердце и птица. Убийца на воле, убийца в бегах!.. Товарищи, схватим убийцу! В телевизоре дама, голубая, как храм, обращается к мамам и сынам-дочерям: задержите бандита! задержите бандита! задержите бандита уголовного вида! Он типичный острожник, он себе на уме, он и вас уничтожит, если встретит во тьме... То не во поле чистом, ах, цветочный пожар, то дружинников триста оцепляют базар. То не ветер взвывает да ломает кусты, – генерал на "Волжанке" объезжает посты. А на улице Мира – сорок два патруля. Под убийцей Людмилы запылает земля! ...Пока беготня да гудки, да звонки... А сердце мое укрупняет шаги. Достойная тема, трагедия века. Как кажется просто – убить человека. Ревнивец? Разбойник? Садист? Хулиган? И где-то достал настоящий наган... Убийца на воле, Людмила в раю. И следствие нужную ищет статью. Дружинники ищут по черным подвалам, и нету покоя седым генералам. Весь город взбодрился торчком на дыбы, мерещатся людям кресты и гробы. Мерещатся звезды, часы именные, – за то, что убийцу узнаешь в лицо. И весело чакнут браслеты стальные, и скрипнет разбойной судьбы колесо... Задержите бандита! Задержите бандита! Опознайте бандита уголовного вида! У того у бандюги разрисованы руки, а надбровные дуги, ах, надбровные дуги,- будто пара калканов, беспощадно тугих... У пещерных мужланов не бывало таких. Это ж сам питекантроп распоследнего сорта! Атавизмом дремучим этот черт осиян! И откуда берется уголовная морда среди наших красивых молодых россиян? Лейтенанты лихие все бумажки подшили, и уже на убийцу проливается свет... Загадали загадку электронной машине, и машина дает искрометный ответ: "А преступник типичный, и характер не крут, знает песни и труд, но бывает и странным..." "Извините, машина, ну а как же зовут?" "А Людмила его называла Русланом... Только он не такой, как рисует молва. Ведь молва не всегда выбирает слова. Этот черный подонок белолиц и пригож, и прическа под солнцем отливает, как рожь. И надбровные дуги, как у добрых людей... Восемнадцати лет этот страшный злодей. Мы здесь строим догадки, а злодей в этот миг заявился к Людмиле и к могиле приник. Он двадцатому веку не уступит Людмилу, и себя не уступит для судейских утех... Слышишь – выстрел оттуда? Поспеши на могилу, там Руслан и Людмила обвенчались навек". ...Проиграла машина – тили-бом и там-там, и рванула дружина по Русланьим следам... И загадки не стало, мир, покой да уют, – и уже с пьедесталов гитаристы поют: "Гитара, придумай мне горе, красивое горе... На камушки плещется море, зеленое море... Вы послушайте песнь, в каждом доме ведь есть, в каждом доме – такая история... Вот жили на улице Мира Руслан и Людмила... Людмила Руслана любила, отважно любила... Но злодейка-судьба – граммофона труба – им пластинку разлуки включила. И утром небритые дяди, что в пьянках погрязли, Людмилу уводят в детсадик, а Руслана – в детясли... Ах, как плачет Руслан, – та-ра-рам, та-ра-рам – так звенит их разбитое счастье... Людмила идет чуть живая, от слез чуть живая... Захлопнутся двери трамвая, как доска гробовая... И – вокруг тишина, лишь звенит, как струна, под трамваем дорожка прямая..." Вечная тема
Без ведома сердца задумал поэму
и пробую вырвать у вечности тему...
"Друг!" – нет ответа. "Мама!" – молчанье. "Брат!" – только эхо ответит печально. "Русь!" – нет ответа. "Ночь!" – нет ответа... Все без меня гениально воспето. Все отрицается внутренним басом: "Молодость?" – прочь! "Ненависть?" – нет!.. Капитулянтским просительным глазом цепко рифмую слова из газет: "Пленум горкома" – с детства знакомо... "Выше надои!" – что-то святое... "Парень из Братска" – с орденом лацкан... *** Насильно-торжественно сердце качну глаголом седьмого спряженья. Как в лучших газетах, поэму начну с международного положенья: Вот Боннский завод продает водород – для бомб в производстве кустарном... Вот заяц забрался ко льву в огород, угрохав полсотни жандармов... Церковники лижут пластмассовый крест и снова шельмуют Коперника... К любому поэту – приставлен Дантес, любой городишко – грядущая Герника... Ах, Герника, Герника, ночь над тобой – холодная тьма без просвета... И ты беззащитна, как город любой... Но только... Но только не этот... Какой же "не этот"?.. (Сквозь джунгли-слова крадусь к трепыхнувшейся теме...). Но только не этот, который – Москва! Единственный в звездной системе! Мы любим Москву, и Москву сбережем и в громе, и в пламени рыжем... Мы любим – и точка! Вопрос разрешен. За что? Разберемся пониже... *** Как страшно наткнуться на вечную тему: а вдруг не найду золотые слова... Без ведома сердца задумал поэму, но дрогнуло сердце при слове "Москва". И мысли уже начинают искрить, и падает искорка в душу... Начну говорить, говорить, говорить... С л у ш а й... * * * Нет милее мне пейза́жа, чем Москва – столица наша. Нет сильнее пейзажа́, чем вода синей ножа. Я над Яузой вишу – в дополненье к пейзажу́... Москвичей святые лики – вернисажищем живым... Что ни встречный, то великий или будет таковым! Постовой! и ты великий? Погляди в моё лицо: из Москвы меня не выкинь, как из песенки словцо. На Москве имеет место все, что в цвете и цвету... Вот кого-то ждет невеста, – подойду – и пропаду! Нас Москва моментом женит, лучше свах и прочих баб... ...Сбоку чапает священник: чап-чап-чап!.. Вот идет по-русски чинно, будто режет каравай – стенобитная машина по фамилии – трамвай. Прут артелью москвичата – Стеньки Разина внучата... Среднерусская порода, древнеатомный народ... Но в Москве не без урода, и смотрю – стоит урод. Мощным брюхом рубашечка вспучена, заграничный трещит ремешок. Как столица ему понаскучила!.. Прямо взял бы да снова поджёг!.. От души скажу – не для принципа: если он – москвич, я – провинция... Если он – бульдог, то дворняга я... А Россия – цветок, Москва – ягодка! В этой ягодке – витаминочка, может, Леночка, может, Ниночка. Просто девочка беспрозваиная... Ах, любовь ты моя безымянная!.. *** Я москвичку безымянную люблю. Только вспомню – и такое замелю... Был апрель еще не зелен, только желт... Шел Арбат, а может, я куда-то шел... Я дурил и подчирикивал птичкам, будто лет мне от двух до пяти... Вдруг – стоит, как разбойник, – москвичка на моем транссибирском пути. Беспощадно стоит, закатав рукава, целит в лоб чуть подкрашенным оком... Ах, Арбат, ты Арбат, ах, Москва, ты Москва!. Синий плащ да пружинистый локон!.. Я хочу и в этот миг, и столетие спустя вспоминать ваше N-ское имя... Из души страстя в рот и в уши свистя, к вам стихами выливаются тугими. Я москвичку безымянную люблю, тем апрелем вечно память тереблю... Я шепчу через сибирские снега, что она – моя толчковая нога. Помогает мне бросаться за светом через пошлостей смертельные рвы... Помогает и не знает об этом, потому что их, таких, пол-Москвы!.. Пол-Москвы, пол-Земли и пол-Космоса. Расскажу-ка еще об одной... Как стояла она, русокосая, к танцплощадке спиной... Я сибирский, а наша привычка – бить семеркой лихого туза... Потанцуем, столичная птичка?.. Мне понравились ваши глаза. Я жар-птиц не считаю и курами, но посмотрим, какая же вы... Я медвежьими выстелил шкурами путь от Омска до самой Москвы. Я приехал не в жмурки играть, я приехал Москву покорять! Буду самый читабельный в мире, буду бомба, а вы – мой фитиль... Ведь уже пионеры Сибири мне на бюст собирают утиль. Я зажгу в ваших гаснущих взорах новый пламень – всем старым назло... ...Танец кончился, кончился порох... И москвичку толпой унесло. Стой, не стой, не придёт, не дождёшь – москвичку на мякине не проведешь! *** Хороша веревка длинная, а беседа – откровенная... Хороша Москва старинная, еще лучше – современная. А стоит она разбросанно и просто, а Москва – она большущее село... Только камушки да храмушки, да звезды, да брусчатку от столетий повело. Ах, брусчатка-чешуя, далеко Сибирь моя, карандашик мой в Москве забутырил. У одних Москва в душе, у других душа в Москве, а у третьих – там и тут по квартире. У меня же нет квартиры ни в Москве и ни в Сибири. Путь-дорога неизвестная, и не ждет меня жена... Потому и путешествую, что квартира не нужна. *** Кругосветное дам по святым местам. На Ваганькове, у Есенина, выпью рюмочку во спасение... Новодевичье... Уж полночь миновала, фонари кого-то ищут в облаках... Вдохновением захвачен, как обвалом, я пристроился у Гоголя в ногах. И опять, опять Москва на каждой строчке! Хоть кого-нибудь на выручку зови... В сотый раз на фиолетовом листочке ей сказал о нержавеющей любви. Декламирую и тявкаю на звезды... Хоть бы пьяницу мне случай приволок... Но безлюдно... Лишь в кустах ядрено-росных бродит рыжий заблудившийся щенок. Кукарекаю, но что-то не светает... Тихим свистом поманю к себе щенка... Хоть ему стихотворенье прочитаю: на безденежье и пуговка – деньга. Да к тому же он не просто щенок... Это, граждане, московский щенок!.. Только как он оказался возле Гоголевых ног? Видно, так же, как и я, ищет чудные края. *** Я шагаю по Кремлю в историческом хмелю. Жутко-трепетных явлений я наследник и судья... Где когда-то шли олени, а потом взошло селенье, где летел цветочный веник Стеньке Разину в колени... Где шагал когда-то Ленин – здесь теперь шагаю я!.. Ну-ка, сбавь обороты, – вон за тем поворотом, ах, за тем поворотом я присел на хвосте! Выплывает царь-пушка... А калибр... Да чего там! Вы подобных калибров не найдете нигде. Удивляла живого и мертвого, всех славян и татар-бедолаг... Здесь характер Ивана Четвертого – показуха да медный кулак. И в общем-то, Грозный, с эпохой играя, домашних своих ну, совсем не берег... Вот сына угрохал... Статья сто вторая... Гласит – "до расстрела". Возможен и срок. Возле чуда-орудия я зевну во весь рот: Я, товарищи людие, в общем, мирный народ. Я не славлю дубину, автомат и централку[1], я кричу: "От штыков неуютна Земля!.." Вы поставьте к царь-пушке царь-бетономешалку, – правды истинной ради, равновесия для. *** Я шагаю, спускается вечер. Сердце грусть начинает кусать: если Пушкина где-нибудь встречу, что спросить и о чем рассказать? От шагов тишина не грубеет... Дай же бог сто эпох не грубеть!.. А царь-колокол ночью вспотеет, как немой, что пытается петь. Ах, Москва, – белоснежная книга, да жар-птичьи следы на снегу... Из Сибири к тебе каждый миг я все бегу, все бегу, все бегу... По стерне, по ромашкам да розам. Я, счастливый, аж до́ смерти рад... Все бегу, как собака за возом, как собака по кличке Пират... Не нужна мне любая награда – конура или хлеба кусок... Приласкай ты, столица, Пирата, хоть разок, хоть разок, хоть разок... 1972
Встречный
Повесть
Пусти, дурак! твое ли дело?
Тебе бы девки да вино...
Моя поэма перезрела –
пора к читателю давно.
Твоя звезда – в скорняжной сфере,
а ты в цензуру угадал...
Пусти, скотина! Шире двери!..
...Пардон, читатель, за скандал!
Не скрою радостные слезы:
твоя рука в моей руке...
Вот так всегда: шипы и розы,
но чаще – палкой по башке...
Я шел к тебе сквозь дождь и бури,
и сквозь Отчизны белый дым...
Читатель мой, давай покурим
и трезво Землю оглядим.
Молчит Земля, не слышно гула...
Не ждите третьей мировой...
Людей на стройку потянуло,
лишь кое-где – на мордобой.
Ракета вверх уходит рыбкой,
закат свернулся калачом...
Казах овец скликает скрипкой,
японец бреется мечом...
Сектанты молятся пропеллеру,
пасутся танки на лугу...
В пустыне – памятник Рокфеллеру
и рядом – бюстик Бальзаку...
В приливе творчества народы
сопят и делают дворцы...
Коней буденновской породы
молчком штампуют жеребцы...
Змея сверх плана брызжет яда...
Хирург над девочкой вспотел...
Все деловито, как и надо,
как бог велел, как Маркс хотел.
Бурлят Мадриды и Парижи,
Москва шагает сквозь тайгу...
Давайте спустимся пониже
и сядем прямо на лугу.
Мы небеса оставим богу,
отцепим крылья под горой,
и выйдем прямо на дорогу,
и первый встречный – наш герой.
1
Ковбойка, плащ, мешок заплечный,
глаза прозрачнее ручья...
Идет-бредет Алеша Встречный –
студент прохладного житья.
Летят автобусы, как птицы,
пугают Встречного гудком...
Откуда он, куда стремится?..
И почему идет пешком?..
Вот он взглянул себе под ноги,
окурок серенький схватил,
присел устало у дороги
и скорбно плечи опустил.
Такси несутся друг за другом,
нахально никелем блестят...
Легко поплыл над синим лугом
табачно-грустный аромат.
